Звёздная мастерская

Со вчерашнего дня у Лиз проходила вынужденная волонтёрская практика в доме профессора Ариса — вышедшего на пенсию престарелого астронома, который преподавал в её университете, пока здоровье не стало стремительно покидать его высохшее тело. Университет со всей щедростью и благодарностью за отданную его стенам жизнь распорядился, чтобы студенты помогали скрасить дни уходящему профессору, а заодно разбирали его многотомную библиотеку и коллекцию экспонатов, которые профессор завещал науке. Лиз оказалась в списке дежурящих студентов почти случайно, она даже в волонтёрской организации не состояла, но имя её было на слуху, успеваемость — на высочайшем уровне, так что кандидатуру одобрили без вопросов и сомнений. Её в универе, конечно, ценили, но тут Лиз бы с радостью обошлась без такой «привилегии». Профессора Ариса она не знала, курс его не проходила, астрономией не увлекалась, да и навыков ухода за больными стариками не имела — её бабушки и дедушки ещё были довольно бодры, только посмей заговорить об их годах! Но теперь Лиз предстояло пять дней дежурить в загородном шале профессора Ариса. — Ты справишься, — хлопнула Лиз по плечу Моника, ну и что ей оставалось? Между уборкой пыли, сортировкой книг и проверкой состояния престарелого астронома, у Лиз было время читать что-то из его коллекции. С астрономией было связано достаточно интересных легенд, осколки которых разбросало по всему миру, и Лиз надеялась найти что-то, за что сможет зацепиться, и если не выпускная квалификационная работа, то уж неплохое летнее приключение из этого выйти могло. Хотя сам уход за профессором Арисом уже был как приключение! Он жил за городом, практически в лесу — его шале, в котором две из четырёх стен были стеклянными, окружали высоченные сосны с массивными стволами, подпирающие ещё не расцветшее после зимы небо. Сосновые шишки и толстенные иголки засыпали дорожки, а по утрам, попивая кофе, Лиз в стеклянную стену наблюдала за играми птиц и белок. — Небо хорошее, — говорил профессор Арис, лёжа на кушетке в своей спальне и глядя ввысь. — К вечеру рассеется, хочу посмотреть в трубу. «Хорошее» небо серело, затянутое облаками. Лиз смущённо угугкнула, поджимая губы. Профессор, постепенно увядая, видимо, терял зрение и разум. Но он был спокоен, принимал все препараты, почти всегда лежал; из руки его тянулся «проводок» капельницы, а на груди мерно пикал прибор, фиксирующий работу сердца. Вечерами он просил вывести его на деревянную веранду и установить там никогда не разбираемый телескоп. Профессор смотрел в трубу часами, пока его, замерзающего, не уводили в дом пить лекарства и горячий чай. Два дня прошли настолько тихо, что Лиз жаловалась подруге по телефону на скуку. — …И хуже всего, что я не могу найти ничего интересного в его книгах. Библиотеки меня так ещё никогда не предавали! — А ты думала, как на курорте будет? — хмыкнула Агата в трубку, и Лиз чётко услышала звон вошедшей во флакончик с лаком кисточки. Вот кто бы говорил, да, Агги? — Элизабет! — закряхтел голос из другой комнаты. — Элизабет! Подойти сюда! Лиз тяжело вздохнула. — Прости, меня зовут. И она пошла к профессору. В комнате его горел только один ночник, а сам профессор сидел на кровати, привалившись к окну, и что-то разглядывал, упорно щурясь. — Чем я могу вам помочь, профессор? — Принеси трубу, будь добра. Лиз без удовольствия принесла. Профессор подкрутил переносной телескоп, сел удобнее и стал всматриваться в потемневшее небо. Лиз отошла в библиотеку, взяла пыльный том «Космических мифов и легенд», который листала, пока не позвонила Агата, и села у кровати профессора. Всё равно он скоро налюбуется облаками — а что там ещё можно рассмотреть? — и попросит трубу унести. И Лиз, и те, кто сидели с ним до неё, предлагали оставлять подзорную трубу на прикроватной тумбе, чтобы было удобнее забирать. Но профессор настаивал: всё должно лежать на своих местах! А у трубы место в коридоре в определённом ящике. «И так позволил вам перелопачивать мой дом! Имейте уважение хоть к этой вещи!» И что тут поделаешь?.. — Вы, — вдруг начал говорить профессор, — студенты, не понимаете, какое это место! Природа! А сколько здесь было сделано открытий! Все эти книжки, которые вы называете пылесборниками. Всё это — труды, принёсшие прогресс в наш мир! А вы тут скучаете, студентики. Не цените того, к чему прикасаетесь. — Неправда, — коротко сказала Лиз. Развивать такой диалог ей очень не хотелось. И так всю жизнь обесценивали и её, и её интересы. Не хватало на этой вынужденной практике слушать нравоучения от восьмидесятилетнего старика. — А что ж «неправда»? Вы тут все считаете меня полоумным стариканом, дураком, помешанном на космосе. Вот ты, Элизабет, ты кривишься, глаза закатываешь, когда я трубу прошу, а сколько звёзд я увидел именно в неё, прежде чем в телескоп! — Не знаю, что вы слышали от других, но я уверена, что никто не называл вас полоумным. — «Не вслух точно». — Мы здесь пытаемся сделать вашу жизнь легче и приятнее, а вы нас даже не слышите. — И что же я такого не услышал? — Он обернулся и с прищуром посмотрел на Лиз. — Я просила не называть меня Элизабет с момента, как приехала. Несколько раз на дню. Просто Лиз. Каждый раз, когда вы меня зовёте, вы используете полную форму и ждёте, что я приду к вам счастливая? — Тю-ю, какие мелочи! Вместо того, чтобы спорить об именах, лучше посмотри, какой мир вокруг нас! А космос! Необъятный космос! — Я археолог, а не звездочёт. Моё место на земле, и да, мне важны такие приземлённые вещи. Профессор неопределённо хмыкнул, окинул Лиз взглядом и зацепился за книгу в её руках. — Что это у тебя? — Нашла, пока разбирала библиотеку. Взяла почитать. — Космические легенды! Хорошая книжка. Что ты, девочка-археолог, хочешь найти в космосе, если твоё место на земле, а? Насмешка в его голосе Лиз не понравилась, но она, лишь насупившись, постаралась говорить спокойно: — Я изучаю древние артефакты и связанные с ними легенды. Вы могли обо мне слышать: прошлым летом университет и лично инспектор Айлс выписали мне благодарности за помощь в обнаружении государственно важных артефактов. Если бы мне было всё равно, как вы говорите, я бы просто сидела в лаборатории и кисточкой пыль со всего сметала. — Во-от как значит, — протянул профессор Арис. — Вы, значит, искательница сокровищ, Элизабет! Лиз, простите, — исправился он раньше, чем она успела закатить от раздражения глаза, — Лиз, конечно же. Помогите-ка мне встать, милая. Сейчас я вам покажу сокровища! С кряхтением, опираясь на руку Лиз, профессор встал и повёл её вглубь дома, пока они не оказались у двери, которая стояла запертой. В универе сказали, что профессор входить в неё запретил, да и никто никогда не находил ключ (конечно, они пытались!). От любопытства Лиз даже дыхание затаила. А профессор достал ключ — простой, железный, очевидно старый, но отлично отполированный, — который всё это время висел на кожаном шнурке у него на шее. Поворот — и дверь отворилась, впуская в тёмную комнату. Там пахло пылью и холодом, теневые силуэты грудились со всех сторон, а полоска света из коридора выхватывала заваленный листами стол. Профессор включил свет, и Лиз ахнула. Мастерская! Листы на столе — чертежи, наброски, выкрашенные красками дизайны скульптур невообразимой формы, некоторые из которых уже стояли на полках деревянных шкафов. Фигуры вились, изгибались, блестели слюдой под тусклым светом старой лампочки. — Это же копии галактик и туманностей! — воскликнула Лиз, во все глаза разглядывая рукотворные сокровища. Она видела всё это в книжках, которые почитывала здесь на досуге. Вот эта длинная, извивающая, будто пошедшая складками фигура — туманность Илиара. А на другой полке стояла копия галактики №2016ХН — крошечный жемчужный шарик, вокруг которого вихрились полупрозрачные молочные скопления звёзд. Где-то они становились плотнее, где-то — почти разжижались и походили на прозрачное стекло. — Это вы создали? — обернулась Лиз к профессору. — Моя жена. Она была гениальным скульптором! Лиз не удержалась от полного понимания «о-о-о». Миссис Арис умерла больше пяти лет назад, но о ней ходили легенды как в университете, так и в среде художников, скульпторов, историков. Искусные реплики сложнейших скульптур, найденных по всему миру, выставленные в Государственном Историко-художественном музее — её работа. Авторские вазы из зелёной яшмы и бирюзы с тончайшим сусальным золотом — экспонаты на любой выставке современного искусства. И, оказывается, она воссоздавала ещё и невероятные космические открытия своего мужа! В университете говорили о том, что после её смерти профессор Арис будто прибавил к своим и без того почётным годам полдесятка, осунулся, впал в уныние, и всё равно до последнего трудился на благо науки. Профессор тяжело опустился на стул у стола и с нежностью оглядел кабинет. Все прицепленные к стенам фотографии, вырезки из газет, копии обсерваторских сканирований и цветные листы с заметками. — Вот это — истинная сокровищница! Когда я умру, я хочу, чтобы это всё оставили здесь, на своих местах, а мой дом передали во владение Государственного университета, чтобы люди могли видеть, где всё создавалось. Лиз понимающе закивала, всё ещё разглядывая рукотворные космические тела и скрупулёзно задокументированный процесс их создания. Всё ещё не её сфера интересов, но как можно было не оценить такой огромный, значимый научно-исторический пласт! — Почему вы держали это место закрытым? Здесь ведь столько всего! — Так вы, студентики, стали бы здесь копаться, порядок наводить! — Он усмехнулся и покачал головой: в его понимании «порядок» был очевидно чем-то плохим. — Я не сержусь на вас, Лиз. Вам сказали разбирать книги — вы делаете. Я согласился на это. Но разбирать студию моей жены так, будто это лишь точки в списке? Ну как так можно!.. Он тяжело вздохнул и взял со стола фотографию, глаза его блеснули подкатившими слезами. Лиз стыдливо отвернулась и неожиданно наткнулась на стоящие у стеллажей банки с красками. Синие разных оттенков, немного серебристых, белых, золотистых, сиреневых. Приклеившаяся к жестяной банке старая испачканная кисть. Бутылка растворителя с истёкшим сроком годности. — Знаете, профессор, — Лиз подняла крышку одной из банок, — может, вы позволите всё же тут прибрать? У вас тут старые краски. Часть из них уже наверняка высохла и ни на что не годна. — Говорю же, — с горечью вздохнул профессор, — ничего вы не понимаете… Он тяжело поднялся и, помогая себе клюкой, поплёлся прочь из мастерской, но запнулся на порожке и чуть не упал, вовремя схватившись за косяк. Зазвенели сирены приборы, отслеживающего работу сердца. Лиз поспешила к профессору. Первое, что нужно было сделать, — отвести его в постель. Потом таблетки — и следить за состоянием. Она мысленно готовилась звонить врачам. Кряхтя и охая, опираясь на Лиз, старик дошёл до кровати, а там улёгся, уставившись в потолок. В сухой руке он сжимал какую-то фотографию. Видимо, это было что-то очень важное, — он вцепился в неё, как в спасательный круг. Будто одно это фото могло успокоить его разбушевавшееся сердце. Лиз не стала фотографию забирать, но, вернувшись с кухни со стаканом воды и лекарствами, попросила: — Может, вы расскажете, что именно я не поняла? Профессор принял таблетки и лёг снова. Несколько минут молчал, будто и не собирался отвечать. Лиз даже расстроилась. Когда он открыл мастерскую, ей показалось, что они нашли точку соприкосновения, но её вопрос про краски… Что такого особенного в них? Тоже жена пользовалась? Но то был не акрил, а краски для ремонта, к тому же очень старые, им ничего уже не раскрасишь. Ностальгические сувениры? — Я пойду обратно в библиотеку, — сказала Лиз. — Если нужно — зовите. — Н-нет… — прохрипел профессор. — Подожди. Лиз села обратно. Ещё пара минут тишины, перерываемой хрипами и кашлем, и профессор начал слабым голосом: — Это не просто краски, девочка. Это… Это незаконченный проект. Последний проект моей жены. Он протянул Лиз скомканное фото, и оказалось, что там не одно, а два. На первом в компьютерной обработке вихрились чёрно-белые скопления звёзд, туманов, каких-то неразборчивых небесных тел, а на второй — пожилая женщина в малярном комбинезоне. Она забралась на стремянку, держала кисть и улыбалась фотографу мягко и тепло. За ней в стеклянной стене зеленел сосновый лес, а на потолке начинали вырисовываться синие узоры. Лиз вскинула голову, ища взглядом тот самый угол, в котором было сделано фото, и нашла! — Что, не замечала раньше? — усмехнулся профессор. — Никто из вас, ребятки, не замечал. А ты и в мастерской наверняка не заметила. Кларис весь потолок там так раскрасила. Превратила его в наш личный космос. Она хотела выкрасить спальню тоже, чтобы над нами навсегда было то самое небо. Небо, которое я увидел в обсерватории в тот самый день, когда встретил её. Я знал, что это судьба, и на первом свидании подарил ей снимок этого неба, которое мы сделали на станции. И она хранила его все эти годы. Лиз посмотрела на чёрно-белое фото. Сколько же ему должно было быть лет! — Я ей рассказывал, каких всё было цветов. До сих пор помню их, как сейчас. Будто звёзды горели ярче в тот день. Но ничто и никогда не манило меня так, как её глаза. Надеюсь, она сейчас там, среди этих галактик, светит, как самая яркая звезда. Но она так невероятно далеко… За эти десять лет я не нашёл ни одной новой звезды. Но знаю: она там, где-то там… Он тяжело вздохнул и умолк. Вот почему профессор каждый вечер смотрел в небо: искал новую звезду! Лиз поблагодарила его за историю. Может, это и не то открытие, которое она искала, но оно было такое тёплое, приятное. Вдохновляющее! И такое романтичное… Ей даже стало интересно: где сейчас её талисман, который дождливым вечером четыре года назад «призвал» к ней и Агате, промокшим до нитки, Макса на его древней развалюхе? Это был пистолет в бардачке или то, что Лиз уже тогда любила всякие древности? *** — Нашёл! Нашёл! — вскричал профессор, и Лиз бросилась к нему под раздирающий звон системы оповещения пробора. — Звезду нашёл! — радовался он, подскакивая с кровати. Со всей прытью, какая была возможно в его восемьдесят лет, он хотел помчаться на улицу, к телескопу, но Лиз его остановила. — Профессор, вам надо лечь. Я принесу лекарство. — Пусти меня, девочка! Мне надо убедиться! Я… — Речь его оборвалась, будто воздух выбило из груди. Он схватился за сердце, глотая вдохи, и колени его подкосились. Лиз едва смогла довести его до постели и бросилась к телефону. Для таблеток времени уже не оставалось. Оператор скорой помощь пообещала, что врачи вот-вот прибудут, но на всякий случай спросила, есть ли в доме шприцы и лекарство. «Я никогда не делала инъекций», — сдавленно призналась Лиз. «Придётся научиться», — сухо ответила ей оператор, но Лиз надеялась, что всё же не придётся. Не пришлось. Врачи приехали молниеносно — минут через десять или пятнадцать. И это за город! Всё это время профессор оставался в сознании, но дышал слабо, постоянно хрипел и не открывал глаз. Его давление и пульс упали до минимума, но он откликался, даже пытался говорить. «Держитесь, держитесь», — шептала Лиз у его постели. А потом его забрали, взяли номер телефона его шале и попросили Лиз не покидать дом, чтобы держать её в курсе. Она кивала на всё: да, останется; да, звоните; да, передаст руководству университета. Но, как только медики уехали, она смогла только сесть на диван и выдохнуть. Голова опустела, и позвонить Лиз никому не смогла. Была половина двенадцатого ночи, когда туман из мыслей рассеялся, её собственное сердце успокоилось, и взгляд начал исследовать пустую гостиную со стеклянной стеной. Сосновый лес стоял пугающе тёмным, стёкла показались тонкими и хрупкими — любой кабан пробьёт, если захотят. Или волк… Вспомнились глаза зачарованных волков, напавших на них в горах Твин-Шлив прошлым летом. И, подавив неприятное чувство, поднимающееся к горлу, Лиз вскочила и зашторила стены-окна. Пытаясь отвлечься, она позвонила на домашний номер куратору волонтёрской программы, миссис Кеннон. «Какой ужас! — воскликнула та. — Не волнуйтесь, мисс Уэлфри. Выпейте успокоительного и ложитесь спать. Держите нас в курсе и обязательно выясните, в какой профессор больнице. Тогда мы сами сможем поддерживать с ними связь». Лиз снова кивала и угукала, делая пометки — боялась, что утром забудет, если не запишет. А потом наткнулась взглядом на тот самый недокрашенный угол на потолке. Неожиданная идея пронзила её разум, делая мысли на редкость чёткими и порождая знакомые и понятые чувства: теперь у Лиз была идея, цель. Она позвонила Максу, её бойфренду. — К тебе приехать? — обеспокоенно спросил тот, когда она рассказала, что произошло. — Нет, не нужно. У меня другая просьба. И, следуя этой просьбе, Макс приехал на следующий день с несколькими банками синей краски и наборами кистей. — И что же ты задумала, Лиззи? — спросил он, с любопытством оглядывая шале. — Это! — Лиз показала ему старую компьютерную фотографию. — Нам нужна была чёрная краска, — почесал Макс затылок. — Не смешно! Пойдём, я тебе всё покажу! И, чем больше Лиз рассказывала, тем больше Макс понимал, что она хочет и почему. Они решили, что старая краска в ещё не раскрытых банках достаточно хороша, нашли разметки, как должны ложиться цвета на потолок спальни и, накрыв мебель найденными в кладовке тряпками и газетами (на всякий случай Лиз перечитала их, убедившись, что в них нет важных заметок о профессоре, его почившей жене или астрономии в целом) — и начали красить потолок. Никто из них не был художником, никогда не красил потолки, но галактики и туманности постепенно вырисовывались над деревянным полом шале. Тут и там зажигались белые, серебряные и золотые звёздочки. Воссоздание космоса заняло целый день, и, устав, лёжа на полу, Лиз и Макс глядели на этот рукотворный космос, удовлетворённо улыбаясь. — Ты молодец, Лиззи. — Макс поцеловал её в макушку. — Профессор точно оценит, когда вернётся. Когда… Лиз вздохнула, возвращаясь на землю. Она надеялась, что это действительно будет «когда», а не «если». Из больницы звонили два раза. Первый — утром, чтобы сказать, что профессор пережил ночь и идёт на поправку. Второй — под вечер, оповестить, что состояние нормализировалось и профессор хочет вернуться домой. Университет взял на себя его перевоз, а Лиз с Максом убрали следы своих творческих изысканий, и всю ночь, которую провели вместе, стеклянные двери шале стояли открытые, чтобы выветрить запах краски. Старого профессора привезли после завтрака. Помогли дойти и подняться на веранду, где передали Лиз. — Ты ещё здесь, студентка, — усмехнулся старик, и глаза его радостно блеснули. — Кто-то же должен был следить, чтобы дикие белки не разворовали вашу коллекцию. Он улыбнулся шире, а потом обнаружил нового человека в своём доме. Макс поздоровался и сказал, что уже уезжает. — Да оставайтесь на чай, молодой человек, — сказал профессор, проходя в спальню. И замер на пороге. Послышался писк прибора, пока не опасный, но предупреждающий. Лиз занервничала, Макс предложил позвонить врачам снова. — Что… Что вы сделали?.. В голосе профессора звучали слёзы. Он вскинул голову, одной рукой опираясь на косяк двери, а другой — на свою клюку. — Вам не нравится? — спросила Лиз, прижимая руку к груди. Что, если она переборщила? Не отвечая, профессор дошёл до постели и, не переодеваясь, лёг, глядя в потолок. Из его глаз текли слёзы, но на губах играла нежная улыбка. — Это лучшее, что я видел за последние годы. Лиз протянула ему оставшуюся на прикроватной тумбе фотографию миссис Арис, и профессор прижал её к груди. День прошёл спокойно. Почти всё время профессор лежал. То спал, то любовался. Попросил дать ему книжку и очки в один момент, чтобы прочесть Лиз вслух одно из открытий, которое сделал шестьдесят лет назад — оно как раз было связано с космической фотографией, определившей его дальнейшую жизнь. А вечером снова попросил подзорную трубу. — Вам нельзя сильно нервничать, — предупредила Лиз. — Не буду. Сегодня она меня успокоит. Он какое-то время смотрел в небо с кровати, а потом попросил вывести его на веранду. Лиз встревоженно предложила сегодня, раз уж он только после больницы, не выходить на холод, но профессор настоял. Одевшись в тёплую шерстяную жилетку, он сел на табуретку у мощного домашнего телескопа и, кривясь от напряжения, разглядывал небо. — Во-он она, красавица, — гордо сказал он. — Показалась наконец! Посмотри, Лиз. И она посмотрела. Множество звёзд, какие-то больше, какие-то меньше, рассыпались перед ней на неожиданно близком небе. — Она самая яркая там, — с любовью говорил профессор, и Лиз стеснялась сказать ему, что ничего не понимает. — Мои руки слабые, да и зрение тоже. Поможешь мне кое в чём? Вас, археологов, наверняка учат рисунки делать, так ведь? Лиз кивнула. Прошлым летом её умение рисовать и запоминать визуальные образы помогло правительству отыскать суперважный артефакт, но в том, что запомнила расположение звёзд, Лиз очень сомневалась. — Принеси-ка сюда мои карты. Они в кабинете. И карандаши, и транспортир, ну, ты понимаешь, да? И несколько часов они потратили на веранде, внося правки в карту. Лиз чертила и записывала всё под диктовку, а потом профессор дрожащей рукой составил и подписал письмо к исследовательскому университету и научному астросообществу с разъяснениями, что он только что обнаружил и как хочет новую звезду назвать — Кларис 2108. Они договорились, что «милый молодой человек Макс» завтра утром заедет, заберёт конверт и отвезёт его прямиком в университет. Это было лучше, чем ждать ещё два дня, прежде чем Лиз должна была вернуться к учёбе сама. Мнение Макса по этому поводу никто не спросил, но тот сдался под напором звенящего голоса Лиз, утверждающей, что «Это чрезвычайно важно!», и приехал, чтобы окончательно растаять от её объятий на веранде. — Заедешь к нам вечером на чай? — предложила она. — Профессору ты понравился. — С удовольствием, Лиззи. Он поцеловал её и уехал, а Лиз, глядя вслед автомобилю, задумалась, как донести до профессора идею, что Макс останется с ней на ночь. Ей очень не хотелось ехать в университетской машине, на которой студентов привозили к профессору на эту так называемую волонтёрскую практику, раз уж у неё был выбор и небольшая привилегия. *** Макс приехал к дому профессора поздним вечером. Сосновые иглы устлали путь, и автомобиль ехал мягко под сплетшимися ветвями к пустой опушке, на которой стоял стеклянный дом. Над ним раскинулось удивительно чистое звёздное небо, а рядом… стояла карета скорой помощи. Макс хлопнул дверью и поспешил к крыльцу. Лиз сидела на ступеньках, опустив голову, и вертела в руках подзорную тубу. В доме горел свет, но защищающие от посторонних глаз шторы были сдвинуты. — Что случилось? — обеспокоенно спросил Макс. Лиз подняла на него несчастные глаза, кивнула, мол, садись рядом и со вздохом объявила: — Профессор умер. — Мне так жаль… — Он не мучился. Ушёл совсем тихо. Его прибор не сработал. Но я… Я пришла дать ему лекарство и поняла… Он лежал такой спокойный. Белый-белый, но улыбался. Я уверена, что улыбался. И знаешь, что?.. Он всё это время искал новую звезду. Был уверена, что это его жена, которая умерла десять лет назад. И вот он не отпускал эту мысль так долго! А вчера… — Она всхлипнула. — Вчера он показал мне в телескоп эту звезду. Новую. Мы полночи провели, выстраивая координаты. А сегодня… вот. И в его руке была её фотография. — Он ушёл к ней на небо, Лиззи, — приободряюще сказал Макс, поглаживая Лиз по плечам. Она закивала, вертя в руках подзорную трубу, и вытерла рукавом куртки слёзы с щёк. — Давай посмотрим? — предложила Лиз, шмыгая носом. — Может, и мы станем великими астрономами. Думаешь, его звезда уже там? — Сейчас узнаем. Но они сидели и смотрели в удивительно чистое звёздное небо, ища созвездия, которые рисовали несколько дней назад, и думая о жизни, которую провели те два незнакомых им человека под этими звёздами и насколько иначе видели они жизнь.