ECHO

Общага ECHO. Вечер. Сону заходит в свою комнату и закрывает дверь. Тело гудело после записи и тренировок. Голос сорван, мышцы ноют, голова тяжёлая. Но внутри — огонь, который не даёт остановиться. Он соскучился. Безумно. До боли в груди, до дрожи в пальцах. Того времени, что они провели вместе, чертовски мало. Каждая минута без Хисына — вечность. Он смотрит на себя в зеркало: чёрные брюки, белая рубашка, гель в волосах — слишком заметно. Слишком «айдол». Слишком тот Сону, которого знают фанаты, камеры, сцена. А ему нужно стать незаметным. Тенью. Человеком, который идёт к своему счастью. Он быстро переодевается: тёмные джинсы, простая толстовка с капюшоном, кепка, маска. В зеркале — обычный парень, каких тысячи на улицах Сеула. Незаметный. Безопасный. Никто не узнает в нём того самого Ким Сону из ECHO. Никто не остановит. Никто не спросит, куда он идёт. Он выходит в коридор. На кухне сидят Джейк и Чонвон, пьют чай. Пар над кружками, тихий разговор, тепло. Дом. — Я ушёл, — говорит Сону. — Если спросят — я сплю. — Договорились, — кивает Чонвон, не поднимая глаз от кружки. Но голос его чуть дрожит. Потом он всё же поднимает голову, смотрит на Сону. — Передай ему, что мы его любим. Что ждём. Что скоро увидимся. Сону кивает. Ком в горле. Он не может говорить — иначе сломается. Джейк провожает его взглядом. В глазах — понимание, тоска, надежда. — Будь осторожен, — говорит он. — Всегда, — отвечает Сону. Он выходит на улицу. Вечерний Сеул встречает его шумом, огнями, запахами выхлопных газов и жареного мяса. Мир живёт своей жизнью, а у Сону внутри — только одно имя. Одна цель. Один человек. Он садится в метро, пересаживается, делает несколько лишних остановок, чтобы запутать след. Сердце колотится где-то в горле. Каждая минута приближает. Каждый шаг — к нему. Район Хисына. Тихий, спокойный, с низкими домами и зелёными дворами. Здесь нет толп фанатов, нет папарацци, нет никого, кто мог бы его узнать. Здесь — безопасно. Здесь — их маленький мир, спрятанный от чужих глаз. Сону замечает вывеску японского ресторана. Тот самый, где они ели год назад, когда Хисын впервые сказал: «Мне нравится их суши. Очень». Сону замирает на секунду. Значит, уже тогда у Хисына была здесь квартира. Но он не показывал. Боялся оставаться наедине. Боялся, что не сдержится. Боялся себя. Боялся их. Сону заходит внутрь. Заказывает сет — с суши, с сашими, с теми самыми роллами, которые Хисын тогда хвалил, с которыми его глаза загорались, как у ребёнка. Берёт палочки, соевый соус, васаби. Пакет получается тяжёлым — и пахнет так вкусно, что у Сону самого урчит в животе. Но он не для себя. Всё — для него. Он почти бежит к дому Хисына. Не может сдержать шаг. Ноги сами несут, сердце обгоняет тело. Каждый шаг — ближе. Каждый выдох — громче. У подъезда — быстрый взгляд по сторонам. Никого. Тишина. Только ветер шуршит листвой. Код он выучил наизусть — вбивает с закрытыми глазами. Лифт. Двенадцатый этаж. Коридор. Сердце колотится так, что, кажется, его стук слышен во всём доме. Он стучит. Три коротких — условный сигнал. Их секретная азбука, которую никто не знает. Дверь открывается почти сразу. Будто Хисын стоял и ждал за ней. Будто чувствовал. Он стоит на пороге — волосы взъерошены, в растянутой футболке, домашних штанах в клетку, босиком. Сонный. Родной. Такой близкий, что у Сону перехватывает дыхание. — Ты пришёл, — говорит Хисын. Голос его — тихий, с хрипотцой. Но в глазах — улыбка. — Я же обещал, — отвечает Сону. Он заходит. Дверь закрывается. Щёлкает замок — и этот звук отрезает их от всего мира. В этот момент Сону сбрасывает с себя всё: маску безопасности, усталость, напряжение, страх. Он бросает пакет с едой на комод в прихожей, не глядя, лишь бы не мешал. И в следующий миг он уже в воздухе — запрыгивает на Хисына, обхватывает его ногами за талию, руками за шею. Хисын успевает подхватить. Сильные руки смыкаются под бёдрами, удерживая, прижимая к себе. Тяжёлый. Тёплый. Живой. Он не спрашивает, почему. Он просто держит. Потому что знает. Потому что сам скучал так же. — Я так скучал, — шепчет Сону, прижимаясь лбом к его лбу. Глаза закрыты, дыхание сбивается. — Я так хотел тебя обнять сегодня в агентстве. Когда ты стоял в коридоре, когда Сонхун тебя уводил — я хотел бежать за тобой, схватить за руку, не отпускать. Я еле сдержался. — Я знаю, — тихо отвечает Хисын, проводя носом по его щеке, вдыхая родной запах. — Я тоже. Я чувствовал твой взгляд на своей спине. Он жёг. — Ты не обернулся, — голос Сону дрожит, срывается, будто каждое слово даётся ему через силу. — Я ждал. Стоял и смотрел тебе в спину. Думал... думал, ты обернёшься. Хотя бы на секунду. Хотя бы взглядом. — Если бы я обернулся, — Хисын прижимает его крепче, вжимает в себя, будто хочет спрятать от всего мира, — я бы не смог уйти. Я бы остался. Навсегда. Прямо там, в коридоре. Упал бы на колени. Обнял тебя. И плевать на камеры, на стафф, на всё. Но нас бы увидели. И всё бы рухнуло. Всё, ради чего мы молчим. — Знаю, — Сону прячет лицо у него на шее, губы касаются бьющейся жилки, и он чувствует, как бешено колотится пульс Хисына. — Знаю, поэтому и не побежал. Поэтому стоял как вкопанный. Сжимал кулаки, впивался ногтями в ладони. Но как же тяжело, хён. Как же невыносимо. — Тяжело, — эхом отзывается Хисын, и голос его — хриплый. — Но мы справимся. Слышишь? Мы сильные. Мы выдержали несколько месяцев ада. Выдержим и это. Сону поднимает голову. Смотрит в глаза Хисына — уставшие, красные, с припухшими веками. Но живые. Горящие. Любящие. — Поцелуй меня, — просит он. Шепотом, почти беззвучно. — Пожалуйста. Я так долго ждал. Каждый день. Каждую ночь. Я считал минуты до этого момента. Хисын не отвечает. Он просто делает. Наклоняется — медленно, будто боится спугнуть этот хрупкий миг. Косит взгляд на губы Сону, потом снова в глаза. Спрашивает разрешения в последний раз. Сону чуть заметно кивает, приоткрывает рот. Хисын касается его губ. Нежно. Почти невесомо. Сначала верхнюю губу — проводит по ней кончиком языка, пробуя на вкус. Потом нижнюю — втягивает в себя, посасывает, ласкает. Дарит. Не требует ничего взамен. Но Сону отвечает. Раскрывается навстречу, впускает его глубже, прижимается всем телом — грудью к груди, бёдрами к бёдрам, сердцем к сердцу. Поцелуй углубляется, становится жадным, долгожданным, голодным. Руки Сону зарываются в волосы Хисына, пальцы сжимают пряди, притягивая ближе, ещё ближе. Языки сплетаются в бешеном танце. — Я люблю тебя, — шепчет Сону в губы, не разрывая поцелуя, не отрываясь, боясь потерять даже секунду. — Так люблю, что сердце болит. — И я тебя, — отвечает Хисын, целуя его в уголок губ, в щеку, в щеку. — Бесконечно. До конца времён. До последнего дыхания. Они стоят в прихожей, обнявшись, сплетённые в одно целое. Слёзы текут по щекам обоих, но теперь это не слёзы боли. Это слёзы облегчения. Возвращения. Надежды. Мир за пределами этой квартиры перестаёт существовать. Нет агентства, нет контрактов, нет лжи, нет расстояния. Есть только они. Только этот момент. Только их любовь, которая выдержала разлуку, ложь, два месяца ада, сотни километров, тысячи слёз. И которая выдержит всё, что будет дальше. Потому что она — настоящая. А настоящее не умирает. — Я принёс ужин, — наконец говорит Сону, отстраняясь. — Твои любимые суши. С того места. — Ты помнишь? — Я всё помню, хён. Каждое твоё «люблю». Каждый твой взгляд. Каждое прикосновение. Хисын ставит его на пол, но не отпускает — берёт за руку, переплетает пальцы. — Пойдём есть, — говорит он. — А потом будем лежать и говорить ни о чём. — Договорились. Они идут на кухню. Пакет с едой всё ещё стоит на комоде — Сону хватает его на ходу. На кухне тепло, пахнет домом. Хисын зажигает свечи — так же, как в день их первой близости. — Снова романтика? — улыбается Сону. — Снова, — кивает Хисын. — И всегда. Они садятся за стол, разбирают палочки, открывают контейнеры. И едят. Просто едят. Смотрят друг на друга и улыбаются. И в этой тишине — больше счастья, чем в любых словах. Потому что они вместе. А вместе — можно всё. Позже. Гостиная. Тёплый свет торшера мягко ложится на лица, золотит волосы, делает тени длинными и уютными. Они сидят на диване, пальцы переплетены, колени касаются друг друга. Тишина — не пустая, а наполненная их дыханием, теплом, присутствием. — У нас скоро тур, — говорит Сону, глядя в пол. Голос его ровный, но внутри — дрожь, которую он не может скрыть, как ни старается. — Сегодня анонсируют. Первый тур без тебя, хён. И я... я не знаю, как мы справимся. Мы ведь готовились к этому туру вшестером. Каждое движение, каждую ноту, каждую смену позиций — всё было отточено до автоматизма. А теперь без тебя. Всё меняем. Перестраиваемся. Учимся быть в пятером, когда нас должно быть шестеро. — Вы справитесь, — тихо отвечает Хисын, сжимая его руку сильнее. Проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони, чувствуя, как напряжены пальцы Сону, как бьётся пульс под тонкой кожей. — Отлично справитесь. Вы профессионалы. Ты — профессионал. Я знаю. — А как мы будем так далеко друг от друга? — Сону поднимает глаза. В них — целая вселенная боли и страха. Столько всего, что Хисын на секунду забывает, как дышать. — Я сойду с ума, хён. Без тебя. Без твоего голоса. Без твоих рук. Я не выдержу. Слёзы наворачиваются на глаза — предательские, горячие, неумолимые. Сону не моргает, пытается сдержать их, но Хисын видит. Видит каждую каплю, которую Сону пытается спрятать, каждую дрожь губ, каждый сдавленный вдох. Хисын подсаживается ближе, обнимает — крепко, надёжно, так, чтобы Сону чувствовал его сердце. Прижимает к себе, зарывается носом в волосы, вдыхает родной запах — тот самый, который снился ему каждую ночь в изоляции. — Мы будем переписываться, — говорит он, и голос его вибрирует, успокаивая, обволакивая, как тёплое одеяло. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту, когда у тебя будет свободное окно. Я буду писать тебе, даже если ты не отвечаешь. Буду рассказывать, как прошёл день. Буду присылать голосовые. Буду... — А если я не успею ответить? — перебивает Сону, сжимая пальцами его футболку, будто боясь, что Хисын исчезнет прямо сейчас, растворится в воздухе, как мираж. — Если у меня не будет времени? Если мы будем в разных часовых поясах? Если... — Ты ответишь, когда сможешь, — Хисын целует его в макушку, задерживая губы на волосах. — Расстояние — это не конец, Сону-я. Это проверка. И мы её пройдём. Потому что наша любовь сильнее километров. Сильнее сцен. Сильнее всего, что пытается нас разлучить. Сону кивает, утыкаясь носом ему в шею, пряча лицо в изгибе плеча. Его дыхание — горячее, прерывистое — обжигает кожу. — Я боюсь, — шепчет он, и в этом шёпоте — вся его хрупкость, вся его уязвимость. — Не расстояния. Я боюсь, что ты привыкнешь быть без меня. — Не привыкну, — отвечает Хисын, проводя рукой по его спине, успокаивая, согревая. — Потому что ты всегда со мной. Даже когда тебя нет рядом. — А как же ты? — вдруг спрашивает он, отстраняясь. В глазах — новая волна тревоги. — Ни я, ни Сонхун не будем приходить каждый день. Ты... ты один останешься. Опять. В этой квартире. Со своими мыслями. Хисын выдерживает его взгляд. — Сегодня меня задержали в агентстве после эфира, — говорит он. — Хотели сообщить, что я начинаю готовить альбом. К сольному дебюту. Сону замирает. — Что? — Со следующей недели — запись. Репетиции. Хореография. — Хисын усмехается, но в усмешке этой нет радости, только принятие. — Делать будут много, Сону-я. Очень много. Так что я не сойду с ума от одиночества. У меня просто не будет времени. — Хён... — Сону не знает, что сказать. Радоваться? Бояться? Злиться? — Это не то, чего я хотел, — перебивает Хисын. — Но это то, что есть. И пока это приближает меня к тебе. К нам. К тому, чтобы когда-нибудь снова выйти на одну сцену. Сону смотрит на него. Долго. Внимательно. И кивает. — Ладно, — говорит он. — Ладно. Мы справимся. — Справимся, — эхом отзывается Хисын. Они сидят так ещё минуту. Две. Три. Тишина не давит — она лечит. — А пока ты не в туре, — вдруг говорит Хисын, и в голосе его появляется та самая искра, которую Сону так любит, — я не хочу терять время. Он резко подхватывает Сону на руки — сильные руки смыкаются под бёдрами, прижимая к себе. Сону охнул от неожиданности, а потом рассмеялся — тихо, счастливо. — Ты с ума сошёл! — Возможно, — Хисын несёт его в спальню, перешагивая порог. — Но я хочу смотреть на звёзды. С тобой. Лёжа. В обнимку. — Там же нет звёзд, — Сону обхватывает его за шею, прижимается ближе. — Есть, — Хисын аккуратно опускает его на кровать, нависает сверху на секунду, а потом падает рядом. — У меня на потолке. Сону запрокидывает голову. Светящиеся планеты мягко мерцают в полумраке — Луна, Марс, Сатурн, россыпи мелких звёзд. — Я их запомнил, — говорит Сону. — В прошлый раз. Каждую. — А я запомнил твоё лицо, когда ты их увидел. Сону поворачивается на бок, смотрит на Хисына. Они лежат под звёздами, держась за руки, и время замирает. Потому что через месяц — тур, разлука, тысячи километров. Но сегодня — только они. И этой ночи хватит, чтобы пережить любые расстояния.

💔

Dreamgate Entertainment. Кабинет главы компании Пан Джуёна. Неделя спустя. Хисын сидел на стуле, выпрямив спину. Рядом — Сонхун, сжимавший в руках папку с документами так сильно, что костяшки побелели. Напротив, за массивным столом из чёрного дерева, восседал Пан Джуён — мужчина лет пятидесяти с холодными глазами, в которых не было ни капли тепла, и дорогим костюмом, сидящим на нём как броня. Тот самый, который заставил тогда подписать чёртов контракт на сольную деятельность. Тот, кто разрушил жизнь Хисына и пятерых парней в один миг из-за своих проблем с финансами. Тот, для кого они не люди, не артисты, не таланты — а товар. Товар, который должен приносить прибыль. И когда товар переставал быть выгодным — его выбрасывали. Или приносили в жертву. Рядом с ним сидел продюсер. Тот самый, который когда-то лично отбирал Хисына на кастинге. Который видел в нём не просто красивый голос, а душу. Который верил в него, когда никто не верил. Сейчас он смотрел на Хисына с каким-то странным выражением — будто хотел что-то сказать, но не мог. — План прост, — Джуён говорил без эмоций, будто обсуждал производственный график, а не чью-то жизнь, не чью-то мечту. — Твой сольный альбом будет полноформатным. Выходит через три месяца. Двенадцать песен. Четыре клипа. Промоушен — четыре недели. Концерт в Сеуле в конце. — Я понял, — кивнул Хисын. Голос ровный, лицо спокойное. Но внутри всё кипело. — Текст и музыку напишут наши авторы. Лучшие. — Джуён даже не смотрел на него, листал какие-то бумаги. — Предоставим тебе танцоров, стилистов, личную охрану. Ты только поёшь и танцуешь. — Нет. Тишина. Холодная, как лезвие ножа. Сонхун напрягся так, что, казалось, сейчас треснет. Джуён медленно поднял голову, прищурился. — Прости? — Я буду петь свои песни, — сказал Хисын ровно, глядя прямо в глаза главе компании. В его взгляде не было страха. Не было сомнений. Только сталь, которую выковали два месяца изоляции. — Те, что написал ещё год назад, когда вы обещали мне, что я скоро выпущу свой микстейп. И те, что родились здесь. — Он обвёл рукой пространство кабинета. — В изоляции. У меня их одиннадцать. Двенадцатую напишу. В контракте запрета на это нет. Джуён медленно, очень медленно повернулся к Сонхуну. В его взгляде читалось: «Ты за это ответишь». — Это правда? — спросил он ледяным тоном. — Я консультировался с юристом, — спокойно ответил Сонхун, хотя внутри у него всё дрожало. — Право на написание собственных текстов не ограничено стандартным контрактом артиста. Джуён смотрел на него долго. Очень долго. Казалось, прошла вечность. Потом перевёл взгляд на Хисына. — Ты понимаешь, что рискуешь? Если твои песни провалятся — деньги пойдут в трубу. И виноват будешь ты. — Я понимаю, — ответил Хисын, не отводя глаз. — И я готов рискнуть. Потому что я не буду петь то, во что не верю. Я уже делал это. В прямом эфире. Улыбался и врал. Больше не хочу. В кабинете повисла тишина. Такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. И тогда заговорил продюсер. — Пан Джуён-щи, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я прочитал тексты Хисына. Все одиннадцать. Джуён медленно повернулся к нему. — И? — Они... — продюсер помолчал, подбирая слова. — Они намного лучше того, что мы ему предлагали. Глубже. Честнее. Больнее. Это не просто песни. Это истории. Его история. Люди это почувствуют. Поверьте мне. А ещё у них разный жанр, каждый найдет своё. Джуён смотрел на продюсера долго. Потом перевёл взгляд на Хисына. — Ты уверен в себе? — Абсолютно, — ответил Хисын. И впервые за долгое время он сказал это без капли сомнения. Джуён откинулся на спинку кресла. Постучал пальцами по столу. Раз. Два. Три. — Хорошо, — сказал он наконец. — Работаем по твоему плану. Продюсер, хореографы — всё лучшее. Концепт проработать до мелочей. Деньги будут вложены огромные. — Он подался вперёд, впиваясь взглядом в Хисына. — Ты должен принести прибыль в два раза больше, чем стоит этот альбом. Не разочаруй меня, Ли Хисын. — Не разочарую, — твёрдо сказал Хисын. Он вышел из кабинета, чувствуя спиной взгляд Джуёна. Сонхун догнал его в коридоре. — Ты как? — спросил он тихо. — Жив, — усмехнулся Хисын. — Пока. — Ты был великолепен, — сказал Сонхун. — Никогда не видел тебя таким. — Два месяца ада меняют человека, — ответил Хисын. — Теперь я знаю, за что бороться. Он посмотрел в окно. Там, внизу, тренировочные залы. Там — его мальчики. Его семья.

💔

Через два дня. Студия звукозаписи. Dreamgate Entertainment. Хисын стоял перед микрофоном в наушниках. За стеклом — звукорежиссёр и продюсер. В наушниках — минус его песни, той самой, которую он написал в первую неделю изоляции. «Я считаю дни в темноте, думал, что остался один насовсем...» Он закрыл глаза и запел. Голос лился ровно, чисто, но внутри не было того огня, который он чувствовал, когда писал эти строчки. Потому что в студии было пусто. Потому что он знал: этажом ниже, в тренировочном зале, сейчас поют его мальчики. Его семья. Его Сону. — Стоп, — сказал продюсер в микрофон. — Хорошо, но не то. Ты где?Эмоционально. — Простите, — ответил Хисын. — Можно минуту? Он снял наушники, вышел из студии. Стены коридора были холодными, белыми, безликими — как всё в этом здании. Он прислонился к одной из них, закрыл глаза на секунду. В груди саднило. Достал телефон, пальцы сами набрали сообщение. «Пою песню, которую посвятил тебе. Не получается. Ты слишком далеко». Ответ пришёл через минуту. Сону всегда отвечал быстро — будто ждал, будто держал телефон в руках всё это время. «Я здесь. Внизу. Пою твою партию. Представь, что я рядом. Как тогда, на крыше в старой общаге. Помнишь? Ты обещал, что не дашь мне упасть. Я держусь. И ты держись». Хисын улыбнулся. Сквозь боль, сквозь усталость, сквозь слёзы, которые уже подступали к горлу. Убрал телефон. Выдохнул. И вернулся в студию. Надел наушники. Минус заиграл снова. «Я считаю дни в темноте, думал, что остался один насовсем...» Он закрыл глаза. И представил. Сону стоит справа — там, где всегда стоял. Их плечи почти касаются. Ники сзади, лёгкий, подвижный, Чонвон в центре — сосредоточенный, надёжный, как скала. Джейк слева — улыбается, подбадривает взглядом. Джей за пультом — кивает в такт, губы шевелятся, подпевает. Их голоса сливаются в унисон. Их дыхание — одно на всех. Их сердца бьются в такт. Хисын открыл рот. И запел. Голос зазвучал по-другому. Глубже. Честнее. Живее. Не для продюсера за стеклом. Не для метронома в наушниках. Для них. Для своей семьи. Для тех, кто был внизу, в тренировочном зале, и кто, возможно, даже не знал, что он сейчас поёт — но чувствовал. Душой. Сердцем. Слеза скатилась по щеке. Он не вытирал. Пусть. Она — часть этой песни. Часть его боли. Часть его любви. Его семья всегда рядом. Даже когда за стенами. Даже когда этажи разделяют. Даже когда мир пытается их разорвать. — Отлично, — сказал продюсер после первого дубля. В голосе его было удивление. — Ещё раз. С тем же чувством. Хисын кивнул. Вытер глаза тыльной стороной ладони. Выдохнул. И запел снова. Для них. Тренировочный зал. Dreamgate Entertainment. Хисын учил танец для заглавного трека «Bad liar». Третий час подряд. Пот заливал глаза, мышцы горели, но он не останавливался. — Ещё раз, — сказал хореограф. — Сначала. Мягче в коленях. Он повторил. И снова. И снова. — Перерыв десять минут. Хисын рухнул на пол, раскинув руки. Пил воду и смотрел в потолок. И думал о том, что в соседнем зале, через стену, сейчас тренируются они. Никто не знал. Никто не видел. Но он чувствовал их присутствие. Их дыхание. Их тоску. Скоро, — подумал он. — Скоро мы будем в одном зале. Я обещаю. — Хисын-щи, — позвал хореограф. — Продолжаем. Он встал. Отряхнулся. И пошёл повторять движения. Соседний зал. Тренировка ECHO. Сону не мог сосредоточиться. Он знал, что Хисын здесь. Что через стену, в соседнем зале, он учит танец. Что они дышат одним воздухом, но не могут коснуться. — Стоп, — сказал Чонвон. — Сону, ты в какой вселенной? Третий раз ошибаешься. — Прости, — ответил Сону. — Устал. Чонвон посмотрел на него. И кивнул. — Перерыв пятнадцать минут. Сону отошёл к стене. Ники подкрался к нему сзади. — Хён, — прошептал он. — А он там? Сону кивнул, не глядя. — Я хочу посмотреть, — сказал Ники. — Опасно. — Я аккуратно. Сону вздохнул. Оглянулся на Чонвона — тот делал вид, что не замечает. На Джейка — он смотрел в пол. На Джея — тот пожал плечами. — Пять минут, — сказал Сону. — И быстро обратно. Они вышли в коридор. Дверь в соседний зал была приоткрыта — оттуда доносилась музыка. Сону и Ники заглянули внутрь. Хисын танцевал. Один. В пустом зале. Движения были резкими, но красивыми. Он выкладывался на полную, хотя никто не смотрел. Ники замер, глядя на него с восхищением. — Он невероятный, — прошептал Ники. — Прекрасный, — ответил Сону. И улыбнулся. — Пошли. А то заметят. Они вернулись в свой зал. Ники сиял. — Я видел его, — сказал он Джею, когда тот подошёл. — Он круто танцует. — Я знаю, — ответил Джей. — Он всегда круто танцевал. Они продолжили репетицию. Но в груди у каждого было тепло. Потому что он был рядом. Спустя два часа. Коридор Dreamgate Entertainment. Хисын сидел на полу в своём зале, вытирал лицо полотенцем и смотрел в телефон. Пальцы сами набрали сообщение: «Встретимся в уборной на втором этаже. Через пять минут». Ответ пришёл через секунду: «Бегу». Хисын встал, отряхнулся, натянул капюшон. Вышел в коридор. Никого. Быстро прошёл к лестнице, поднялся на второй этаж. Зашёл в мужскую уборную — пусто. Встал у стены, прислонившись спиной к холодной плитке, и ждал. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём здании. Дверь открылась. Сону влетел внутрь, как ураган — запыхавшийся, красный, с горящими глазами. Увидел Хисына и бросился к нему. Хисын успел только выдохнуть — и тут же был прижат к стене. Поцелуй был не нежным. Жадным. Влажным. Голодным. Руки Сону вцепились в его плечи, прижимая, не давая вырваться. Язык ворвался в рот Хисына, сплетаясь с чужим. Хисын зарылся пальцами в волосы Сону, отвечая с той же отчаянной страстью. Он целовал его так, будто это был последний поцелуй в их жизни. Будто за дверью — конец света. — Я скучал, — выдохнул Хисын между поцелуями. — Так скучал. Три дня — это вечность. — Три дня ада, — отвечал Сону, кусая его нижнюю губу, затем тут же зализывая, извиняясь. — Я не спал. Я не мог спать без тебя. — Я тоже. — Хисын провёл руками по его спине, притягивая ближе. — Я писал песню. О тебе. Не получалось, потому что ты был слишком далеко. — А теперь? — Теперь получится. — Хисын поцеловал его в уголок губ, в щеку, в шею. — Теперь я тебя чувствую. — Глупо, — прошептал Сону, уткнувшись носом ему в плечо. — Мы рискуем. Если кто-то войдёт... — Не войдёт, — перебил Хисын и потянулся к замку на двери. — Я запер дверь. — Только что... — Лучше поздно чем никогда. Сону рассмеялся — тихо, счастливо. Отстранился, посмотрел в глаза Хисыну. — Ты такой красивый, когда танцуешь, — сказал он. — Ники подглядывал. Сказал, что ты невероятный. — А ты что ответил? — Я ответил, что ты прекрасный. Хисын усмехнулся. Провёл большим пальцем по губе Сону — припухшей, мокрой. — Нам пора, — сказал он. — Ещё полчаса репетиции. — Не хочу. — Я тоже. — Хисын поцеловал его в лоб. — Но надо. Скоро твой тур. А у меня альбом. Чем быстрее мы сделаем свою работу, тем быстрее сможем быть вместе. Открыто. — Я знаю. — Сону вздохнул. — Ладно. Я первый. Ты через две минуты. — Договорились. Сону выскользнул за дверь. Хисын прислонился к стене, закрыл глаза, прислушиваясь к шагам, которые удалялись по коридору. Потом открыл глаза, посмотрел на себя в зеркало — растрёпанный, зацелованный, счастливый. — Иди работай, — сказал он отражению. — У тебя есть ради кого стараться. Через две минуты он вышел в коридор. Никого. Быстро прошёл к лестнице, спустился на первый этаж, вернулся в свой зал. Хореограф уже ждал. — Где вы были? — На кухне, — ответил Хисын. — Вода закончилась. — Пейте быстрее. Начинаем. Хисын встал в позицию. Улыбнулся. И начал танцевать. В соседнем зале Сону улыбался, глядя в стену, и чувствовал на губах вкус Хисына. Они были раздельно. Но сердцем — вместе.

💔

Dreamgate Entertainment. Студия для фотосъёмок. Ещё через неделю. Хисын стоял перед белым фоном и смотрел в объектив. Свет падал мягко, подчёркивая скулы, делая взгляд глубже. На нём была простая белая футболка, светлые джинсы и ботинки. Минимум косметики — только тональный крем, чтобы скрыть синяки под глазами, и бальзам на губы. Волосы цвета брауни уложены аккуратными волнами, чуть открывая лоб. В зеркале отражался кто-то другой. Не тот Хисын, который годами выходил на сцену ECHO в чёрной коже и с дерзким макияжем. Не секси-бой, от которого фанатки теряли сознание. Теперь — ангел во плоти. Чистый. Невинный. Светлый. — Отлично, Хисын! — крикнул фотограф. — Ещё немного наклоните голову... да... и замерли... Он слушался. Делал свою работу. Пиар-менеджеры решили, что такой образ лучше всего подходит к лиричным песням альбома. Слишком личное. Слишком ценное. Хисын не спорил. У него не было сил спорить. Он просто кивал и делал, что просят. Главное — он мог выходить почти каждый день из четырёх стен своей квартиры. Мог танцевать. Мог петь. Мог чувствовать, что жив. Восемь часов репетиций подряд — и это было маленькое счастье. После фотосессии он отправился к стилисту. Коридоры Dreamgate были пустыми, холодными, пахли дезинфекцией и чужими духами. Один из менеджеров догнал его на полпути: — Хисын-щи, вам нужен новый образ. Для другой версии альбома и для съёмок одного из клипов. Концепт утвердили десять минут назад. Хисын кивнул. Пусть делают что хотят с его внешностью. Ему уже было всё равно — пирсинг, макияж, одежда, какие-то безумные причёски. Лишь бы только волосы не красили. Его перекрасили с блонда только три месяца назад, перед изоляцией. Волосы ещё не восстановились, секлись, ломались. Он с ужасом представлял, что будет, если их снова начнут обесцвечивать. Но когда Хисын зашёл в зал, где работали стилисты и парикмахеры, его сердце ухнуло вниз. К нему повернулась знакомая нуна — та самая, которая всегда колдовала над его волосами ещё с трейни-дней. Которая знала каждый завиток, каждую непослушную прядь. Которая утешала его, когда он плакал после того, как сожгла волосы в первый раз. В руке у неё была ёмкость с краской и кисточкой. Она жалобно посмотрела на его ещё не восстановившиеся, тонкие, ломкие волосы — и вздохнула. — Присаживайся, Хисын-и, в кресло. — Голос её был мягким, почти извиняющимся. — Будем осветлять. — Чёрт, — только и смог выдохнуть Хисын. Не красить в чёрный. Не в синий. Не в фиолетовый. Снова осветлять. Снова блонд. Дай бог, лысым не остаться. Он плюхнулся в кресло, откинул голову на спинку. Нуна подошла сзади, провела пальцами по его волосам — нежно, почти по-матерински. — Я замешала самую щадящую смывку, — сказала она тихо. — Сегодня осветлим один раз. Потом ещё. Через неделю. Чтобы волосы не обломались. Не переживай, Хисын-и. Я тебя не уродую. Он усмехнулся. Она единственная, кто называл его на «ты». Единственная, кто помнил его мальчишкой с каштановыми кудрями. — Я знаю, нуна, — ответил он. — Я вам доверяю. Она начала наносить состав. Холодок побежал по коже головы. Хисын закрыл глаза. — Только не сожгите меня, — пробормотал он. — У меня завтра репетиция. — Не сожгу, — пообещала она. — Я тебя берегу. Хисын кивнул. Сжал подлокотники кресла. Он вытерпит всё. Ради них. Пока он сидел и выжидал время, чтобы состав взялся на волосы, в комнату зашёл один из менеджеров — Со Чанбин. Молодой, нервный, вечно куда-то спешащий. В руках — телефон. — Хисын-сси, — менеджер протянул ему аппарат. — Вам завели аккаунты в твиттере и инстаграме. Без моего разрешения ничего не выкладывать. Только через меня. — Понял, — кивнул Хисын, принимая телефон. Он открыл инстаграм. И замер. На странице уже было шестьсот тысяч подписчиков. Шестьсот тысяч. За полчаса. Один единственный пост — фото из новой фотосессии, то самое, ангельское, светлое. Хисын в белой футболке, светлых джинсах, с мягкой улыбкой. Он пролистал комментарии. Тысячи. Десятки тысяч. Они летели вниз с такой скоростью, что он не успевал читать — только выхватывал отдельные фразы: «Где Хисын?» «Верните его в ECHO!» «ECHO IS SIX!» «Мы не смирились. Мы будем бороться» «Хисын-а, мы ждём тебя» «Ты всегда в нашем сердце» «Сольный альбом? Мы поддержим, но вернись в группу» Хисын улыбнулся. Не дежурной улыбкой, которую оттачивал годами. Не той, которой улыбался в камеру, когда внутри всё разрывалось. А настоящей. Тёплой. Благодарной. Они не сдаются. Они помнят. Они верят. Даже когда он сам уже почти перестал верить. Даже когда агентство делало всё, чтобы он казался предателем. Даже когда он улыбался в эфирах и говорил, что у него всё хорошо. — Хорошие у тебя фанаты, — тихо сказал менеджер, заглядывая через плечо. — Настоящие. — Знаю, — ответил Хисын, не отрывая глаз от экрана. — Они всегда такими были. Он закрыл инстаграм. Открыл твиттер. Та же картина. Тысячи упоминаний. #ВернитеХисына. #ECHOISSIX. #ХисынНаш. Сердце забилось чаще. — Я могу им ответить? — спросил он у менеджера. — Пока нет. — Со Чанбин покачал головой. — Позже. Когда утвердим стратегию. Хисын кивнул. Вернул телефон. — Ладно. — Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. — Пусть пока просто знают, что я их вижу. Нуна, стилистка, подошла проверить волосы. — Ты чего улыбаешься? — спросила она. — Фанаты, — ответил он. — Хорошие новости. — Это хорошо, — она потрепала его по плечу. — Сиди ещё десять минут. Потом смываем. Хисын кивнул. И весь этот десяток минут он думал не о волосах, не о предстоящей съёмке, не о сольном альбоме. Он думал о них — о тех, кто ждал. О тех, кто не сдавался. О тех, кто верил, что однажды он вернётся. И впервые за долгое время он почувствовал, что не один в этой борьбе. Он, его мальчики, Сонхун — и шестьсот тысяч человек, которые держали его на плаву. Как-то раз, проходя мимо окна в коридоре агентства, он увидел грузовики. С его портретами. С надписями на плакатах: «ECHO IS SIX». Фанаты стояли с плакатами, скандировали, не расходились даже под дождём. Хисын смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Они не смирились. Они знают. Они чувствуют ложь. А те, кто поверил... их нельзя судить. Потому что он первоклассно врёт в прямых эфирах. Улыбается. Говорит, что всё хорошо. Что это его выбор. Что он счастлив. Но пока выбора нет. Ради себя. Ради них с Сону. Ради группы. Он отойдёт от окна, вернётся в зал, и будет танцевать до седьмого пота. Потому что это единственное, что он может контролировать.

💔

Квартира Хисына. Вечер. Один из редких дней, когда Сону смог вырваться. Они сидели на диване, тарелки с едой на столике, палочки в руках. Сону привёз удон — снова тот самый, из любимого ресторана Хисына. Пахло кунжутом и зелёным луком. — Дай послушать, — попросил Сону, отставляя пустую тарелку. — Демки. Ты обещал. Хисын кивнул, достал телефон, подключил к колонке. Комнату наполнил тихий, грустный аккомпанемент. Потом — его голос. «Я считаю дни без тебя, в этой комнате, где только тень моя...» Сону слушал, не двигаясь. Глаза его расширились, на ресницах заблестели слёзы. Когда песня кончилась, он выдохнул — долго, прерывисто. — Это... это самая грустная песня, которую я слышал, — сказал он. — Ты правда так себя чувствовал? — Правда, — тихо ответил Хисын. — Тогда. Но не сейчас. Сону вытер глаза рукавом. Потом улыбнулся. — Она прекрасна. Как и все остальные. Ты гений, хён. — Я просто выживал. — Ты творил, — поправил Сону. — Даже когда было больно. Даже когда был один. Ты творил. Это и есть гений. Хисын не ответил. Просто притянул его ближе, поцеловал в макушку. — А теперь покажи следующую, — попросил Сону. — А ты не расплачешься снова? — Может быть. Но я хочу. Хисын включил следующую — ту, которую написал про их первый поцелуй в ванной. Сону слушал, улыбался, сжимал его руку. — Ты помнишь? — спросил он. — Каждую секунду, — ответил Хисын. Потом они мечтали. О том, куда хотят поехать в отпуск. Когда всё закончится. Когда они смогут просто взять и улететь. — В горы, — сказал Сону. — Как тогда. Когда мы снимали Echo in the Wild. — А я хочу на море, — ответил Хисын. — Чтобы волны, закаты, чтобы никто не знал, где мы. И ребята с нами. — А Сонхуна возьмём? — улыбнулся Сону. — Обязательно. Он тоже устал. Ему нужно отдохнуть. — Значит, всемером, — сказал Сону. — Как раньше. — Как раньше, — эхом отозвался Хисын. Они лежали на кровати, глядя на светящиеся планеты на потолке. Сону прижимался к груди Хисына, слушал, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, живо. Хисын гладил его по волосам, перебирал пряди, чувствовал, как Сону расслабляется, тает в его руках. И думал о том, как хорошо просто быть. Не играть. Не врать. Не бояться. Быть собой. Быть с ним. — Хён, — позвал Сону, не поднимая головы. — М? — отозвался Хисын, продолжая водить пальцами по его затылку. — Как ты позволил себя осветлить? — Сону пропустил сквозь длинные пальцы его выбеленные волосы, которые теперь были мягкими, но такими слабыми после краски. — А что я мог сделать? — Хисын усмехнулся. — Сказали: нужно для альбома и клипа. Я и отдал свои несчастные волосы на растерзание. — Они изверги, — проворчал Сону. — Только недавно красили тебя в тёмный, и снова обратно. — Ничего удивительного, — пожал плечами Хисын. — Ты же знаешь главу агентства. Ему всё равно. Выпадут — наденут парик. Нет и нет. — Он замолчал на секунду, а потом аккуратно убрал костяшкой указательного пальца прядку с глаз Сону. — Мне очень нравятся твои волосы, — тихо сказал он. — Как они красиво отросли и завиваются на концах. Сону покраснел. Улыбнулся. Привыкнуть к комплиментам Хисына он не мог до сих пор — даже после всего, что между ними было. — Хисын... — одними губами сказал он, поднимая голову и смотря в глаза напротив. Серьёзно. Нежно. Так, будто хотел запомнить каждую чёрточку. — Что? — Хисын замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого взгляда. — Я не хочу сегодня уходить. — Я знаю. — Можно я останусь до утра? — Можно, — улыбнулся Хисын, и в этой улыбке было столько тепла, что Сону захотелось плакать. — Только будильник поставим на пять. — На пять, — вздохнул Сону, пряча лицо у него на груди. — Это нечестно. — Жизнь нечестна, Сону-я, — Хисын поцеловал его в макушку. — Но у нас есть здесь. Сейчас. Эта кровать. Эти звёзды. — И эти поцелуи, — добавил Сону, приподнимаясь и касаясь его губ. — И эти поцелуи, — согласился Хисын. Они целовались долго. Медленно. Не спеша. Не голодно, а сытно — будто хотели напиться друг другом, насытиться, надышаться на годы вперёд. Потому что завтра — снова работа, ложь, расстояние, съёмки, запись, репетиции, менеджеры, камеры. Но сегодня — они были вместе. Только сегодня. Но этого хватало. А когда зазвенел будильник, Сону поцеловал Хисына в щеку, натянул джинсы, свитер, кепку. Постоял на пороге, глядя на Хисына, который лежал, укрывшись одеялом, и улыбался. — До завтра, — сказал Сону. — До завтра, — ответил Хисын. Дверь закрылась. Сону побежал в общагу. Хисын остался один. Но теперь одиночество было другим. Не пустым. А наполненным — его запахом, его теплом, его обещанием вернуться. Всегда рядом. И этого было достаточно.

💔

Спустя неделю. Dreamgate Entertainment. Тренировочный зал. Вечер. Он танцевал уже четвёртый час подряд. Музыка гремела из колонок, движения были отточенными, резкими, но что-то было не так. Ноги не слушались. Руки опускались раньше времени. Мысли улетали куда-то далеко, туда, где сегодня горел свет, где звучали знакомые мелодии, где тысячи голосов сливались в одно имя. Имя, которое больше не принадлежало ему. — Стоп, — сказал Хисын сам себе. — Ещё раз. Он включил трек с начала. Прошёл первую связку. Ошибся во втором повороте. Выругался сквозь зубы. Начал заново. На третьем повторении ноги подкосились. Он упал на колени, потом на пол, раскинув руки в стороны. Потолок был белым, пустым, без звёзд. Глаза защипало. — Не получается, — прошептал он в пустоту. — Ничего не получается. Он сел, обхватил колени руками, прижался лбом к ногам. И заплакал. Тихо. Без звука. Слезы текли по щекам, капали на спортивные штаны, на пол. Он не вытирал их. Не было сил. Сегодня они выступают. В Сеуле. Дома. На сцене, где он стоял рядом с ними шесть лет. Где пел, танцевал, улыбался, плакал от счастья. Где чувствовал себя нужным. Частью целого. Частью семьи. А теперь он здесь. Один. В пустом зале. С чужими песнями и чужим танцем, который никак не получается. — Господи, — выдохнул он. — Как же больно. Он поднял голову, вытер глаза рукавом футболки. Потянулся к телефону, который валялся у стены. Разблокировал. Открыл трансляцию концерта. Экран засветился. Сотни комментариев летели вниз. Камера показывала зал — море светящихся лайстиков, тысячи голосов, которые пели вместе с группой. Группой. Без него. Хисын прижал телефон к груди, будто это могло унять боль. Потом поднёс ближе, вглядываясь в экран. На сцене — они. Чонвон в центре, собранный, сильный, ведёт за собой. Джейк слева, улыбается, но в глазах — грусть. Джей справа, мощный, уверенный. Ники сзади, отбивает ритм, и Хисын видит, как он бросает взгляд на пустое место — туда, где всегда стоял он. И Сону. Его Сону. Он поёт. Голос его чистый, сильный, но в нём есть что-то, чего раньше не было. Тоска. Боль. Любовь, которую нельзя выразить словами. Хисын закрыл глаза. Слушал. — «Я не знаю, где ты сейчас, но я верю, что ты слышишь...» Это была его партия. Та, которую он пел тысячи раз. Та, которую сейчас пел Сону — для него. Только для него. Хисын улыбнулся сквозь слёзы. — Я слышу, — прошептал он. — Я здесь. Я всегда здесь. Песня закончилась. Зал взорвался аплодисментами. Камера показала Сону — он стоял, опустив микрофон, и смотрел куда-то вверх, будто знал, что Хисын смотрит. Будто чувствовал. — Дальше, — сказал Хисын телефону. — Пожалуйста. Началась следующая песня. Та, где Ники читал рэп — партию, его партию, которую Хисын когда-то помогал ему учить. Ники вышел вперёд, уверенный, молодой, сияющий. — «Мы не сдадимся, мы будем бороться, даже если мир против нас...» Хисын слушал и чувствовал, как гордость разливается по груди, заглушая боль. — Молодец, — прошептал он. — Какой же ты молодец. Ники закончил, зал закричал. Кто-то в комментариях написал: «Эта партия всегда была Хисына...». Кто-то ответил: «Ники делает её своей. Он молодец. Но Хисына не хватает». Хисын прочитал и выдохнул. — Скоро, — сказал он. — Я скоро вернусь. Я обещаю. Он смотрел трансляцию до конца. Смотрел, как они кланяются, улыбаются, машут фанатам. Смотрел, как Сону в последний раз обводит взглядом зал — и снова смотрит вверх, прямо в камеру, прямо на него. — Я люблю тебя, — прошептал Хисын. — Я люблю вас всех. Трансляция выключилась. Экран погас. В зале снова стало тихо. Хисын сидел на полу, обхватив колени, и смотрел в одну точку. — Хорошо, — сказал он себе. — Поплакал — и хватит. Он встал. Отряхнулся. Подошёл к колонке, включил свой трек. — Ещё раз, — сказал он. — Сначала. Он танцевал. Движения стали чище, резче, увереннее. Потому что он знал — они там, на сцене, отдают всю душу. А он здесь, в пустом зале, делает то же самое. Ради них. Ради себя. Ради того дня, когда они снова будут вместе. А когда он закончил, он взял телефон и написал Сону: «Ты был великолепен. Я горжусь тобой. Горжусь вами всеми. Спасибо, что спел мою партию». Ответ пришёл через минуту: «Я пел для тебя. Только для тебя. Мы скучаем, хён. Я скучаю. Возвращайся скорее». Хисын прижал телефон к губам. Поцеловал экран. — Скоро, — прошептал он. — Я скоро вернусь. Он вышел из зала, выключил свет. Завтра будет новый день. Новая репетиция. Новая песня. Новый шаг к ним. А сегодня — он позволил себе плакать. Потому что даже ангелам иногда нужно плакать.

💔

Квартира Хисына. Поздний вечер. После концерта. Хисын сидел на диване в гостиной, поджав ноги. Телефон валялся рядом — экран погас. На журнальном столике стояла наполовину пустая бутылка соджу. Он не пил уже больше месяца — с тех пор как Сону начал приезжать почти каждый вечер. Но сегодня... сегодня было слишком больно. И Сону не приедет, потому что завтра ещё один концерт. Хисын попросил его, по телефону, отдыхать сегодня. Он взял бутылку, налил в стакан. Выпил одним глотком. Горло обожгло, по телу разлилось тепло. Это не помогало, но хотя бы немного притупляло тоску. Звонок в дверь. Хисын не удивился. Сначала подумал — Сону передумал, приехал, несмотря на усталость. Но в глазке увидел Сонхуна. Открыл. Сонхун стоял на пороге с двумя бутылками соджу в руках. Вид у него был... Хисын никогда не видел его таким. Уставшим, потерянным, с красными глазами. Будто он сам только что плакал. — Можно? — спросил Сонхун. — Заходи. Они прошли в гостиную. Хисын сел на диван, Сонхун — рядом, поставил бутылки на столик. Посмотрел на уже открытую бутылку Хисына, на стакан. — Ты пьёшь, — сказал он. Не осуждающе. Констатируя. — Сегодня пью, — ответил Хисын. — Ты как? — Хреново. — Сонхун взял одну из бутылок, открыл. — Я был на концерте. Хисын замер. — Зачем? — Должен был. Как менеджер. — Сонхун налил себе в стакан, выпил. — Смотрел на них. На сцену. На пустое место, где должен был стоять ты. — Они молодцы, — тихо сказал Хисын. — Я смотрел трансляцию. Они справились. — Справились, — кивнул Сонхун. — Чонвон отлично вёл. Джейк дарил улыбку залу почти настоящую. Ники читал рэп как никогда. Джей держал ритм. Сону... — он запнулся. — Сону пел твои партии так, будто ты стоял рядом. Хисын сжал пальцы. — Я видел. — Они улыбались. Кланялись. Махали фанатам. — Сонхун смотрел в стакан, не поднимая глаз. — А я смотрел и сжимал кулаки. Потому что не мог ничего сделать. Потому что вы все — заложники. А я — один из тюремщиков. — Ты не тюремщик, — сказал Хисын. — А кто? — Сонхун поднял голову. В глазах его стояли слёзы. — Я привожу тебя на эфиры. Я слежу, чтобы ты не пересекался с ребятами. Я врам им в лицо. Я... — голос дрогнул. — Я хочу напиться, Хисын. Сегодня. Сильно. Ты со мной? Хисын смотрел на него долго. Потом кивнул. — Наливай. Он протянул свой стакан. Сонхун наполнил. Они выпили молча. Потом ещё. И ещё. — Помнишь, — сказал Сонхун, когда первая бутылка опустела, — как вы меня в Кёндиго спящего накрасили красной помадой? — Помню. Ты злился. — Я не злился. Я боялся, что кто-то снимет и выложит в сеть. Но внутри... внутри я смеялся. Потому что вы были счастливы. А я... я давно не видел вас такими счастливыми. — Теперь не увидишь, — горько сказал Хисын. — Теперь мы по отдельности. И я не знаю, когда это кончится. — Кончится, — Сонхун налил ещё. — Обязательно кончится. Мы что-нибудь придумаем. — Ты уже говорил. — Я не вру. — Знаю. — Хисын выпил. — Прости. Я сегодня сам не свой. — Я заметил. — Сонхун помолчал. — Ты весь концерт посмотрел? — Весь. До конца. — И как? — Больно. — Хисын поставил стакан. — Очень больно, Сонхун-хён. Я был в пустом зале, танцевал, пытался учить свой танец. А в голове была только сцена. Они. Их голоса. Наши песни. — Он замолчал, сглотнул ком в горле. — Сону спел мою партию. Я заплакал. — Я тоже чуть не заплакал, — признался Сонхун. — Когда Ники вышел на твоё место. Он так старался. Но это было не то. Не ты. — Ники молодец. — Хисын улыбнулся сквозь слёзы. — Они все молодцы. Я горжусь ими. — Они тоже гордятся тобой. Ты знаешь. — Знаю. Они замолчали. Допили вторую бутылку. — Сонхун-хён, — позвал Хисын. — М? — Спасибо, что пришёл. — Не за что. — Нет, правда. — Хисын посмотрел на него. — Ты единственный, кто знает всё. Кто видел меня в этом аду. Кто не бросил. Спасибо. Сонхун отвернулся. Вытер глаза. — Дурак, — сказал он. — Ты мой артист. Моя ответственность. Как младший брат мне. Я не мог тебя бросить. — Но ты мог сдать. Сказать агентству, что я переписываюсь с Сону. Не сказал. — Не сказал, — эхом отозвался Сонхун. — И не скажу. Никогда. Я сам дал Сону твой адрес. Хисын кивнул. Они выпили ещё. Потом Сонхун встал, покачиваясь. — Мне пора, — сказал он. — Завтра рано вставать. — Оставайся, — предложил Хисын. — Диван свободен. — Не могу. — Сонхун покачал головой. — Если кто-то узнает... — Не узнают. Только ты и я. Сонхун посмотрел на него. — Ладно, — сказал он. — Одну ночь. Но завтра — тренировка в девять. — Я помню. Сонхун рухнул на диван, даже не сняв джинсы. Хисын принёс плед, накрыл его. — Ты хороший человек, Сонхун-хён, — сказал он. — Несмотря ни на что. — Я просто делаю свою работу, — пробормотал Сонхун, уже засыпая. — Плохо делаю. Но стараюсь. Хисын улыбнулся. Выключил свет. Прошёл в спальню, лёг на кровать, глядя на светящиеся планеты. — Завтра новый день, — прошептал он. — Завтра я буду сильнее. Он закрыл глаза. И впервые за долгое время — уснул с улыбкой на губах. Потому что знал: он не один.