Золотистые кудри

      — Слушайте, слушайте… — шепчет одна из девчонок во время традиционного для выходного дня чаепития перед сном. — Я тут новое гадание нашла! На родственную душу!       Вокруг говорящей тут же собирается целая стайка воспитанниц и воспитанников института благородных детей, однородная толпа с одинаковыми форменными прическами и такими же одинаковыми зелеными нарядами — именно этот цвет директриса отчего-то считает наиболее подходящим для вечерних чаепитий.       Стоит сказать, что у директрисы есть свое мнение на каждый аспект жизни вверенных ей учеников. В стенах ее института, как и в любом приличном лирнийском учебном заведении, все соответствует четкому регламенту, подчиняется расписанию и уставу, регулируется правилами, наставлениями и запретами. И вряд ли госпожа Флоренс будет рада узнать о том, что второй курс так восторженно откликается на очередную идею опробовать нежелательные магические практики, а у зачинщицы из сумки торчит книжка с целой коллекцией таких.       Однако госпожа Флоренс ушла полчаса назад обсуждать что-то важное в дирекции (состоящей из нее одной и двух юных секретарш, кивающих на каждое ее слово), поэтому подростки в малой гостиной предоставлены сами себе. И явно не намерены заниматься тем, чем должны — а должны они пить чай, наслаждаться долгожданными пирожными и учиться вести светскую беседу. Пока что получается отвратно. Тот галдеж, который начался, едва дверь за директрисой закрылась, едва ли можно назвать разговором, приличным для будущих девиц и кавалеров на выданье.       В малой гостиной тепло от недавно потушенного камина и даже, можно сказать, уютно. Мягкой мебели здесь куда больше, чем в каких-либо других комнатах, даже большой гостиной, где нужно собираться только по крупным праздникам. А еще вечно пахнет цветами в небольших плетеных кашпо и никогда не выветривающимся ароматом печенья и прочих сладостей. Здесь висят небольшие картины в аккуратных рамах, похожие на те, что украшают личные комнаты учеников, только в гораздо большем количестве. Все это всегда настраивает на расслабленную атмосферу, так походящую выходным и мероприятиям и отдыху. Ничего удивительного, что здесь тяжелее поддерживать дисциплину.       Стефания единственная, кто до сих пор сидит на своем месте — и поэтому оказывается несколько поодаль ото всех — с прямой осанкой и правильным положением чашки в руке. Ее губы поджаты в недовольную линию, из-за чего, бледные, почти теряются на таком же белесом личике. Она чувствует себя единственным оплотом разума и здравомыслия в этой комнате.       — На родственную душу?! — восторженно почти взвизгивает крупная девица с красными щеками.       — Ой, как это интересно! — подключается мальчишка с сияющими глазами и голосом, похожим на птичий щебет. — Расскажи, расскажи!       Зачинщица ласково, снисходительно улыбается, откидываясь в кресле, как заправский сказитель, и неспеша вынимает книгу из сумки. Пятнадцать пар глаз неотрывно следят за этим движением.       — Родственных душ не существует, — сухо произносит наконец Стефания, и это равноценно по реакции, и, пожалуй, бессмысленности действия тому, как если бы она прямо сейчас пошла и пнула осиное гнездо, что уже пару месяцев жужжит в пристройке внутреннего дворика института. — Существует магическая связь душ, но она только у духов.       Все пятнадцать пар, и шестнадцатая тоже, устремляются на нее: пренебрежительные, насмешливые от главных зазнаек, но больше всего — недовольных. Так недовольно на Стефанию не смотрят, пожалуй, даже тогда, когда она напоминает преподавателю, что тот забыл задать домашнее задание.       Но зачинщица одаривает ее все той же снисходительной улыбкой, только теперь не ласковой, а откровенно издевательской. И Стефания подавляет желание закатить глаза и стиснуть зубы еще сильнее, до скрипа. Зачинщица — их староста. И не просто староста, а дочка госпожи Флоренс, и это важнее всего. Она-то знает, что ей ничего за выходку не сделается. Мать ее, конечно, поругает, отберет книжку, возможно, назначит какое-то символическое наказание, но ни за что не лишит поездки на бал или даже пикник и не заставит дежурить с горничными. А ведь это грозит всем остальным, если те решат поучаствовать в ее затее! Точно грозит, если только у госпожи Флоренс не будет хорошее настроение или если дочка смилостивится над однокурсниками и разжалобит ее, но та ведь редко думает о чем-то подобном.       Однако никого это, кажется, не волнует. Для них главный враг сейчас не глупость старосты, а Стефания. Лично.       — Помолчи, Стеф! Вечно ты со своим занудством! — капризно скрипит темноволосая модница с крупными серьгами-клипсами, которые крепит каждый раз, как директриса выходит из поля видимости.       — Наябедничает еще на нас! — щебечет все тот же мальчишка, дуясь, как ребенок.       — Как всегда! — добавляет еще кто-то из толпы.       — Сиди в своем углу и не высовывайся, мотылек! — усмехается вторая невыносимая модница, развалившаяся на пуфе у старосты. Невыносимая модница не переносит одновременно и старосту, и Стефанию, но старосте очков добавляет мистика и шанс замолвить словечко у директрисы.       Стефания вздрагивает чуть заметно. Прозвище «мотылек» приклеилось к ней еще на первом курсе, и теперь используется так часто, что все уже и забыли, откуда оно пошло. А она до сих пор помнит. Тогда кто-то из учеников распахнул при всех свой гардероб и оттуда вылетела моль. «Смотрите какая белая! Нет, серая… Почти прозрачная, ее аж не видно!» — ляпнул кто-то. «Прямо как наша Стеф!»       И все захихикали. Хихикают и сейчас.       — Вообще-то, — с важным видом знатока говорит мальчик в круглых очках. — Никто не знает, какие связи еще могут существовать! Связь духов очевидна, потому что она расположена на близком слое магической оболочки, рядом с обычной магией. А что там на дальних слоях… никто точно не скажет. А вот гадания могут что-то увидеть, если там что-то есть!       Если бы противный мальчишка изучал книги по предметам вместо книг о сомнительных магических теориях, он бы и смог сойти за умного, каким кажется из-за своих очков. Но у него в голове, как и у всех, на самом деле только желание вскружить себе голову какой-то сказочной чепухой, которая звучит поромантичнее.       — Ну, у Стеф-то точно никого там нет, ни на ближних слоях, ни на дальних, — усмехается наконец староста. — Вот она и завидует. И всем тоже хочет веселье испортить.       Стефания смотрит вниз, отчаянно пытаясь придумать ответные слова, но они никак не думаются.       Думается только то, что чаепития по выходным — ее самая нелюбимая часть учебы в институте. Вот бы выходных не существовало… тогда она бы целыми днями спокойно училась и чувствовала себя снова уверенно, как рыба в воде на занятиях по этикету, культуре, истории и языкам. Тогда бы она знала, куда себя деть. Тогда бы она не пересекалась с большей частью своих однокурсников, или перекидывалась парой слов по организации и планам. И никто бы не стал смеяться, потому что ты не смеешься над тем, кто сообщает, какое и куда занятие перенесено, и что задавал преподаватель на следующую неделю. Тогда она снова могла бы быть спокойной, никого не ненавидеть и никому не завидовать, потому что это — совершенно неприемлемо.       Но сейчас она ненавидит, к своему стыду, все. И это отвратительное зеленое платье, совсем не ее фасона, которое висит на ней, как на деревянной вешалке, и эту прическу, которая только подчеркивает, насколько у нее редкие жидкие волосы слишком светлого, почти белого оттенка, и смотрится попросту нелепо, и эту толпу, которая смеет развлекаться, пока она сама пытается сохранить порядок, заложенный директрисой, и то, что директриса этого не оценит, потому что главная хранительница порядка для нее это ее дочь-староста, которая снова выбралась на рынок и принесла запрещенную книжку…       — Ой, а что это у вас такое интересное? — раздается знакомый звонкий голосок и в дверях появляется невысокое создание с круглым личиком и густыми золотыми кудрями, собранными в два неумелых пучка вместо форменной прически. Платье, впрочем, то же самое, и сидит оно ровно по фигурке.       Присцилла.       Она, кажется, бегала в уборную.       — Солнышко! — улыбается староста, подзывая пришедшую к себе, размахивая книжкой. — Иди сюда! Мы гадать будем! Хочешь с нами?       — Конечно хочу! — улыбается Присцилла, восторженно хлопая в ладошки и запрыгивая в толпу. — Как здорово! А на что?       — На родственную душу, милая!       — Ой, на родственную душу! Это же как в сказках! Чтоб быть связанной с ней навсегда-навсегда! Это же мы сможем уже узнать на ком поженимся, когда выпустимся из института!       О, если бы все было так просто.       Но энтузиазм Присциллы, как всегда, заражает всех вокруг, и через секунду они забывают про Стефанию, снова гудят наперебой, лепечут и задают старосте вопросы. А потом переходят к обсуждению непосредственно самого гадания. Разумеется, после отбоя, на чердаке, и выкрав из чулана, с кухни и кто знает откуда еще всяких безделушек «для ритуала».       Впрочем, судя по обложке, которую Стефания умудрилась разглядеть, гадания из книжки — выдумки шарлатанов, не содержащие ничего, кроме фантазий писак, а не какие-то действительно работающие заклинания. Так что «нежелательные магические практики» в данном случае относятся не к категории «потенциально опасно», а к категории «глупо, нарушает порядок и ни к чему воспитанникам благородного института».       И Стефания, не желая больше никого предупреждать, просто сидит молча, допивая остывший чай и пытаясь утопить в нем и чувстве собственного превосходства зависть, неуверенность и раздражение.       — … и что же, мы, получается, увидим наших родственных душ во сне? — Присцилла аж ерзает от нерпения и предвкушения, что определенно не пристало институтке.       — Да, во сне! Но уснуть нужно не позже часа после ритуала! Иначе не сработает, — важно кивает староста. А это, кстати, неплохой трюк. Что если эта девчонка просто помогает матери уложить всех почти вовремя?       Вокруг раздаются шепотки. Кто-то сетует на то, что хотел подольше тайно посидеть за книжками, кто-то — что ему всегда тяжело быстро заснуть и за час он может просто не успеть.       — А если я увижу маму? — вдруг невинно спрашивает Присцилла. — Или сестер с братьями? Они же мне тоже родные и я их люблю! Может я с ними связана?       — Ах, глупенькая! — староста смеется над ней, как над наивным ребенком, но совершенно беззлобно. На памяти Стефании никто никогда не позволял себе злобы в адрес Присциллы. — Родственная душа не может быть родственником! Это же любовь, совсем другая, настоящая, единственная! Как у лебедей! Никаких друзей и семьи, только чистая романтика!       Присцилла кивает с важным видом, будто что-то усвоила, хотя, кажется, не слишком-то согласна. И Стефания, опираясь на знания о реальной Связи, которая существует у духов — тоже. Они-то не делают различий.       Хотя с Присциллой ей хочется соглашаться меньше всего на свете. Из всех однокурсников, она чуть ли не главный повод для ее головной боли: не староста, не модницы, не строящие из себя умников бездельники, не щебечущие идиоты, хотя в последнюю категорию, Присциллу, наверное, вполне можно было бы отнести, если бы она просто сливалась с ними в восторженную одинаковую стайку, а не привлекала к себе так много внимания.       Присциллу все называют «солнышком», «просто прелестью» и «очаровательным дитя» — она и правда выглядит младше своих лет, едва ли не пансионеркой, нечаянно попавшей в компанию институток. У нее миловидное личико с вечным румянцем, который выглядит как искусный макияж, а не естественная особенность, никогда не сходящая улыбка и уже упомянутый маленький рост. Она — полная противоположность Стефании, вечно серьезной, бледной, высокой и тощей.       Вообще-то, Стефания куда больше похожа на лирнийский идеал, к которому их так усердно пытаются подтянуть в институте. По крайней мере, первыми тремя качествами. Слово «тощая» все портит. Лирнийской красавице или красавцу положено быть скорее хрупкими, изящными, стройными… что на уроках грамматики считается синонимами, вот только в жизни очаровательные эльфы с картин, журналов и, что уж говорить, даже родного курса, кажутся Стефании недостижимо далекими. Ей острые черты отчего-то прибавляют не изящества, а угловатости и нескладности. На ней хорошо смотрится только повседневная форма, серая и простая — и все, что на нее похоже. И это только добавляет расстройств. На балах ее приглашают значительно реже, чем кого бы то ни было, и иногда кажется, что если бы не устав с прописанным в нем обязательным количеством танцев для каждого воспитанника, никто и вовсе не замечал бы блеклую тоненькую фигурку, стоящую у стены.       Всю жизнь Стефании твердили, что для успеха в жизни достаточно быть разумной, послушной и старательной, как неизменные примеры для подражания из поучительных повестей — основного доступного вида литературы в учебных заведениях, в которых она воспитывается с детства. Учись, соблюдай правила, не делай глупостей, и тогда всего добьешься. И ей до сих пор хочется искренне в это верить, со всей убежденностью, которая только может быть присуща шестнадцатилетней девушке, особенно в такие моменты, как этот, когда она обижена на всех вокруг и только подобные мысли могут ее утешить. В конце концов, отличная учеба в том бедном пансионе на окраине столицы позволила ей перевестись в институт госпожи Флоренс, заведение куда престижнее — а это неопровержимое доказательство. Так что пусть делают глупости, сколько влезет, пусть называют ее занудой и слишком блеклой. Стефании не обязательно стремиться выскочить замуж или жениться сразу после института: она не младший отпрыск, а единственный ребенок своих родителей, и вполне может попытать счастья в построении карьеры. И у нее все обязательно сложится, стоит только трудиться еще усерднее…       И поэтому ее так сильно раздражает Присцилла. Присцилла, кажется, не имеет вообще никакого понимания о том, что происходит вокруг нее и для чего именно они все здесь учатся. Ее представления о мире ограничиваются чаепитиями по выходным, хихиканьем с подружками из-за каждой мелочи, постоянными танцами, пением и дурацким хлопаньем глазками. Но почему-то этим хлопаньем Присцилла умеет добиваться того, чего Стефании не дают часы за книгами. Все другие воспитанники, чем бы они там себе не забивали голову помимо учебы, все-таки стараются: староста — отличница, даже почти без маминой помощи, модницы строят планы на удачный брак, а те, с книжками про странные хобби — на будущее в этом направлении. Но Присцилла не думает ни об учебе, ни о браке, ни о будущем, если оно конечно не включает сказки о принцах на белом коне, в которые она до сих пор верит. Она вообще, как кажется Стефании, не особо много думает. А если и думает, надолго в ее кучерявой головке мысли не задерживаются.       Но Присцилла лучшая на уроках танцев, одна из лучших на уроках музыки, каким-то образом, вряд ли осилив хоть один свод правил, ходит в любимицах учителя этикета, да и многих других преподавателей… Про сверстников и говорить нечего. На балах Присцилла вечна окружена целой стайкой желающих пригласить ее кавалеров, стайкой уж больно крупной, чтобы это было прилично девушке ее возраста. Да и в родном институте в нее влюблена чуть ли не половина второго курса. А может, и не только второго. Во всяком случае здесь, где все постоянно ссорятся и мирятся, периодически делают друг другу небольшие пакости или шепчутся за спиной, Присцилла за два года ни разу не влипла в конфликт, словно она иммуна к ним. Словно одного взгляда блестящих глаз и хихиканья в ладошку достаточно.       «Легкомысленная вертихвостка» — вот название для таких, как она в сформированном в голове Стефании кодексе поведения и морали. Так сказала бы мать, отец, наставники в пансионе. Должны говорить и институтские преподаватели. Но почему-то не говорят. Наоборот, Присцилле вечно прочат самые блестящие перспективы, от богатого поклонника и успешного брака, до места при герцогском, а то и королевском дворе. И это кажется Стефании куда большей несправедливостью, чем когда старостой выбрали не ее, а девчонку, нарушающую порядок, вместо того, чтобы за ним следить.       Подумаешь, фрейлиной станет… туда ей и дорога. Велика честь, прически делать и виться вокруг кого-то. Стефания сможет больше, они увидят.       Госпожа Флоренс наконец возвращается, и обсуждение предстоящих гаданий резко прекращается. Все устраиваются обратно по своим креслам, пуфам и стульчикам, будто ничего и не произошло. Стоит сказать, что с выдумкой этой все, кажется, настроены серьезно, и весьма ответственно подходят к тому, чтобы себя не выдать. Только Присцилла сияет, как начищенная ваза, и сидит с улыбкой до ушей, изредка посмеиваясь. Стефании кажется удивительной глупостью посвящать эту девчонку в какие-либо секретные планы, по крайней мере так рано: очевидно же, что та сдаст всех с потрохами при малейшем перевозбуждении, совершенно этого не осознавая. Но, конечно, для них главная угроза разоблачения — Стефания.       Директриса одаривает парочку воспитанников замечаниями за помятый подол платья или крошки от печенья на столе, но в целом не кажется такой уж внимательной. Кажется, работа над институтскими проблемами занимает ее куда больше, чем вечер второго курса. А всем это только и на руку.       — … как бы мотылек ей нас всех не сдала! Я все боюсь! — шепчет кто-то за углом коридора чуть позднее вечером, минут за двадцать до отбоя, как раз когда Стефания направляется в свою комнату из библиотеки. Разумеется, с очередной историей о морали и правильных ценностях в руках.       — Может, в чулане ее запереть? Ну, на ночь? — слышится другой голос.       Стефанию передергивает. В чулане она уже сидела. В пансионе. Правда, не со зла, а по неосторожности: ее тогда закрыли на пару часов, не заметив. В институте уже начали предлагать специально, но еще ни разу эту попытку не реализовывали, спасибо тяжелому взгляду госпожи Флоренс, которая не допускает под своим крылом открытых издевательств.        — С ума сошел? — возмущается и староста. — Она же тогда еще больше на нас обидится! И тогда уже точно побежит жаловаться, как только ее найдут. И наказания от мамы вы никак не избежите.       — Но оно хоть будет после! Я готов все что угодно пережить потом, главное чтоб сегодня гадание не сорвалось! — упрямится мальчишка, впрочем, судя по тону, вряд ли всерьез собирается реализовать свою идею на практике, просто пытается звучать отчаяннее.       — Не надо Стефи нигде закрывать! — пищит Присцилла. — Давайте ее просто попросим пойти с нами! Она тоже увидит свою родственную душу и никому не расскажет!       Присцилла удивительно наивна для той, кто участвовал в знаменитой попытке побега в город на первом курсе, которую Стефания, несмотря на все обещания принести леденцов, фруктов или книжек, пресекла. Кажется, после этого ее впервые и предложили насильно запереть в чулане… Но она все еще считает, что была права. Хотя сейчас, год спустя, вряд ли бы уже стала заморачиваться.       — Солнышко, ну какая родственная душа у Стефании? Ей во сне приходят не любовники, а, я не знаю, идеальные лекции и сочинения!       — Да, и ей определенно хочется, чтобы так оставалось и дальше! Она ни за что не согласится. Она в это даже не верит.       — Она просто притворяется, что не верит! — Стефания аж чувствует, хотя до сих пор лишь подслушивает (нечаянно слышит, ведь подслушивать — неприемлемо) из-за угла, как на этих словах Присцилла вскидывает головку в ее фирменном уверенном жесте. — А на самом деле ей тоже любопытно! Не может быть не любопытно! Она наверняка тоже думает, какие у него или нее глаза, какие волосы, что она носит… похожа ли на нее или полная противоположность? Ну, чтоб притянуться! Вот вы уже представляете, какая ваша Родственная Душа?       И как по команде, вся толпа за углом вмиг забывает о Стефании и принимается наперебой гадать, кому кто приснится, шепча самые дикие и смелые предположения. Звучат, постепенно исчезая в тишине коридора, мечты о радужках всех цветов, о работах всех сфер, о магии… Присцилла, разумеется, лепечет больше всех. И ни разу ее идеальная версия родственной души не похожа на предыдущий вариант хоть немного.       Стефания не сдает их. Правда, не из-за той чепухи, которую успела напридумывать Присцилла. Просто это бессмысленно. Вечером — некогда, руководство занято. Во время действия — не получится, они могут и до полуночи там просидеть, а у нее, между прочим, режим. Даже в выходные. А завтра жаловаться… да какой уже будет смысл? Сделают и сделают. Зато она будет выспавшаяся и займется делом.       Потушив свечу в точно положенное время, Стефания откладывает книгу, отчего-то сегодня ее не захватившую и спокойно закрывает глаза. Она игнорирует и шорох из соседних кроватей посреди ночи, и тихие шаги босых ног за дверью. А вскоре уже и вовсе ничего не слышит.       А утром, стоит ей выйти из комнаты, уже причесанной и одетой к завтраку, в нее с разбегу влетает низенькая фигурка с растрепанными золотистыми вихрами.       — Присцилла?       Фигурка хнычет и, оставив Стефании пару мокрых пятен на идеально чистом форменном платье (та решает лишь вежливо промолчать), поднимает на нее заплаканное личико.       — Стефи-и-и! — тянет Присцилла жалобно, вцепившись в ее рукава. — Мне никто не приснился! Вообще ничего! Даже намека! А я ведь так старалась уснуть за час!       Стефания тяжело вздыхает. Институт благородных детей госпожи Флоренс после крохотного пансиона казался ей полтора года назад величайшим достижением. Но в моменты вроде этого она не может не сожалеть о том, что находится в заведении со словом «детей» в названии.       Студенты академий сейчас пишут научные работы. А воспитанники в родных стенах… ну, устраивают вот это.       — Поздравляю, — сухо отвечает она. — Твоя родственная душа обладает магией маскировки.       — Т-ты так думаешь? — шмыгает Присцилла.       — Нет.       — Стефи! — бестолковая девчонка снова утыкается ей в платье. — Что мне делать?!       — Перестать верить в сказки?       — Но всем остальным же приснилось! Всем! Они все сейчас обсуждают…       — Ничего им не снилось, — раздраженно скрипит Стефания, подавляя желание просто застонать вслух. — Они придумывают, чтобы самим как ты в три ручья не рыдать. Дай угадаю, там у половины эта самая «Родственная душа» — симпатичные студенты из соседнего института, на которых на последнем балу заглядывались?       Присцилла кивает неуверенно, потянувшись, чтобы вытереть глаза платочком.       — Но мальчики… двое у нас… они друг другу…       — Эти мальчики друг другу уже полгода кидают записочки вместо того, чтобы слушать лекции, — сухо констатирует Стефания. — А теперь нашли удачный предлог сойтись. Надумают разбежаться — поучаствуют в гадании на череду неудач.       Присцилла, кажется, задумывается. Даже всхлипывать перестает.       Но, как и ожидалось, мысль снова не задерживается у нее в голове.       — Нет, — мотает она головой с привычной уверенностью. — Они же мои друзья! Зачем меня обманывать? Тем более про Родственную Душу. Это же так важно!       Стефания прикрывает глаза рукой. В правилах этикета для благородных детей должен быть пункт о том, как следует поступать в таких ситуациях, потому что разбивать свою голову о стену, кажется, непротокольное поведение.       Вместо этого она хватает Присциллу за руку и утаскивает за дверь. Девчонка так расстроена, что переоделась кое-как, пусть на ней и смятое платье смотрится… органично. Другие сказали бы «очаровательно». Зато волосы в полнейшем беспорядке. И Стефания отказывается, чтобы это зрелище, которое вряд ли вспомнит о необходимости причесаться, поглощенное своим горем, мозолило ей глаза весь завтрак, пока остальные умиляются ее «прелестному небрежному виду выходного дня».       — И что ты хочешь, чтобы я сделала? — вздыхает она, доставая свой запасной гребень, и проводя им по удивительно мягким и податливым волосам. Стефания обычно со стыдом ловила себя на зависти их густоте, но отчего-то сейчас зависти нет. Только сухая решимость выполнить поставленную задачу и еще какое-то странное чувство. Как если бы она расчесывала очень мягкого и вертлявого щенка.       Присцилла совсем не возражает, полностью отдавая себя в руки однокурсницы, наверняка даже не подозревая, как часто той порой хотелось хоть раз непротокольно дернуть ее за эти самые волосы, чтобы привести в чувство. В глупеньком мирке Присциллы все, вероятно, ее только любят. И, что самое раздражающее, не от тщеславия — а просто потому, что иного она не знает. Конечно, ей легко живется. Пока Стефания каждый день борется с неподобающими чувствами, пытаясь убрать их под образ порядочной лирнийки, у Присциллы их вовсе нет. Она не завидует, не раздражается, не обижается…       — Можно я всем скажу, что мне ты приснилась?       Гребень летит на пол и звонко ударяется о него. Воздух из легких Стефании выходит с неприличным, впервые в жизни, кашлем. Присцилла, вывернувшись из ослабевшей хватки, не забывает похлопать ее ладошкой по спине.       — Ты же… говорила… — Стефания моргает растерянно, — что врать друзьям плохо…       — Не плохо, просто незачем! А мне-то есть зачем! — Присцилла морщит носик, явно не видя в своей логике никаких изъянов. — Ну пожалуйста!       — И чем тебе это поможет?       Стефания не эксперт в делах сердечных. Совсем. Но даже по ее ограниченным представлениям, появление под ручку с главной занудой не сильно сыграет в плюс репутации. Едва ли сильнее, чем отсутствие этой пресловутой «родственной души». По крайней мере для кого-то вроде Присциллы. И почему бы ей просто не назвать кого-то из ее многочисленных поклонников?       — Ну как же! — Присцилла едва не надувается по-детски, будто ей приходится объяснять очевидную вещь. — Ты такая умная и строгая! Это здорово иметь такую серьезную родственную душу, мне все завидовать будут! Представь: в любой момент ты можешь написать мне сочинение…       — У тебя же все хорошо с оценками за сочинения.       — Не за меня, а мне! Я просто подумала, что такие как ты, стихов не пишут. Поэтому ты бы написала мне романтичное сочинение. Но выполненная домашняя работа была бы тоже приятным жестом…       — А если я откажусь? — осторожно интересуется Стефания, отойдя от первоначального шока и наклоняясь за гребнем. Но, протирая его, она все еще размышляет, удивительно медленно для самой себя, действительно ли Присцилла говорит серьезно, и если нет, то с каких пор она способна на такие шуточки, а если да, то как отговорить ее от этой дурацкой затеи.       — А ты не можешь!       — Что значит «не могу»? — моргает она, снова застыв.       — Ну мы же с тобой единственные со всего курса получается будем без родственных душ! Представь, двое совершенно одиноких. Тут только один логичный вариант…       — Присцилла, не морочь мне голову, — шипит Стефания поспешно. — Выбери кавалера с бала, как все остальные и успокойся.       — Но я даже не помню, как их звали! Они же каждый бал разные! А Родственная Душа — это очень важно, это же связь! Я должна знать хотя бы имя. А твое имя я полностью знаю.       — Я сказала…       — К тому же! Мы и так почти что родственные души! — бойко продолжает Присцилла, не обращая никакого внимания на медленно переворачивающуюся картину их отношений у однокурсницы, и резво вертится, снова оказываясь к ней спиной. — Мы же так похожи!       — Что? Чем еще? — бормочет Стефания, машинально начиная снова работать над чужими волосами.       — Ну… мы обе любим читать! — Присцилла сияет. — И читаем об одном и том же! Я о том, что если сильно-сильно верить, улыбаться и мечтать, то прекрасный принц увезет на бал. А ты о том, что если быть очень-очень хорошей и правильной, то тебя какой-нибудь порядочный господин возьмет уважаемой женой. Или канцлершей на работу. Почти одинаково!       — Совсем не одинаково, — возмущенно поджимает губы Стефания.       — А еще мы обе любим белые блузки, но ты носишь их с прямыми воротничками, а я с кружевными, и заправляю под юбку. Нас обеих любит учитель по этикету. А еще мы постоянно всем портим веселье! Только я случайно, а ты специально... но нас обеих за это хвалят учителя! А еще...       — Ты знаешь, что я тебя терпеть не могу? — наконец вырывается прямой вопрос, который следовало задать еще когда эта ерунда только началась. Но, пожалуй, сейчас это звучит глупо. Трудно говорить о неприязни к кому-то, когда аккуратно заплетаешь ему волосы.       — Нет. Ты меня терпеть не хочешь. Но можешь. Уже два года можешь! Это разные вещи, — уверенно улыбается Присцилла. — А я терплю то, что ты мои романы периодически конфискуешь и относишь директрисе. Я думаю так долго терпеть неудобства и правда признак родственных душ…       — Мы не родственные души. Мы только притворяемся.       — Ага! Значит, все-таки притворяемся?       — Присцилла…       Стефания заканчивает сооружать подобие форменной прически (подобие — потому что она явно не рассчитана на такую длину волос) на голове несносной девчонки, и та удовлетворенно крутится перед зеркалом, впрочем, все еще больше поглощенная своей идеей, чем внешним видом. А могла бы и спасибо сказать.       — Я обещаю тебе, это будет чудесно! — почти напевает она. — Я буду тебе поправлять твои прямые воротнички, а ты мне поправляй кружевные! Будем ходить за ручку! И сидеть вместе! И я буду приносить тебе милые вещички! Тебе понравится, обещаю!       Стефания вздыхает. Это… по крайней мере лучше, чем мокрые следы на одежде и слушать очередную порцию плача, верно? А еще это лучше, чем снова терпеть насмешки из-за того, что сидишь в стороне во время общего веселья, и кажешься при этом не разумной, а обделенной.       — Только без поцелуев. Они не по этикету.       — Обещаю! Ты лучшая, Стефи!        Присцилла порывисто обнимает ее и выпархивает за дверь.       Стефания остается переваривать произошедшее в своей комнате. Впервые она не спускается в столовую за полчаса до завтрака.       Родственные души. Какая же глупость. Нет, надо снова начинать пресекать попытки однокурсников пробраться в город. То, что они приносят оттуда опасно не для здоровья и не для порядка, а лично для ее рассудка.       Часы в коридоре показывают ровно десять минут до завтрака, когда Стефания наконец снова выходит, оправив платье и подавив… нет, на этот раз не раздражение, а какую-то неожиданную неловкость от мыслей о том, во что она ввязалась. И с кем. Из всех учеников…       Что ж, десять минут до завтрака, и десять дней максимум до того, как о глупом гадании и романтическом наваждении, конкретно этом, все забудут. Стефания знает своих однокурсников. Через неделю состоится пикник с ребятами со всего института. И вполне реальный пятый курс начнет волновать всех, включая Присциллу, куда больше мифической родственной души.       А пока что… ох, спаси устав ее собственную душу. Придется пережить то, что бы это хихикающее существо не придумало в качестве идеального времяпрепровождения для парочки. В крайнем случае можно будет спрятаться в библиотеке. Присцилла вряд ли знает, где она находится: она в жизни не брала институтских книг вне программы. И стоит освободить мусорку… нет, лучше уж дальний ящик. На случай, если дело дойдет до цветочков и записочек. Зато Стефания по крайней мере целую неделю сможет свободно корректировать ее внешний вид по своим стандартам качества. Приятный бонус, не считая отсутствия слез. Ради этого можно будет перетерпеть немного неловкости. Да, только ради этого.       Не признается же Стефания никому в самом деле, что этой ночью ей снились золотистые кудри?