Половинка

День когда все смогли выдохнуть настал так же неожиданно, как и день, когда мир объял ужас смертельной угрозы, сковав всё и всех. Легкий ветерок из окна немного колыхал полупрозрачные занавески, а снаружи наконец-то слышался детский смех. Открыть глаза было сложно, но когда Шото смог это сделать, его ослепила белизна больничных стен и свет из окна. События последних дней были стерты дурманом лекарств, что глушили боль в теле после пережитого, поэтому понять какой сейчас день и вообще что с ним произошло, было проблематично. – Шото? Он очнулся! – чей-то звонкий голос пронзает мозг неприятной вспышкой, но она меркнет сразу же, когда чувствуется чье-то тело, что прижималось к нему сбоку, – ты проснулся, о всемогущий, наконец-то! – Фуюми? – хрипит младший Тодороки, поворачивая голову к сестре, что ярко улыбалась и кивала, явно радуясь, что её узнали. Её некогда ровно подстриженные по плечи волосы сейчас были гараздо короче, еле закрывая уши, а на лице были пластыри, скрывая полученные раны, но её глаза были всё такими же яркими, как и улыбка, что не сползала с её губ. – Да, Шото, это я. Как ты себя чувствуешь? Я позову врача! – тарраторит девушка, тут же убегая из палаты. Значит, всё закончилось, раз он тут и на улице так спокойно, ярко и слышится лишь смех ребятишек? Шото с трудом содрал тело с кровати ближе к вечеру, еле перебирая ногами, крехтя от того, как сильно болели мыщцы и суставы от каждого шага. Ему нужно было проверить, убедиться в том, что кое-какие личности были в порядке. Первым в списке был Мидория, так как его палата была ближе всего к нему, и к которому его, к сожалению, не пустили, потому что тот был ещё в отключке, но перекинувшись парой слов с врачом, Шото кивает самому себе. Тот в порядке, жить будет. Отлично. – Господин Тодороки, я бы посоветовал вам вернуться в постель, ваше тело ещё не до конца восстановилось. Дайте себе отдых, – хмуро просит врач, а после переводит взгляд на кого-то. – Не переживайте, я прослежу, – хриплый голос Тойи раздаётся сзади и его рука тут же подхватывает под бок, помогая выровняться и немного расслабить ноющую спину, – пошли, герой. Тойя всегда появлялся неожиданно, понимал через чур хорошо, что нужно было Шото и поддерживал, хотя он больше подстёбывал, но всё равно был готов протянуть руку. Несмотря на натянутые отношения в семье, Тойя, как старший брат всегда старался помогать, даже если ушел из дома в раннем возрасте и практически отказывался от какого либо контакта с родителями, полагаясь лишь на самого себя. Но вот младшеньких он любил и помогал как мог, особенно он любил Шото. Любил подстрекать и выводить его из безэмоционального состояния, упиваясь его раздражением. – Спасибо, – хрипит Шото, уже передвигаясь с помощью поддержки брата, что вёл его в сторону нужной ему палаты. Шото краем уха слышал, что случилось с Бакуго, когда его грузили в вертолёт после боя и в тот момент ему хотелось наплевать на сходящее с ума от причуды тело, раны и сорваться к Кацуки. Но сознание покинуло его не позволив этого сделать. – Я слышал что он не так давно пришёл в себя после операции. Там сейчас Киришима и его родители. Пацан угарный конечно, – говорит старший Тодороки с усмешкой, сворачивая к нужной палате. Шото пытался сопоставить в голове, как Бакуго может быть угарным? Нет, он шутил конечно, и часто, но таким званием его было проблематично наградить. Правда, когда они зашли в палату, Шото сковали смешанные чувства. – Тодороки-кун! – радостно говорит Киришима, поворачиваясь к вошедшим с широкой улыбкой, восседая в кресле. Он был похож на мумию, замотанный с ног и почти до самых ушей в бинты, но его улыбка была всё той же широкой и яркой, – я не могу с Бакуго, это просто кошмар. Вид замотанного и почти что замурованного в бандажи, гипс, бинты и провода Кацуки напугал, но вот его расфокусированный взгляд и глуповатая улыбка, вызывали странные чувства. – А этот побитый... красавчик кто? – еле шевеля языком мямлит Кацуки, словно пьяный, и не важно, что никто из класса не пил алкоголь и никто не знал, как может выглядить пьяный Бакуго, но это выглядело именно так, – а можно.. нас...познакомить ? Шото непонимающе смотрит на Кацуки, краснея и хлопая глазами, пока Тойя на пару с Киришимой начинают ржать во весь голос. Блондин на этот шум морщится, кривя губы и после снова глянув на Шото, расплывается в глупой улыбке. – Господи, Кацуки, ты ж потом всех поубиваешь, – говорит Мицуки, смеясь с лица сына, который продолжал корчить странные рожи и непонимать, почему над ним смеются.

***

Они все вернулись в общажитие в разное время, и позже всех вернулся Кацуки, так как врачи упорно настаивали на более длительной реабилитации из-за полученных травм и беспокойства за его серце, по которому у них было уйма вопросов. Его это порядком бесило, но когда он первый раз встал и ощутил головокружение, как земля уходит из под ног, а сердце заходилось бешенным танцем от ходьбы или резких движений, сопротивляться не стал, хотя всё же не оставлял попытки какое-то время. Бакуго ждало много сюрпризив от его организма, которые не особо радовали, а лишь удручали и вгоняли в яму. Вырваться удалось спустя месяц, и то только потому что терпеть больничный режим было уже просто нереально. Его отпустили с условием, что он будет исправно принимать лекарства, не нагружать руку, делать легкие упражнения для восстановления, больше находится на свежем воздухе и беречь себя. Две недели после, Кацуки провёл в родительском доме, под чутким надзором матери, что бегала вокруг него как курица наседка, и в иной ситуации Кацуки бы рявкал на неё, но не в этой. Он помнил её слёзы, когда пришёл в себя в больнице первый раз, не понимая ровным счётом ничего, видя лишь заплаканое лицо женщины, что сжимала его руку и что-то лепетала сквозь слезы. А уже после какой-то подозрительный и смазанный провал в памяти, который больше казался бредовым сном. Как оказалось, это был не сон. – Баку-бро! Да харе! – вопит Киришима, уворачиваясь от летящего в него тапка, – ну ржачно же было! Я не удержался чтобы не заснять! Пышаший от злости блондин стоял уже со вторым тапком в левой руке, готовясь запульнуть в красноволосого и его. – Я тебе щас рожу об стенку размажу, хохотун сраный! – хрипит Кацуки, скалясь, но от совершения убийства и возможного сердечного приступа как у него, так и Эйджиро, его останавливает прохладная ладонь, что ложится на плечо, слегка сжимая сустав. – Успокойся, – голос Шото спокойный, ровный, но Кацуки уловил в них легкие ноты угрозы, намекающие на то, что если он не успокоится, будет не весело. – Тц... – Бакуго закатывает глаза и показательно кидает тапок на пол, втискивая в него ногу, всё же напоследок рявкая в сторону Киришимы, – но я с тобой ещё не закончил! Второй ему подкидывает проходящий мимо Мидория, который словил пролетевший через всю гостинную тапок, и не благодаря парня, Кацуки сует в него вторую ногу, агрессивно топая на кухню, шаркая ногами и ворча себе под нос. Киришима же выдыхает и благодарственно кивает Тодороки, что остался стоять на месте, скрестив руки на груди с легкой улыбкой на губах. Весь класс поддерживал друг друга и помогал по мере возможности, стараясь не оставлять никого в одиночестве. Кто-то уже был на финише выздоровления, а кто-то только шёл к нему, делая маленькие шаги и привыкая к изменениям в своём теле. Кацуки смирился с тем фактом, что его правая рука была практически бесполезна - болела и напоминала о себе постоянно. Хотя он мог сказать спасибо врачам за то, что она всё ещё при нём и подает признаки жизни. Он уже лучше чувствовал прикосновения к коже, моторика постепенно становилась всё лучше, но все равно не была идеальной, а вот про полноценные физические нагрузки и использование причуды, он мог забыть ещё как минимум на пол года. Чертов Шигараки, гори в аду, сволочь. Но самым сильным ударом по блондину стало то, что его слух оставлял желать лучшего. Когда он впервые пришёл в себя в больнице, сначала списал это на то, что не до конца пришёл в себя и его организм ещё не сложил весь пазл и отошёл от шока, и наркоза. Но лучше не стало, только ухудшилось через пару дней, что удручало. И било по самооценке. Он не потерял слух полностью, но со слов врача, из-за его причуды, что во время финальной битвы достигла своего пика, его барабанные перепонки просто не выдержали шума взрывов и его приговором стала тугоухость. Шанс, что через какое-то время всё восстановится был, но сказать наверняка было сложно, а пока что, у него появился новый аксессуар в виде слуховых аппаратов, что вернули ему возможность слышать мир полноценно, а не так, словно ему в уши залили воду и сверху заклеили скотчем. И это бесило его не на шутку. Кацуки рьяно отрицал факт того, что ему нужно будет носить их для комфортного существования, но когда он не мог разобрать спокойную речь и стал говорить громче положенного, так как даже себя слышал плохо, стало уже не до приреканий. Он со скрежетом зубов пришел к врачу в тот день, мямля себе что-то под нос и в итоге согласился носить эти недо-наушники. С их появлением ему стало значительно легче, хотя они доставляли дискомфорт какое-то время и к ним приходилось привыкать несколько дней. Но с какой-то стороны он нашел в этом плюсы, он мог спать и не переживать за то, что его чуткий сон будет чем-то или кем-то нарушен, но и минусы тоже были. Они с Шото встречались с конца первого года обучения, когда начиналась вся эта муть с лигой и остальными уродами. Хотя изначально это сложно было назвать отношениями, но, как после они выяснили в одном из их немногочисленных душевных диалогов, что всё таки остановятся на том, что официально будут парой. Сначала они скрывались ото всех, делая вид, что все как раньше, но чем дольше затягивалось всё это дерьмо с лигой, тем сильнее они притягивались друг к другу и переставали опираться на установки скрытности. На это не хватало попросту сил. Несмотря на то, что Бакуго стал пусть и немного спокойнее после пережитого и предосторожностью к ослабленному организму, его взрывной нрав никуда не ушел, он всё так же мог беситься и орать, но его главной контрой стал Тодороки, олицетворящий спокойтвие и терпение. А терпения с Бакуго иногда требовалось много, хотя иногда могло быть и наоборот. Узнав Тодороки поближе после того, как они вступили в отношения, Бакуго стал замечать его нрав с другой стороны и то, что двумордый на самом деле был довольно сварливым, просто замалчивал девяносто девять процентов своего негодования, но все равно оставался рациональным и рассудительным, предпочитая словам действия. Но его на вид всегда одинаково каменное и ничего не выражающее лицо, на самом деле имело свои отличия. По одному только изгибу бровей и небольшой морщинке между ними можно было оценить степеть недовольства Тодороки. Не сразу, но Бакуго научился считывать его эмоции и настроение. – Половинка, – зовет Кацуки, стоя у лифта с бутылкой воды в руке, почесывая волосы и взглядом указывает на лифт, когда Тодороки оборачивается на зов, как бы намекая на то, что пора уйти из этого балагана оруше-бегающих туда сюда однокласников. Бакуго не так давно отказался от привычных прозвищ "двумордый; придурок; идиота кусок", перейдя на непринужденное, спокойное, но мягкое - половинка. Изредка, если Кацуки сильно злился, он вспоминал истоки и обращался к тому по старинке, а ещё реже звал по фамилии или имени, это было вообще редкостью. – Момо, я потом занесу тебе ту книгу, – говорит Тодороки, получая в ответ от девушки кивок и мягкую улыбку, а после и прощается со всеми, уходя следом за блондином. Лифт скрывает их от лишних глаз, и тут можно было немного, но расслабиться. Тяжесть чужой головы падает на плече, а горячая ладонь обнимает и прижимает ближе, слегка сжимая мягкую ткань футболки и наровит забраться шервавыми ладонями под неё, щекоча прохладой горячую кожу. Да, Бакуго можно было сравнить с злой собакой, которая готова откусить протянутую руку, даже если в ней будет самый сочный кусок мяса, но на самом деле парень очень тактильным, требующий к себе внимание словно ребенок. Но для такого нужно было заслужить его доверие на все сто. К Тодороки он стал липнуть не сразу, постепенно позволяя привыкнуть тому, да и самому себе к тому, что действительно можно прикасаться и давать себе волю. – Я рад что ты наконец-то вернулся, – негромко говорит Шото тому в висок, носом уткнувшись в колючие волосы, мягко приобнимая в ответ. Для самого Тодороки проявлять какие-либо ответные действия в тактильном плане первое время было просто невыносимо трудно, потому что в его понимании объятья были чем-то странным и даже ненужным действием, которое не принесет тебе ровным счетом ничего. Поэтому он не сразу привык к тому, что его могут обнять со спины, взять за руку, положить голову на плече или положить руку на талию, осторожно поглаживая сквозь одежду. Так уж сложилось, с семьей не особо повезло. – Заткнись, – ворчит Кацуки в плече парня, но не отлипает от него, лишь сильнее вжимает носом в плече. В плохие дни ему особенно требовался контакт с кем-нибудь, в идеале с Тодороки. Только с Тодороки и не с кем больше, иначе другие рискуют получить порцию мата и нитроглицерина в лицо. Они оба знали, что сейчас им как никогда нужна поддержка друг друга, но оба были в этом просто пнями, которые в добавок не умеют правильно высказывать свои мысли и чувства. Так уж сложилось, что два вроде как, разных по характеру и темпераменту человека, имели общие приколы, с которыми вроде как нужно было что-то делать. Но не сейчас уж точно, когда-нибудь потом разберуться, сейчас их всё устраивает. Им хватало совместного просмотра каких-то сериалов или фильмов, разговоров о всякой херне, хотя больше говорил Кацуки, просвящая половинчатого во все сферы и шутки из дества, которые тот пропустил из-за строгого воспитания и вечного надзора со стороны отца. – Останься у меня сегодня, – отлипая от теплого плеча и парня в целом, просит Кацуки, выходя из лифта, всё так же шаркая пятками по полу. Ответ не нужен был, Кацуки знал, что Тодороки останется, что они уснут вместе, осторожно прижимаясь друг к другу, вслушиваясь в спокойное дыхание и биение сердца. – Обычно ты не просишь, – идя за блондином по пятам говорит Шото, следя за его походкой и взгляд невольно метнулся на правую руку, скрытую под плотной тканью бандажа, – как твоя рука? Бакуго ничего не отвечает, лишь фыркает и убирает правую ладонь в карман спортивок, прижимая её ближе к туловищу. Он тактично игнорирует обе фразы, строя из себя скалу и непроходимую стену, но внутри он явно раскалывался по кусочкам. Это было заметно, если присмотреться к напряженным и вздернутым немного ваерх плечам, а особенно если заглянуть в эти прекрасные алые глаза и присмотреться к его мимике. Но для Шото сейчас была открыта лишь широкая спина, поэтому нужно было довольствоваться лишь видом на напряжённые плечи и сгорбленную осанку. Уже в комнате они начинают несерьезный спор о том, что будут смотреть и будут ли вообще что-то смотреть. Но в итоге приходят к общему решению, спустя несколько минут шуточной ругани, что лучше лечь спать. Что Шото устал за день, разгребая завалы в комнате, что Бакуго, вернувшийся от родителей. Правда у обоих перед снов была своя небольшая рутина, которую нужно было обязательно выполнять, иначе будет плохо на утро. – Давай я, – подаёт голос Шото, усаживаясь в правой стороны от Кацуки, выхватывая из него рук тюбик с мазью. Его собственной участью стал приём таблеток, о составе которых он даже не задумывался. Тело не болело, кошмары мучали не так сильно и поврежденные суставы не так горели, а причуда стала куда стабильнее, поэтому можно было не париться. Бакуго, помимо приёма различных таблеток для сердца и кучи витаминов, мазал свежие шрамы какой-то мазью, выписанной врачами, чтобы кожа лучше восстанавливалась, да и для мышц было полезно воздействие витаминов и различных примесей в ней напрямую, – если сделаю больно, скажи. В ответ ему следует лишь недовольное ворчание, но практически сразу и кивок. Шото помогает снять бандаж с руки, откладывая его на край кровати, осторожно оглаживая покрытую шрамами кожу. Она была грубой, сухой и в местах, где были свежие шрамы немного выпуклой. Прохладную мазь Шото осторожно распределял по коже ровным слоем, начиная от запястий и медленно поднимался выше, стараясь сильно не давить пальцами и не перегревать собственные ладони. – Шото, – тихо зовёт его Кацуки, смотря куда-то в сторону, послушно держа руку немного навесу, чтобы гетерохрому было легче нанести мазь, а Шото замирает, смотря на того удивленно. Ему не послышалось? – сделай руку теплее, я хочу чувствовать твои пальцы, а не только прохладу этой ссаной мази. И Шото не может сдержать легкой улыбки, слегка повышая температуру ладоней, а после губами прижимается к одному из шрамов на плече, оставляя на коже легкий поцелуй. Кацуки на это немного дергается, поворачивая голову, смотря в разноцветные глаза. – Что ты..? – непонимающе говорит Кацуки, чуть сжимая пальцы в кулак и продолжает смотреть на Тодороки, что продолжал покрывать бледную кожу мягкими поцелуями, – прекрати. Бурчит Кацуки, снова отворачиваясь, пряча покрасневшие щеки. – Прости, – шепчет Шото, принимась снова наносить мазь на кожу, мягко массируя кожу. Пахла она, кстати, отвратительно, но раз Бакуго ей пользовался, значит она ему помогала. Поэтому эту специфическую "вонь" можно было потерпеть, – не горячо? – Нормально, – отвечает Кацуки, всё таки же смотря немного в сторону после действий Тодороки. Смущался Кацуки редко, но метко и это было очень забавно, потому что в такие моменты Кацуки становился чертовски милым, хотя если произнести в слух, за такое можно было и отхватить по полной. Спать они укладываются раньше запланированного, раскрыв балконную дверь настижь, включив маленький ночник в виде какого-то мультяшного персонажа в виде гриба на прекроватной тумбочке. Кацуки притащил его с собой из дома, яро утверждая, что ему это купила мама на днях, но Шото с улыбкой смотрел на немного потертый и пожелтевший от временем пластик, вставляя туда новые батарейки. Мягкий свет от этого светильника не давал погрузится во тьму полностью, расслабляя и освещая комнату совсем немного, словно маленький светлячок. Правда спать теперь приходилось по другому, не так как раньше. Им прешлось поменяться сторонами, чтобы рука Кацуки не была ни чем прижата или ненароком зажата туловищем, по другому парень просто просыпался от боли и того, что рука немела, отдавая неприятными покалываниями в области плеча. Поэтому Шото был вынужден спать около стены, а Бакуго в основном спал на животе, свесив руку с кровати или вытянув её вдоль туловища. И если захочется поговорить после того, как они улеглись в прохладную и мягкую кровать, нужно будет наклоняется к Кацуки ближе и головить чуть громче, потому что на ночь он снимал слуховые аппараты, боясь их потерять во сне или попросту сломать. От этого было немного грустно, потому что раньше перед сном они обсуждали всякую бредятину, рассуждая над различными вселенскими тайнами и заговорами, постепенно проваливаясь в сон. Хоть делали они это не так часто, но это немного, но вошло в привычку. Поэтому сейчас приходилось прижиматься к Кацуки ближе и говорить чуть громче, практически в самое ухо, чтобы парень мог разобрать, что ему говорят и не щурился, словно недовольный кот, которому наступили на хвост, из-за того что не слышал. – Чего не спишь? – хрипло спрашивает Кацуки, продрав глаза через минут сорок после того, как провалился в сон во время их разговора. Проснулся он от осторожных и мягких поглаживаний прохладных пальцев. – Не мог уснуть, – говорит Шото тому в щеку, мягко целуя около мочки, тут же слегка вздрагивая от чужого дыхания в собственное ухо, – спи дальше. – Сначала разбудил, теперь прогоняешь, – ворчит блондин, зевая и прижимает Шото ближе к себе, носом утыкаясь в мягкие волосы на двухцветной макушке, – сам спи, иначе опять будешь как овощь днём. Шото ничего не отвечает на ворчание парня, лишь прижимается ближе, закидывая руку на спину Кацуки и носом уткнувшись в его в плече, прикрывает глаза. Рядом с Бакуго было спокойно, даже если брать в учет то, что они могли начать спорить по поводу и без, могли начать мерится силой и у кого крепче нервы или терпение. Но сейчас оба были спокойны, старались быть ближе и чаще касаться друг друга, словно прикосновения могли залечить шрамы, выжженые клеймом на теле.

***

Просыпаться в долгожданный выходной после учёбы и тренеровок не хотелось, но мягкие поцелуи, тихий, хриплый шепот и мягкие прикосновения то к волосам, то к щекам вытягивали из сна. – Просыпайся давай, а то весь день проспишь, – уже более чётко слышит Шото, сразу же чувствуя теплые губы на скуле и пальцы на боках, что слегка сжимали сквозь футболку. – Ещё пять минут, – сонно мямлит Тодороки, переворачиваясь на спину и вытянув ноги, затяжно зевает. Открывать глаза не хотелось, хотелось продолжать нежится в чужих объятьях и не выныривать из этого приятного чувства. Ненадолго прояснившееся ото сна сознание почти сразу уплывает назад в приятную сонную дымку, оставляя незаконченными начатые мысли о том, как приятно и тепло от чужих прикосновений и хриплого шепота с утра. Кацуки всегда просыпался рано, даже если уснул ближе к утру, всё равно как штык просыпался не позже девяти утра, в то время как Шото всегда использовал возможность поспать подольше сполна. Бакуго готов был поклястья, что если Шото не трогать и не будить, он проспит весь день без зозрения совести, и проснется дай бог ближе к ужину, после которого сразу же ляжет спать снова. Кацуки часто подкалывал на эту тему и старался приучить Шото хоть к кому-то режиму, но даже несмотря на рассписание и треновки, гетерохром был ещё тем любителем поспать. – Уже одинадцать, – шепчет Кацуки в щеку Тодороки, накрывая кожу мягким поцелуем, а после перемящается к чужой шее, мягко прикусывая кожу. Подняв глаза и не увидев почти никакой реакции, кроме чуть сведенных к переносице бровей, хмыкает, – в твоих интереснах проснуться, половинка. Кацуки седлает бёдра Тодороки, уже увереннее припадая губами к теплой коже на шее, что всё еще пахла гелем для душа, отдавая легкой морозной свежестью с правой стороны. Шото рвано вдыхает, сводя брови к переносице сильнее, слегка напрягаясь всем телом и приоткрывает губы, словно намеревался что-то сказать, но лишь расслабляется, рвано выдыхая. Блондин на это усмехается, выпремляясь и задирает футболку Тодороки, оголяя стройное и подтянутое тело, усыпанное шрамами, расположение которых Бакуго знал уже наизусть. Растепанный после сна, расслабленый и такой спокойный сейчас Тодороки выглядел просто прекрасно. Бакуго ведет шершавыми ладонями по бледной коже, рисуя линии от боков до груди, с упоением наслаждаясь тем, как Тодороки сбегка выгибается на встречу прикосновениям и снова морщится. Его чувствительность поражала и дарила восторг до сих пор. – Предупреждаю в последний раз, – хрипит Кацуки, большими пальцами касаясь сосков, совсем невесомо, медленно водя подушечками пальцев по кругу. Шото сразу отзывается рваным вдохом, прикусывая губу и выгибаясь на встречу пальцам, приоткрывая глаза, смотря сонно, непонимающе, – с добрым утром, спящая красавица. Тодороки с просони всегда плохо соображал и долго просыпался, поэтому у Бакуго было в запасе ещё как минимум три минуты на то, чтобы нашкодить, пока гетерохром не придёт в себя и его не отпустит сон окончательно. Бакуго наклоняется вперед, сначала проводя языком по левому соску, а после обхватывает его губами, слегка всасывая и продолжая водить по ореолу языком. Тихое мычание в ответ льется как мед на душу, а легкая дрожь в чужом теле отдавала приятным жаром в собственном паху. Он чувствует как Тодороки немного напрягает бедра под ним и шарит ладонями по простыне, тяжело дыша и выгибаясь на встречу ласке. – Кацуки, – сонно мямлит Шото, хватаясь за плече парня, хотя попадает по нему не с первого раза. С самого утра его решили обласкать во всех смыслах, сначала объятями, мягкими поцелуями и прикосновениями, а после точными попаданиями стимулировали чувствительные точки. Вес на бедрах давил как нужно на пах, пробуждая утренний стояк в ускоренном режиме, а верткий язык, лягкие укусы и поцелуи разливались жаром в низу живота. – Не захочешь, остановишь, – шепчет Кацуки, отрываясь от набухшего из-за ласки соска с неприлично громким чмоком, сразу же опускаясь дорожкой влажных поцелуев до пупка, а после и доходит до края домашних шорт, подцепляя их зубами. Всё это время взглядом следя за эмоциями и реакцией половинчатого, стараясь поймать зрительный контакт. Всё ещё неясный взгляд Тодороки от пробуждения замутнялся сильнее, смешиваясь с пеленой нарастающего возбуждения, метался туда сюда, но почти все время глаза оставались закрытыми. Но Шото и не думал останавливать, не когда в ушах звенит от возбуждения, а тело отзывается на каждое прикосновение родных рук и губ. Он приподнимает бедра, позволяя приспустить с себя шорты вместе с бельем, словно завараженный наблюдает и как Бакуго сползает ниже к краю кровати, мягко разводя его бедра в стороны, придерживая под коленками. Щеки предательски краснеют, когда Бакуго прижимается губами к внутренней стороне бедра, оставляя легкий укус, а после наклоняется к паху, размашисто проходясь языком по члену, губами прихватывая головку, и от этого Шото выгибает дугой. – Ты..! – давит из себя Шото на выдохе, запрокидывая голову и закусывает губу в попытке сдержать рвущийся наружу стон. Он тянется рукой к голове Кацуки, вплетая пальцы в спутанные и непослушные светлые волосы, слегка сжимает пряди, переводя взгляд на парня, сидящего у него меж ног. В голове что-то щелкает, когда он натыкается на хищный прищур алых глаз, что пожирал и одновременно возбуждал то, что ещё не успело возбудиться. – Я? Что такое, половинка? – выпустив член изо рта, с самодоводьной улыбкой шепчет Кацуки, обхватывая член ладонью у основания, мягко сдавливая и плавно водя вверх-вниз, наблюдая за тем, как дрожит и выгибается Тодороки, пытаясь сдержать голос. – Не ожидал проснуться вот так, – шепчет Шото на выдохе, облизывая губы и закатывает глаза. Он не смог сдержать протяжный стон наслаждения, когда головки члена касается этот чертов язык, рисуя на чувствительной коже замысловатые узоры, от которых отъезжала крыша окончательно, –Кац... чёрт. Шото снова запрокидывает голову назад, не в силах держать зрительный контакт, сильнее сжимая волосы Кацуки, бедрами толкаясь в чужой рот глубже. Тело поддавалось и отзывалось на каждое прикосновение, отдавая разрядами тока вдоль позвоночника и волнами жара по всему телу. Кацуки во всех сферах деятельности старался выкладываться на все сто двадцать процентов, особенно когда был заинтересован и вовлечен в дело, особенно когда дело доходило до того, чтобы свести его половинку с ума. Довести до прыгающих перед глазами звёзд, дрожи в ногах и приятной пустоте в голове. Поэтому Шото всегда сходил с ума под парнем, извиваясь ужом и еле сдерживая голос, плавясь как мороженное на солнце, отдаваясь без остатка и отдавая ровно столько же. - Кацуки, погоди, – сквозь стон тянет гетерохром, когда Бакуго начинает брать глубже, втягивая щеки и разгоряченными, шершавыми ладонями оглаживает бока, а после медленно ведет по бедрам, царапая чувствительную кожу ногтями, сжимая их и не давая свести ноги. Удовольствие накатывает волнами и выводит из ровновесия, уснося остатки самообладания куда подальше. Чем сильнее Кацуки опускался ртом на член, тем больше звезд перед глазами ловил Тодороки, превращаясь в лужицу. Шото постепенно сам начал толкаться в рот Бакуго, задавая свой темп, сжимая его волосы и от этого несло ещё сильнее. Блондин всегда давал ему вести ситуацию и выбирать нужный темп, глубину, демонстрируя все плюсы отсутвия рвтоного рефлекса. Лишь язык и руки Кацуки не были во власти Тодороки, и они доливали масла в огонь. – Я... Кацуки, – почти скулит Шото через пару минут, стараясь оттянуть парня за светлые пряди, начиная дрожать и сильнее выгибаться от подступающего оргазма. Всё это было слишком, – стой, пожалуйста! Кацуки сопротивлялся и не даёт себя отодвинуть, перехватывая дрожащие ладони гетерохрома, прижимая их к матрасу. Он продолжает двигать головой в том темпе, который задал Тодороки, поглядывая на него сквозь челку, наслаждаясь тем, как Шото извивался и сдавливал его голову бёдрами, рефлекторно двигая тазом ему на встречу, постанывая сквозь сжатые в тонкую полоску губы. Короткий, но звонкий стон на несколько секунд оглушает, а горячая и вязкая сперма разливается теплом во рту, попадая в глотку. Кацуки тихо мычит и сглатывает с членом парня во рту, слегка закашливаясь, от чего Тодороки снова дергается, сжимая пальцы в кулаки и сильнее сдавливает голову Бакуго бедрами, выгибаясь дугой. Дрожь в теле Тодороки, его тяжелое и сбитое дыхание, ещё сильнее растрепанные двухцветные волосы, разбросанные по подушке и искусанные губы, и то, как он сжимал его бедрами - поистине прекрасный вид и ощущения. – Умница, – хрипло шепчет Кацуки, выпуская обмякший и влажный член изо рта, облизывая губы и оставляет мягкий поцелуй на животе Тодороки, чуть выше пупка, наблюдая за его ошарашенным и смущенным взглядом. – Ты с дубу рухнул? Зачем проглатил? – возмущается гетерохром, приподнимаясь на локтях, но тут же сжимает губы и краснеет сильнее, хотя куда уже больше, когда Кацуки открывает рот и высовывает язык, улыбаясь слишком похабно, – идиот. – Реагируешь так, будто в первый раз такое видишь, – хмыкает Бакуго, натянув на парня нижнее белье, всё ещё сидя в ногах Тодороки, продолжая улыбаться словно чеширский кот, наглаживая бедра. – Да ну тебя, – продолжает настаивать на своём Тодороки, чуть хмурясь на взгляд Кацуки, выражение лица которого говорило и читалось как «ты дебил?». – Половинка, мы вместе уже почти два года, я тебе не только отсасывал, но и лизал, трахал в разных позах и местах, ты думаешь... – ему не дают договорить, зажимая рот ладонью, резко повалив на спину, придавливая к матрасу. – Ещё слово и твой рот будет заморожен, – шипит смущенный Тодороки, сверля блодина взглядом. А Кацуки лишь усмехается в чужую ладонь, проводя по ней языком.

***

На кухне было привычно оживленно, кто-то готовил завтрак, кто-то уже сидел за общим столом, а кто-то восседал на диванах, что-то яро обсуждая. – О! Баку-бро, Тодороки-кун, доброе утро! – радостно говорит Киришима, махая руками со своей дебильной улыбкой на лице. Тодороки, всё ещё растрепанный и со смущенно-недовольным выражением лица, слишком громко топающий ногами по полу, лишь кивает, а слишком довольный Кацуки коротко машет в ответ, привычно шаркая ногами, плетется следом за половинчатым. – Вы опять из-за чего-то поспорили и дай угарадю, – говорит с умешкой Киришима, наблюдая как парочка проходит на кухню, – Бакуго оказался прав, да? Шибко довольная рожа у тебя, блондинка. – Завали пока не прибил, – рычит Кацуки, раскрывая холодильник, немного ёжась от хлынувшей на него прохлады. – Да ладно тебе! По вам двоим можно спокойно определять, насколько опасный уровень агрессии у тебя и как скоро кто-то отхватит люлей, – не унимается Эйджиро, поднося кружку к губам и после решает заткнуться, когда пересекается взглядом с Тодороки. – Не спорили мы, – бурчит гетерохром, открывая ящик, где хранились все чаи и другая приблуда для напитков, начиная рыться в куче разных коробок и пакетиков. – Уууу, – тянет Каминари с другого угла кухни, давя лыбу, с довольной улыбкой подводя итог своих мыслей, – а я понял. – Ты, Пикачу сраный, – хрипит Бакуго, выудив из холодильника нужные ему продукты в виде молока, яиц и пачки масла, – ебальник на ноль, пока язык не оторвал. Всем было уже привычно то, что эти двое были парой, но не единственной, в классе их было ещё как минимум две, поэтому обсуждали, слава богу, не только их. Но их союз был самым неожиданным поворотом событий в истории этого класса. Всем так же стало привычно, что на вечно каменном лице Тодороки стали появляться хоть какие-то эмоции на втором году обучения и теперь он не походил на фрика и зубрилу, которого волновали лишь результаты, да хорошие оценки. Пиком стал случай, когда Шото впервые разозлился по настоящему при всем классе, особенно это был шок для Бакуго, который до этого даже не подозревал о том, что ему может что-то такое в Тодороки понравится, точнее, что Тодороки так в целом умеет.

***

– Ты сделал что? – слышится где-то в общей комнате голос Тодороки, переходящий почти на крик, пронзающий легкую и непринужденную атмосферу уюта стальной интонацией и злобой в голосе. Киришима с Серо и Каминари перестают ржать с какого-то видео, где-то на дальнем диване вздрагивают девочки, даже Иида замирает на несколько секунд, оборачиваясь на звук, а у Кацуки, кажется, сейчас встанет от вида пышащего злобой Тодороки, что почти готов был орать на кого-то через телефон, сверкая легкими искрами пламенем в волосах. – Мне кажется Бакуго плохо на него влияет, – как можно осторожнее говорит Каминари, тут же получая смачный подзатыльник с порцией взрыва, сжимаясь и шипя, – эй! Тодороки стоял около окна со стороны лестницы, ведущий в женскую часть общежития, уже тише что-то шипя в трубку, но отрывки фраз всё равно доносились до навострившихся ушей однокласников. – Тойя, я тебя предам самым страшным пытками, ради всего святого!? – снова рявкает Тодороки, поднимая голову вверх и делает глубокий вдох, в попытке успокоится, – я же просил! Бакуго, как и все остальные смотрели в сторону Шото, что наворачивал круги по одной траектории, только все были напряжены из-за переживания и шока от того, что Тодороки умеет говорить так громко, да и ещё в такой тональности. А вот Кацуки кажется влюбился в того снова, точнее, полностью признал свои чувства в тот момент и послал все предрассудки далеко и надолго с концами. И у него точно встанет, если диалог не будет закончен в ближайшие тридцать секунд. Когда же Шото убрал телефон от уха и обернулся, все резко отвернулись от него и сделали вид, будто заняты. Только Кацуки смотрел на парня так, словно в нем боролось сразу несколько личностей. Адекватная, если такая вообще была и несильно адекватная. – Что? – раздраженно шипит Шото, сверкнув голубым глазом из под красной челки и уходит на кухню, оставляет за собой шлейф негатива. Воздух вокруг него можно было потрогать руками и при желании откусить с хрустом, словно сочное яблоко. Бакуго идёт следом за гетерохромом через несколько секунд, отойдя от состояния легкого шока и окрыленности от увиденно. Нужно было выяснить причину такой внезапной вспышки агрессии у этого почти безэмоционального парня, потому что это пусть и выглядело завораживающе и горячо в глазах Кацуки, случилось явно что-то не очень приятное. – Эй, половинка, – подходя к парню со спины, почти шёпотом говорит Кацуки, взглядом следя за движением напряженных плеч, осторожно укладывая руки на чужую талию, – ты чего так взорвался? Шото оборачивается на него, сильнее хмуря разноцветные брови и морщит нос, словно ему противно от чего-то, но быстро расслабляется, выдыхая, правда снова отворачивается к шкафичкам с чаем. – Неважно, – бурчит гетерохром, выуживая из ящика нужную ему упаковку с мятным чаем, выпутываясь из рук Кацуки, перемещаясь ближе к заварнику. А Бакуго словно кот следит за тем, снова подходя немного ближе. – Пиздишь, – фыркает Кацуки, бедром упираясь в столешницу, скрещивая руки на груди. Он продолжал следить взглядом за тем, как двигается Тодороки, нервно дергая за края упаковки чая, в попытках разорвать чертовку упаковку, – ты бы так не злился, будь это неважно. Ты даже на фестивале тогда не так завёлся, я впервые вижу такие эмоции от тебя. Бакуго подходит ещё ближе, рискуя всё таки нарушить зону комфорта парня ещё раз, выхватывая из холодных ладоней серебристую упаковку под недовольный взгляд половинки. – Не хочешь говорить щас, скажи потом, – бурчит Кацуки, вскрыв упаковку одним резким движением, но назад её не возвращает. Он уже успел запомнить в каких пропорциях и как именно Тодороки заваривает чай, особенно этот мятный, одной упаковки которого может хватить дай бог на неделю, – если твоему братку надо начистить рожу, только моргни. Шото морщится на эти слова и закусив щеку, отворачивается. Значит Кацуки попал в нужное место. От Тодороки уже не исходила та зловещая аура, она спадала и уступала место привычной безэмоциональности. – Он снова поругался с отцом и меня к этому приплели, – мямлит Шото куда-то в сторону, пока Бакуго вскидывает бровь, переводя взгляд с заварника на Тодороки. – А ты то там каким местом? – с искренним непонимаем начинает Кацуки, защелкивая крышку заварника и отставляет подальше от края, снова скрещивая руки на груди и поворачиваясь к тому полностью, – Тойя конечно крутой чувак. И не смотри на меня так, Половинка, ты знаешь в каком ключе я это говорю. Но он говнюк. Нет, он гандон! – Бакуго, хватит, – на выдохе просит Шото, сжимая пальцами переносицу, жмурясь так, словно боролся со слезами, но скорее пытался в голове сложить два плюс два или справится с головной болью. – Не прекращу пока ты не скажешь, что этот сраный пиро-бол сделал, – шикает Кацуки, уже начиная закипать, но пока держался от полноценного всплеска злости, – сейчас или позже, мне насрано. Но ты скажешь. – О нас он рассказал, – шепчет Шото, раскрывая глаза и смотрит куда-то в стену, где висел тупой постер с пожеланиеи приятно аппетита, пока у Бакуго отвисает челюсть и расширяются глаза от услышанного, – он приехал в родительсий дом, чтобы навестить сестру и маму, но старик начал старую шарманку и в итоге Тойя проболтался обо мне. О нас с тобой. – Он, блять, что? – хрипит Кацуки, но поднятая рука Шото заставляет заткнуться, сцепив зубы. – Он старался свести всё в шутку, но отец не глупый и видел нас с тобой не раз, что на войне, что стажировках и просто. В итоге Тойя отхватил за свои проёбы и возможно я отхвачу бонусом, – Шото комично показывает пальцами ковычки, снова начиная хмурится, – сказанул ему про нас. И там понеслось. Удивительно, что его всё ещё нет на пороге. – Да пусть только попробует. И не матерись, тебе не идет, – Кацуки отворачивается и прикусывает губу, хмурясь. Он пока не говорил Шото о том, что его мама пронюхала всё ещё до окончания войны и поддержала, даже на ужин приглосила, но пока что было рано и нужно было подготовить как себя, как и Тодороки. А теперь ещё и это, – и что ты предлагаешь делать? – Ничего, – Тодороки сдвигается с места, уходя за кружкой. Кацуки хлопает глазами, наклоняя голову с удивленным " а?", – я всё равно не прогнусь под его дудку. Мне плевать на его мнение, я люблю тебя и я хочу быть с тобой, даже если отец закатит скандал. Кацуки так и застывает, смотря на Тодороки, стоящим около столешницы с кружкой в руке, в светлом свитшоте и спортивках - по домашнему уютный, но с железной уверенностью в глазах и словах. Его слова врезаются в самое сердце и Кацуки кажется, что оно делает кульбит и вот вот пробьет грудную клетку, потому что он впервые услышал эти слова, сказанные напрямую, не завуалированно, не через прикосновения, а прямо в лоб. – Повтори, – тихо просит Кацуки, подходя к гетерохрому, стискивая в облятьях и носом вжимается в белобрысый весок, – скажи это ещё раз. Тодороки немного тушуется, чуть не роняет кружку, но обняв парня в ответ, лбом вжимается в плече. – Я люблю тебя, – шепчет Тодороки снова, уже не так уверенно, но с той же искренностью в словах. – И я тебя, половинка, – хрипит Кацуки, в следующую секунду впиваясь в губы Тодороки, сминая их не в привычно кусаче-требовательным поцелуем, а мягким, чувственным и нежным. Он чувствует как в его руках расслабляется этот кусочек лида, обвивая шею руками, правда момент ломает писк Урараки, и кружка, что от неожиданности бьет Кацуки по затылку. – Какого? – оборачиваясь на звук шипит Кацуки, потирая ушибленное место, смотря на небольшую компанию в проёме и Киришиму с телефоном в руках, – блять, я вас щас! Но ему не дают договорить разнотемпепатурыне ладони, схватившие за щеки, резко отворачивающие от сломавших момент однокласников и слышится звон разбивающейся о пол кружки. – Половинка? – но Кацуки прирывают и снова целуют, на губах ощущалось чужое тепло и влага. Соленая, но она не несла привкуса горечи, лишь радость и в этот момент Кацуки уже не волновали восторженные восклики однокласников, весь мир сузился до одного человека, до его половинки, – не плачь, всё хорошо. – Я не плачу, – отпирается Шото, стирая влагу с щек и улыбается так ярко, как не улыбался ещё никогда, – я просто счастлив. Так счастлив, что не могу сдержаться. На доске в общей комнате уже через пару дней, среди других фотографий памятных моментов, появится фотография двух парней, стоящих посреди кухни. Их улыбки и блеск в глазах, блестящие от слёз и то, как они смотрели друг на друга запомнится всем надолго. В тот момент эти двое стали ещё ближе, сумев наконец-то произнести те самые заветные слова друг другу, которые они не могли озвучить почти два года.