Осень, когда умер Сон Ки Хун

Во времена, когда наша страна только поднималась с колен, во времена великих перемен, во времена неопределённые, жил мужчина, бедный до тончайшей мокрой нитки, но богатый душой. У него было всё, и одновременно с этим не было ничего. Жил он в Кванджу, и знал столько источников заработка, сколько, кажется, не знал ни один бандит или смелый делец – такими деньгами двигался этот мужчина по дороге жизни, неся на спине молодую больную жену и маленькую девочку, его дочку, худенькую и бледную, в белом платьишке и старых туфельках. Ему было за двадцать, когда в Корее всполыхнул огонь протестов. Он, не терпящий жестокости и несправедливости, до точки сущности своей ненавидящий деспотию власти, встал на сторону света, встал в огромную толпу, зная, что до этого армия забила до смерти неизвестное, скрываемое правительством, число людей. Военные направили автоматы на граждан и открыли огонь по восставшим. Они использовали едкий газ, гранаты и пули, чтобы сжечь правду. Мужчине повезло – он вернулся домой. Побитый, израненный, но живой. Вернулся после десятка суток в холодной тюрьме. Всех протестующих уволили с работы. Наш герой остался без денег и начал медленно тонуть в долгах. Один за другим в хлипкую дверь непротопленного дома барабанили коллекторы. А через три месяца в особенно ледяную осеннюю ночь под завывание ветра умерла его жена. Дочь осталась со своей старенькой бабушкой, когда мужчина уехал в Сеул. Он искал работу в самых разных уголках столицы Кореи, но нигде не находил ни гроша. Денег не осталось сначала на поездку обратно в Кванджу, а затем и на еду. И в то время начались зверские игры на безымянном острове, омываемом водами двух морей. Люди играли насмерть ради огромных денег, которые решили бы все их проблемы. Мужчину позвали на эти игры, и он был одним из немногих, кто боролся со злом, кому не нужны были деньги. И высшие силы уберегли его вновь, спасли его бойкий огонь правды и добра. Он дожил до самой последней игры, но умер в кабинете богачей, заправляющих этим местом. Говорят, его прах, развеянный по ветру и затерявшийся в морской пене, въелся в основание этого острова, и теперь неупокоенная душа бродит по коридорам пустых залов обветшалого здания игр в поисках тела, которое поможет ему отомстить гнусным богачам. И имя ему Гунджонхан. – Вааа! Блин, как круто! – Ки Хун, как и всегда, говорит слишком громко, оголяя в улыбке белые молочные зубы с дырами меж ними. Я помню, как он намеренно влетел со всей силы в дверь моей комнаты, чтобы напугать, однако потом, держа в руке выпавший передний зуб и нахально ухмыляясь, сказал, что выбил его специально. Пытается быть крутым, – Омма, а игры там до сих пор проходят?? Я, оторвавшись от разглядывания цветастого ковра, кое-где заляпанного вареньем, повернул голову в сторону вечно подвижного объекта, в сторону моего лучшего друга. Единственного друга. Поправил очки, ткнув их в переносицу сгибом указательного пальца, чтобы скрыть лишние взгляды. Мне неловко иногда на него смотреть, но... Это интересно. Это схоже с наблюдением за яркой бабочкой, за трепетом её крыльев. Ки Хун постоянно ёрзает, закидывает ноги на стул, чешет локоть о стену, когда стоит у моего стола и ждёт, пока я разложу книги в привычном мне порядке. Он подвижен даже когда спит, я знаю это, потому что мы часто остаёмся с ночевой друг у друга. Я засиживаюсь с энциклопедией до поздна, читая её под одеялом, и понимаю, что хён уснул, когда он постепенно стягивает с меня это одеяло. Если я продолжаю рассматривать свои любимые страницы про китов и черепах, вижу, что Ки Хун во сне дёргает ногами и зарывается лицом в подушку. Если я сижу до трёх часов ночи, так часто бывает летом, то слышу, как он бубнит что-то смешное и несвязное. Я радуюсь, когда он называет моё имя во сне. Это значит, что я тоже его лучший друг. Я хотел ответить на фразу хёна, хотел вставить что-то умное, но меня опередила его мама. – В легенде говорится, что остров сейчас заброшен, но кто знает, может, игры теперь проводятся где-то в другом месте? – она разгладила ладонью складки на домашних старых штанах, выдохнув с прелестным, заражающим всех вокруг спокойствием. Вновь я перевёл взгляд на Ки Хуна. Он сидит на полу рядом со мной. – Круууть! Ставит обе ладони на ступни, скрытые чёрными, дырявыми на правом большом пальце, носками, и тянется всем торсом к полу. Хён гибкий, он может быстро забираться на дерево, лазать по канату и садиться на шпагат. А ещё умеет крутить колесо. И висеть на турнике. И делать три оборота на качелях. Я не умею. Ничего из этого. – Вообще-то, эта история – выдумка для того, чтобы научить нас, что надо быть добрыми, – я показушно отворачиваю лицо от Ки Хуна и чувствую затылком, что он смотрит на меня. Я люблю показывать, что я тоже что-то умею. Не смотря на него, я вижу его белую растянутую майку. Вижу пятно от соуса на ней, вижу след от ягод, не отстиравшихся когда-то очень давно. Мне нравится запоминать всякие детали. Я чувствую себя умным. Слышу шорох за спиной. Пытаюсь разгадать, что это. Может быть, хён тянется к тарелке с лапшой? Или он запрокидывает ногу за голову? Я не успеваю решить эту загадку, и мне в затылок прилетает подушкой. Этот дурак всегда бьёт со всей силы, особо не целясь и часто сбивая с моего лица очки. Потом он извиняется и обнимает меня. И тогда мне становится не так обидно и не так больно. – Ай! – я схватил очки за душку, другую руку положил на место удара. – Заткнись, а, умник! – Ки Хун замахнулся на меня своей загорелой рукой с пластырем на локте. Я повернулся к нему и осмотрел хмурое лицо. Когда он злится, его красный от загара нос морщится, и это выглядит очень забавно с его торчащими ушами, – Вечно ты своими заумными штуками всё портишь! – Да потому что это глупость! – не с первого раза хватаю подушку с синими выцветшими узорами. Я не уверен, что смогу ударить Ки Хуна так же сильно, – Призраков не бывает! Он смог увернуться от моего удара и напрыгнуть на меня сверху. Его тёплые руки обвили меня, как крепкие лианы, а сам хён навалился всем своим худощавым телом на моё. И как он может быть одновременно костлявым и сильным? – А вот и бывает! У меня в шкафу живёт чёрный призрак! Страшный! Ки Хун лёгкий, но я не скидываю его с себя. Мне нравится с ним играть и драться. Так делают настоящие друзья. – Ты просто темноты боишься, дурак! – моя ладонь упирается ему в щёку. Я морщусь, когда хён вытаскивает язык и пытается достать до моей руки. Он иногда странный. – А вот и не боюсь! – Ки Хун отрывается от меня на мгновение и сразу налетает зубами на мою ладонь. Впивается в кожу. Я дрогнул и пискляво вскрикнул, сразу покрывшись румянцем. Он совсем сдурел? Дурак, дурак, дурак... Это же больно! Мои очки покосились. Я посмотрел на него, тяжело дыша, часто моргая, выгибая спину от боли и чего-то неясного мне, и понял, что он вот-вот засмеётся. Его горячий язык упирается в мою кожу на ладони. Молчу. Хён тоже покраснел. Это странно, да? Мне кажется, это странно. Это вызывает у меня странное чувство. Но если для Ки Хуна это нормально... Значит, и для меня тоже. Наверное. Внезапно выключился свет в комнате. Он ушёл с громким щелчком выключателя у двери. Хён завизжал мне на ухо и сжал моё застывшее тело в объятиях. Он полностью лёг на меня, обвив своими ногами мои. Я чувствую, как ёрзает его стопа по моей голени. – ПРИЗРАКИ ПРИШЛИ НАС НАКАЗАТЬ!! – звонкий голос заставляет меня зажмуриться, – ЭТО ТЫ ВИНОВАТ! МЫ УМРЁМ! Я закатываю глаза и зажимаю ещё мокрой от слюней хёна его рот. Он выдыхает через нос тёплый воздух. – Ты дурак совсем? – говорю это ему на ухо. Мне снова странно. Мне часто странно рядом с ним, – Это твоя мама свет выключила. Ки Хун вместе со мной повернулся в сторону двери. Там, облокотившись на стену спиной, стояла невысокая стройная женщина с собранными в небрежный пучок волосами. Хён похож на свою маму больше, чем на отца. Он улыбается так же, как она. – Будете драться – призраки точно придут за вами, – устрашающе проговорила госпожа Маль Сун. Слышно, что она сдерживает смех. Ки Хун дёрнул головой и освободил рот из оков моей ладони. Его влажные губы блеснули в тёплом свете из коридора. Я почему-то вспомнил одну из наших ночёвок, когда хён намазал губы маминым блеском. Он показался мне красивым. Блеск. И хён. На мне тот блеск не очень красиво смотрелся. Я пытался предупредить об этом Ки Хуна, бегающего за мной по всему дому с этой блестящей баночкой, но я потерпел поражение. По двум причинам. Причина номер один – Ки Хун быстрее меня. Причина номер два – я не могу отказывать желаниям Ки Хуна. Потом нас ругала его мама, но хён выглядел счастливым. Я тоже был счастливым. Без особых причин. – Я дерусь с ним, потому что люблю его! Ки Хун улыбается. Он закрыл глаза, обнимая меня. Я задержал дыхание. Воздух встал в горле. Почему он любит меня? Госпожа Маль Сун посмеялась, сложив руки на груди. – А ты меня любишь, Сан Ву-я? любишь?       любишь?        любишь?       любишь?       любишь?        любишь? ... Люблю. 23 года спустя 30 октября 2021 года Ссанмундон, Сеул Уже неделю хлещет этот холодный дождь. Все дороги в грязи. Бесит. Ужасно бесит. Бесит урчание в животе. Бесит боль в голове от дешёвого алкоголя. Бесит бедность. Ёбаная бедность, в которой Я утонул. Я. Я, чёрт возьми, Я, а не какой-то бездарь, не тот, кто надеялся на кого-то, не какой-то конченый алкаш, гниющий в собственной рвоте в тёмной подворотне. Я. Я погряз в долгах. Я. Я ночую в плесневелых комнатушках с бумажными стенами. Я. Я разочарую всех, если кто-то узнает. Но почему я кому-то вообще что-то должен? С чего они все взяли, что они имеют право от меня чего-то ожидать? Я разве разрешал ставить на меня ставки в этой бессмысленной игре? Чхо Сан Ву – гордость Ссанмундона. Мерзость. Одно только упоминание этого района опускает тебя ниже плинтуса. Какая к чёрту гордость? Человек, сумевший выбраться из круговорота мелких лавочек с костлявыми рыбами и жирными кусками мяса, уже для вас, деревенщин, гордость? Хах... Так вот откуда эта самовлюблённость... Всю жизнь ставил себя выше них, но оказался на дне один. Сука. Вот ведь судьба, а? А есть ли вообще судьба? Если да, то кто, кто, блять, решает её исход? Мне хочется посмотреть на этого урода. Бог? Да я плевал на Бога, если он есть. Я плевал на всю эту чёртову жизнь, на грязь, на бедность, на этих тупых людишек, решивших, что они могут повесить на меня какой-то ярлык, на однокурсников, которые посоветовали мне вложиться в акции. Это моя вина? Пхахах, не-ет, не надо. Не начинай, Сан Ву. Это не твоя ошибка, это не твоя вина. Ты просто не мог допустить ошибку. Ты не допустил ошибку на выпускном экзамене, ты не допустил ошибку на экзамене в университете, ты не допустил ошибку, отгородившись ото всех. Виноваты обстоятельства, виноваты однокурсники, виновата судьба, Бог, Вселенная, скопление умирающих звёзд, но не ты. Конечно... Дождь хлещет всё сильнее. Я пытаюсь открыть глаза, вытираю их рукавом пиджака. Смотрю вокруг. Все лавочки закрыты. В домах горит тёплый свет. Он освещает серый мокрый асфальт, по которому хлюпают мои расклеенные потёртые туфли. Зачем я вообще ношу этот костюм? Я не могу надеть в люди ничего, кроме костюма. Пытаюсь выглядеть солиднее? Лучше, чем я есть? Кого я, блять, пытаюсь обмануть? Я же знаю, что я рухнул под землю прямиком в ад. Я же знаю, что я не гений. Я же знаю, что я не особенный. Мне холодно. Мне очень холодно. Мне больно. Мне очень больно. Я пытаюсь обмануть себя? Мне слишком страшно признать то, где я сейчас нахожусь? Мне слишком противно думать, что я оказался не кем-то выдающимся? Пожалуй. Рос всю жизнь, слушал, что в будущем стану учёным, президентом, космонавтом, врачом... Может, я недостаточно хотел становиться кем-то выдающимся? Может, я сделал недостаточно? Слева скрипит калитка старого забора. Она жалобно просит придержать её, не насиловать ржавые петли, не заставлять двигаться ради кого-то. Я припадаю спиной к мокрой кирпичной стене старой закрытой лавки. Помню, в подростковом возрасте бегали сюда за дешёвым мороженым с... Закрываю глаза. Хочется курить. Хочется выкурить десять пачек самых гадких сигарет и поперхнуться, наконец, этим дымом. Горло сжимается до боли. Я чувствую, как напряглись красные от постоянного кашля стенки глотки. Я чувствую, как слёзы жгут мои глаза. Под проливным дождём плакать не так... Обидно? Хах, мне даже плакать при других стыдно... Как же так получилось... Как так получилось, что каждому непременно нужно меня оценить? Даже он... Даже он всегда говорил, что я «гордость Ссанмундона»... Каждый раз убивал меня этим прозвищем. Тот, в ком я искал всю жизнь спокойствие, баламутит моё сознание больше всех в этом чёртовом мире. Эгоистично было думать, что я смогу его поменять. Что я смогу сделать его отличным от той грязи, в которой мы жили. Это ещё забавнее понимать, учитывая тот факт, что сейчас я без гроша в кармане стою напротив его дома и плачу, плачу и хочу сдохнуть. Зачем я пришёл именно сюда? Почему к нему? Почему я снова иду к нему, когда мне до тошноты плохо? А мне некуда больше идти. Я не хочу больше никуда идти. Как в детстве. Ох, как он любит вспоминать наше детство... Его комната, наш шалаш из одеяла, куча моих книг и его комиксов. Дешёвая острая лапша и сладкий арбуз. Потёртый деревянный стул со смятой одеждой Ки Хуна на спинке. На нём постоянно валялись фантики от лимонных леденцов – наши семьи не могли себе позволить шоколадные конфеты. – Э, смотри, как я могу! Смотри на меня! – он зовёт меня, сидя на ковре, пока я читаю книгу на его кровати, – Сан Ву-яя! Посмотри на меня! Я отвлекаюсь. Опять потеряю строчку, на которой остановился. Сложно сосредоточиться, когда хён рядом. Меня это не раздражает. Я рад читать не в одинокой тишине своей комнаты. Я рад, что я больше не один. – Зырь! – Ки Хун широко улыбается. Его лицо освещает закатное солнце. Его лицо – самое красивое, что я когда-либо видел, – Я могу сделать три кувырка! Да, он делает три кувырка. Я посчитал два и две десятых, хён врезался в стену, но улыбнулся и кивнул так, будто он сделал три. Мне ничего не оставалось, кроме как улыбнуться. Хотя... Нет, у меня никогда не было варианта не улыбнуться. Я с хрипом втягиваю воздух через нос и закрываю лицо руками. Пытаюсь вытереть слёзы, но они только скользят по итак мокрым пальцам. Согревают кожу. Я замёрз. Я дрожу. Серый костюм промок до нитки. Что мне скажет Ки Хун? Нет, я не боюсь осуждения. Хён не осудит меня, даже если я начну попрошайничать. Он скорее поинтересуется, не голоден ли я, есть ли у меня деньги на поесть. Даст мне в контейнере курицу с рисом, завернёт в салфетку какую-нибудь выпечку, которую найдёт у себя на кухне. Ки Хун осудит меня, только если я пройду мимо бродячей худой кошки и не куплю ей корма. Я так не делаю. Уже с детства. Каждый раз, накладывая мясное желе на салфетку какому-то животному на улице, я вспоминаю Ки Хуна. Говорю так, будто его больше нет. Но он сейчас у себя дома. Уже повзрослевший, женатый. Его лицо покрыто небрежной щетиной, от него пахнет дешёвыми сигаретами, у его глаз при улыбке собираются мелкие морщинки. Я уже видел его вчера в городе. Он стоял у лавки моей матери в старой куртке и, покачиваясь, как ребёнок, с носка на пятку, что-то обсуждал. Мама выглядела взволнованно. Ки Хун выглядел счастливым. Я не подошёл. Не только из-за того, что не хочу показываться матери. Но сейчас я хочу подойти. Я хочу услышать, как он зовёт меня по имени. Мои ноги замёрзли. Они не движутся, не сгибаются, но я как-то иду к нему, к его маленькому дому. Вижу дверь, вижу слабый свет в окне сверху. Мне хочется накинуть на голову чёрный капюшон. В глубине души я надеюсь, что хён не узнает меня. Волшебным образом забудет спустя трёх лет разлуки. Одновременно с этим надеюсь, что он примет меня, что его звонким голосом, словно в течении бурного ручья в лучах летнего солнца, прозвучит моё имя. – Ки Хун... Нет, нет, не так... – я бормочу под нос, репетируя своё внезапное возвращение из сказочной командировки в Америку, – Хён... Нет, вообще не надо тут это обращение. Может... Просто: «Привет»? Я не звонил ему три года, какое к чёрту «привет»? Нет, надо так, чтобы он не начал задавать вопросы... Ага, конечно, не начнёт он... Почему я волнуюсь? Я знаю его всю жизнь, это нормально, что взрослые не видятся много лет... Может, лучше сначала извиниться? А за что? За то, что я исчез из его жизни на три года? Он тоже исчез из моей жизни, когда женился.. Я поджал губы, остановившись напротив входной двери его дома. Что я несу вообще? Он женился, потому что это нормально. И ему нравилась Ын Джи. Я стиснул стучащие зубы. Мне нужно просто постучать и дождаться, пока дверь откроется. Почему так сложно? Слабый холодный кулак заносится над гладким мокрым деревом. Вода с волос неприятно стекает на моё лицо. Желудок стягивает от голода. И сердце стучит. Быстро и громко. – Может просто молча его обнять? Я хмыкнул. Тупейшая идея. Видимо, мой мозг тоже начал замерзать. Обнять его? Это будет несуразно. Да и появление моё само по себе несуразное. Ещё не поздно развернуться и уйти. Ещё не поздно сделать то, что я пытался. Не поздно исчезнуть из жизни навсегда. Нет, нужно хотя бы... Увидеть его напоследок. Возможно, это и было настоящей причиной моего прихода сюда. Я не знаю. Я просто захотел увидеть его. Я стукнул по двери. Господи, как жалко. Я даже постучать нормально не могу. Я стукнул сильнее. Ещё два раза, как и положено. Ну, я думаю, что положено стучать три раза. Ки Хун всегда делал три стука. – Кто там?? – моё сердце заколотилось в горле. Его голос за дверью. Я слышу, как он спускается с лестницы. Торопливо, как всегда. Аккуратнее, дурак, ты же споткнёшься и упадёшь... – Если вы насчёт долга, то я же сказал, я отдам в следующем месяце! Вот ведь... В любую погоду припрутся, лишь бы деньги стрясти... Я отошёл на шаг от двери. Моя рука продолжает висеть в воздухе. Волосы налипли на лоб и слегка закрывают обзор. Ки Хун подходит ближе ко входу. Я вижу без взгляда на него, что он разминает шею левой рукой, а правой тянется к ручке двери. – И молчат... Спросил же, кто там, – он вздыхает. Щелчок замка. Скрип двери, – Совсем уже обнагле-... Сан Ву-я?... Его мокрые кудри двинулись от дуновения ветра, как и ткань грязно-розовой домашней футболки. Он, как всегда, даже не потрудился надеть штаны вместо дырявых шорт, прежде чем открыть дверь. В этом он совсем не изменился с детства. Никогда Ки Хун не заморачивался над своим внешним видом. И всегда казался мне красивым. Я опускаю взгляд, избегая его ярких глаз. Эти карие глаза вечно что-то выпытывают, заставляют говорить, раскрываться и вылезать из комфортного панциря своих проблем. Иногда мне кажется, что Ки Хун обладает какой-то около магической психологией. Я никому не рассказывал о настроении, о трудностях, о том, что лежит на душе. Никому, за исключением одного человека, который сейчас стоит передо мной, опёршись ладонью о дверной косяк. Ему, наверное, холодно. И голова у него мокрая. Из душа вышел? – Сан Ву, это ты чтоль? – он сделал шаг ближе, и я чуть не отошёл назад. Почему-то я волнуюсь, – Нихера се! Ты приехал из Америки?? Уже? Я думал, ты там уже навсегда! Совсем забыл обо мне! Подружку, наверное, нашёл, а? – Ки Хун легонько ткнул меня в плечо кулаком, – Ну, конечно уж! Такого умника за границей мигом девки захапают! Вот если бы я был-... Я поджал губы и поднял холодный взгляд на источник хаотичных звонких фраз. Не скажу, что мне не нравится его слушать. Что угодно, лишь бы его голосом. Особенно сейчас. – Хён. – Ай? Его глаза нашли мои довольно быстро. Наверное, я выгляжу равнодушно. Не умею показывать эмоции так, как это делает Ки Хун. У него на лице всегда всё написано. Сейчас он рад. И это радует меня. – Твоя мама дома? – я, наконец, сделал шаг к нему. Сунул ледяные ладони в карманы промокших насквозь брюк. Хён как-то странно посмеялся. Он сложил руки на груди и опёрся спиной о косяк двери. – А что? Непристойности мне рассказывать будешь? Мои глаза непроизвольно распахнулись. Господи, надо сохранить лицо. Кошмар какой. И почему меня это так выбило из разговора? Непристойности... И улыбка эта его... Ужас, нет. Нужно срочно что-то ответить. А что ответить? Может, посмеяться? Нет, глупо. И всё это глупо. Сколько я уже так молчу? Надо что-нибудь сказать. Думай, Чхо Сан Ву. – Эй? – Ки Хун склонил голову чуть влево. Кудри коснулись плеча, – У тебя компьютер в голове завис? Постучать? Он замахнулся, но, поняв, что я не дёрнулся, неловко усмехнулся и отвёл взгляд на пару секунд. – Нет, просто я... – глубокий вдох. Пауза, – Долгая история, но я не был в Америке и я должен некоторым компаниям больше шести миллиардов вон. Ки Хун застыл. Он смотрит на меня так, будто я открыл ему тайну вселенского масштаба, словно ему легче было бы услышать, что на самом деле земля плоская и в древности люди летали на машинах. Я чуть сощурился, думая, что мне показалось. Но нет. Мне не кажется. Хён в момент стал задумчивым. Серьёзным. Даже слишком серьёзным. Я увидел в его глазах, в дрожи мышц его лица боль, смешанную с волнением. Словно Ки Хун решал нерешаемое. – Так... – он подал голос только спустя половину минуты, – Для начала заходи, я как раз воду поставил для рамена. Не посмотрев на меня, хён развернулся и зашёл в дом. Оттуда веяло уютным теплом. Я шагнул за порог, закрыв за собой дверь. – А мама? Мне не хочется, чтобы госпожа Маль Сун разболтала все моей матери. Нет. Она не готова узнать обо всём. Вчера по телефону мама просила ничего ей не привозить из Америки... Спрашивала, как я там, что я ем... Тогда то я и решил окончательно, что не достоин жизни, которую мне подарила эта женщина. Я всё испортил своими руками, но мне сложно это признать. Но рядом с ним... Я посмотрел на спину Ки Хуна, на его неряшливые кудри, на огрубевшие от тяжёлой работы руки. Рядом с ним мне легче принять то, что я всё развалил сам. Мне просто легче рядом с ним. Рядом с ним я понимаю, что ещё не все кончено. Может, я шёл сюда за этим? – Она к подруге ушла. Отдохну хоть от её бубнежа... – хён размял шею и встал на носочки, открывая верхний кухонный ящик, – Надоела, старая карга. Ей от меня вечно что-то надо, – он на секунду обернулся в мою сторону. Я отвёл взгляд от его спины, которую обтянула футболка, – Ты садись, садись. Пиво будешь? Я кивнул и медленно сел на пол, придвинувшись ближе к столу. Со стороны хёна послышался шелест упаковки рамена. На душе стало теплее. – Как там у тебя с женой? – я начал блуждать взглядом по тесной комнатке, слегка захламлённой местами. Зачем я спросил про жену? – М... Там всё хреново, – Ки Хун почесал ногу левой голой стопой. – Это как? – Ну, короче, – он положил лапшу в кастрюлю и повернулся ко мне, лениво поставив руки в боки, – Оказывается, я всегда был ужасным мужем, и я вообще никого кроме себя не люблю. Потом ещё в разговорах начали деньги всплывать, потому что, ну... У меня там задолжность небольшая, ну, это официальная, у частников там, конечно, я побольше взял... Во-от... Они сказали, что через месяц заберут у меня почку. – А сколько у тебя там долгов? – Да не важно, – хён поправил волосы. Нервничает, – Там дело в том, что мы с женой развелись и она ушла к другому. Вместе с Ка Ён. М-да... Хоть бы дочку мне оставила. Ушла к более богатому мужику... Да, конечно, у него там и квартира, и машина, и всё при нём. Конечно. А Ки Хун? А он неудачник! – Ты пьяный? – я только сейчас заметил запах соджу, исходящий от Ки Хуна. – Да, извини... Всё навалилось так, и я даже не знаю, как мне поступить. Но глупо жаловаться тебе после того, что ты мне рассказал. Он взял со стола что-то мелкое и тяжело вздохнул. Хён всегда казался мне ярым оптимистом, не унывающим даже перед лицом неминуемого провала, но сейчас... Он выглядел растерянно. – Нет, не глупо. Я рад услышать и увидеть тебя спустя три года, – так странно говорить это, будто делаю что-то противоестественное, – Прости, что всё это время врал тебе так же, как и всем. – Айй, перестань, – Ки Хун чуть согнулся и положил ладонь мне на плечо. Его пальцы сжали мокрый пиджак, – Пустяки это всё. Главное, что ты пришёл и что ты сейчас хорошо поешь. А с деньгами мы разберёмся, – он улыбнулся. Заразительно лучезарно. Я вновь узнал его, его вечный оптимизм, который сейчас совсем не раздражает, нет, наоборот, он спасает. Вытаскивает из холодной, склизкой трясины отчаяния, – Правда ведь, а? Или ты не гений Ссанмундона? Мои губы дрогнули в подобии улыбки. Мне давно стоило завести список вещей, которые я не умею делать так же превосходно, как их делает Ки Хун. Да и поводов для улыбки у меня нет. Вновь это прозвище, ранящее почему-то до глубины души. Я не хочу быть гордостью или гением Ссанмундона. Мне достаточно быть его гением. – Да, пожалуй, ты прав, – я сдержанно киваю. Руки под столом сминают ткань брюк. – Я всегда прав, – хён ухмыльнулся с хлещущей в нотах голоса самоуверенностью, – А ещё я буду прав в том, что тебе надо снять это мокрое нечто с себя. Ты мне весь пол затопишь. Он подцепил пальцами мой пиджак на плече и потянул вверх. Точно, я же весь промок... Только сейчас почувствовал, что моему телу холодно, что я подрагиваю. Тяжёлая ткань липнет к коже, покрытой мурашками. – Раздевайся давай, что ты сидишь? И снова фраза, от которой мне хочется закрыть лицо руками и спрятаться под землю. Почему он говорит простые вещи именно так? Или это я слышу их именно так? Я неловко прокашлялся и уклонился от руки Ки Хуна, пытающейся снять с меня одежду. – А во что я оденусь потом? – моя отмазка звучит тупо. На запястье хёна я мельком заметил коричневую растянутую резинку. Когда он подошёл ближе, аромат соджу приобрёл клубничные нотки. – Найдём что-нибудь у меня в шкафу, раздевайся, говорю! Вот ведь упёртый! Вон, капает с тебя уже! – Ки Хун потянул меня за предплечье вверх. У него бы не получилось меня поднять, если бы я не встал сам. – Ладно, ладно, – пиджак сползает с плеч медленно, – Иди поищи пока что-то в шкафу. – Ты меня стесняешься чтоль? – губы хёна сложились в издевательскую улыбочку. Он поправил волосы. Один волнистый тёмный локон плавно лёг на золотистую кожу лба. Ки Хун выглядит прекрасно в тёплом свете кухни, отражающимся медовым оттенком в его карих живых глазах. – Нет. Я отвернулся. – Пф, чего я там не видел... Больно надо, – хён цокнул языком и прошёл мимо меня в сторону лестницы. Я быстро оглядел его. Так странно дурачиться с ним после всего, что со мной было... Я шёл сюда разбитым, а он залатал мои раны за секунду. Мокрая рубашка слезла с кожи ещё медленнее, чем пиджак. – У тебя трусы мокрые?? Громкая фраза, раздавшаяся из спальни Ки Хуна, быстро долетела до меня и будто ударила чем-то тяжёлым по голове. Я завис, расстёгивая ширинку брюк. – Сан Ву-у-я-я! – Да. Вот ведь... Нелепость. – Чего?? Громче скажи! Натуральная нелепость. – Да! – Что «да»?? Издевается что ли? Я потёр лоб ладонью. Попытался выдохнуть всё смущение через нос. Спешно поднялся на второй этаж и прошёл к занавеске, закрывающей проход в комнату хёна. Я приоткрыл её, облокотившись на дверной косяк. Ки Хун вытянул шею, выглядывая будто из шкафа. Я отвёл взгляд, делая вид, что осматриваю незаправленную постель. – Я сказал да в ответ на твой вопрос. Он помолчал. Краем глаза я заметил, что он разглядывает меня. – Я тебе нашёл кофту и шорты, раздевайся, переоденешься и пойдём есть, – теперь его голос звучит смущённо, – Раздул тут и мухи слонаААА ПАУК! Я дрогнул от резкого вскрика и сделал шаг в сторону, когда Ки Хун, разогнавшись почти до скорости света, пересёк комнату и спрятался за моей спиной. Его руки обхватили меня и сжали. Шершавые ладони легли под грудью. – Ки Хун. – Сан Ву-яяя, убери его, убери! Я повернул голову влево, подняв брови. – Ты же жил в доме с женой и маленькой дочкой, неужели не научился сам пауков убирать? – Но ты же не моя жена и не моя дочка! Ты мне как брат! По телу пробежали мурашки. Он ткнулся носом мне в спину. Выдохнул. – И? – И ты должен убрать мне паука, иначе я уйду отсюда! – Слабый аргумент, – я оглянулся по сторонам. Найдя взглядом толстый журнал на комоде рядом со входом, я взял его и двинулся на отважный подвиг. Подвиг, схожий с цирковым представлением клоуна. И почему именно со мной этот дурак ведёт себя как ребёнок? – Но ладно. Так уж и быть. – Эй-эй-эй, погодь, – хён резко встал передо мной, даже не выпустив моё тело из своих рук. Это неловко. Теперь его руки на моей спине, – Я сказал «убери», а не «убей»! Всё, что я могу поставить на шахматную доску нашей незамысловатой игры разговора с Ки Хуном, – это лёгкое холодное раздражение на лице. Ходы моего соперника слишком непредсказуемые, чтобы просчитывать свои. Поэтому Ки Хуну удаётся вызывать в глубине моей души самые сильные и необычные эмоции. Он попросту не поддаётся моей логике. – А это не одно и то же? Я стою полуголый с журналом в руке. В его объятиях. Что ж, в моих мыслях наша встреча спустя три года выглядела сильно иначе. – Нет, конечно! С моих губ слетает долгий выдох. Наверное, воздух из моих лёгких коснулся лица Ки Хуна. Его губ. Мне нравится об этом думать. Моя маленькая победа в игре с судьбой, которая ранее выбросила кости так, что хён женился. – Давай проясним, – я мельком оглянул лицо напротив меня. На щеках Ки Хуна виднелась тёмная щетина, глаза поблёскивали в свете лампы сверху, – Ты хочешь, чтобы я взял бумагу и банку, загнал паука в банку и выпустил на улицу? – Мгм. – А ты не думаешь, что пауку будет холодно под дождём на улице? Может, у него где-то тут семья, а ты его хочешь выбросить туда, где он не найдёт её? А если этого маленького, бедненького, одинокого паучка раздавит машина? Или кто-то оторвёт ему лапки и оставит-... – Всё-всё, хватит, не надо, я понял! – хён поджал губы и пару раз шлёпнул меня по спине. Он, недолго помолчав, склонил голову и положил её на моё плечо, – Умеешь же переубеждать... Оставим его тут, пусть идёт к своей семье. Пока я до него не добрался. Я хмыкнул, пытаясь скрыть волнение от этих объятий. Надеюсь, он не слышит биение моего сердца. – Как жестоко. – У всех есть граница терпения, – я слышу его смех в голосе. Чувствую горячее дыхание на плече. Он не укусит меня? Нет, глупость. Ки Хун часто делал так в детстве, но это было давно. Будто и не было... – Кстати, ты неплохо так подкачался! Вон какая спина мощная! Я не успел отойти, хоть и понял моментально задуманное действие хёна. Он больно ущипнул меня за участок кожи на пояснице, другой рукой нажимая ладонью меж лопаток. Видимо, чтобы я не вырвался. – Хён! – А руки то какие! Ну и бицепс... – он жарко выдохнул мне в шею, от чего я дёрнулся и чуть не вскрикнул. Рука Ки Хуна с поясницы переместилась на предплечье. Его пальцы тёплые и длинные. Они легко скользят по моей коже. От локтя вверх... Я не могу так. Нет, я так не могу... Я не могу держаться... Он почувствует... Почему столько мурашек? Вся кожа в мурашках от каждого его выдоха мне в шею, от каждого прикосновения... Надо что-то сделать, он сейчас почувствует... Вот ведь... Стыдоба какая. Я думал его игры остались в детстве. Или в юношестве. В студенческие годы он ещё так делал. Ну... Не прямо так, нет. Ки Хун по разному заставлял меня чувствовать себя... Пожалуй, это чувство можно назвать жаркой формой смущения. Обжигающей. Однажды, когда я был на втором курсе, хён остался у меня, чтобы помочь с докладом по какой-то душной теме. Стоит ли говорить, что в его понимании «помощь» значила тогда «просто сидеть рядом с пачкой чипсов и смотреть». Впрочем, я знал, что так будет. Я позвал Ки Хуна в тот вечер не для продуктивной работы. Просто хотел, чтобы он был рядом. Да, просто сидел рядом со мной. Рядом со мной, а не рядом со своим новым дружком или рядом с какой-нибудь девкой. Со мной. Всего одну ночь, я не многого просил. Я не могу называть себя ревнивым эгоистом. Скорее наивным дураком. В тот вечер за окном тоже шёл сильный дождь. Ки Хун, потерявший очередной зонт, который, между прочим, я ему подарил, сидел в одних лишь моих шортах. С мокрыми волосами. С распухшими от острых чипсов губами. Покрасневшими, влажными. Нет, это воспоминание не об этом... Не о том, как хён иногда красиво покусывал нижнюю губу, как облизывал её, как на ней оставались капли воды из чашки. Не об этом. И не сейчас. О, боже, за что мне эти мысли... Тогда Ки Хун сел мне на колени. Это звучит странно и абсурдно, я знаю, я пытался объяснить себе в голове мотивы этого действия, пытался убедить себя, что хён просто пытался привлечь внимание. Но почему так? Почему он... Почему он так плавно заполз мне на колени, почему так красиво подвинул рукой мой ноутбук, почему так нежно запустил ледяные пальцы мне в волосы, почему его лицо было так близко и... Много почему. Я находил ответы на многие сложные вопросы во время обучения в школе и в университете, но я до сих пор не могу найти ответы на эти «почему». Тогда Ки Хун томным голосом проговорил: «Ты со своим университетом и так со мной редко видишься. Я скучаю. Может, побудем вместе как раньше?». Но разве нельзя было сказать это не сидя на моих коленях? Хён – загадка. Для меня. Сейчас он поглаживает моё предплечье. Ки Хун снова создаёт в моей голове множество «почему», и мне хочется, чтобы «почему» стало больше. А ещё хочется, чтобы все многолетние «почему» разрешились, как распускается по одной нитке вязаное изделие. Я легко отталкиваю хёна, отводя взгляд и стараясь сохранить равнодушие в выражении лица. – Ну-у! Мне просто любопытно! – капризно тянет он, запрокидывая голову назад, – Да и... Не хватает мне простого человеческого тепла. – Тут ты не по адресу, – я медленно двинулся в сторону шкафа. Когда я заглянул в него, увидел маленького, почти прозрачного паучка в углу. Я тихо хмыкнул, – Я ужас как замёрз. Хён сделал пару шагов ко мне. Я слышу это. – Я даже не про такое тепло... – он остановился. Моя ладонь тянется к первым попавшимся вещам, которые, кажется, должны мне подойти, – Я про... Как бы это сказать... Я быстро надеваю бордовую старую футболку и отворачиваюсь, чтобы снять брюки. Сначала смотрю вниз. Вроде, всё прошло... – Про заботу? – продолжаю фразу Ки Хуна, расстёгивая ширинку, – Если да, то ты знаешь, я не силён в подобном. Он делает ещё шаг ко мне. – Нет, не совсем. Я снимаю брюки. Холодная ткань сползает с ног. Руки Ки Хуна плавно заходят со спины на талию и стискивают меня в объятиях. – Хён, прекрати, дай я оденусь нормально. – Тц, вот ведь... Я соскучился! Соскучился, поэтому я лезу! Господи, как неловко. Почему всё так? Я еле держу равновесие. Штаны запутались у щиколоток. – Ты пьяный просто. Пусти. Он утыкается носом мне в шею. Сердце бьётся быстрее. Хён выдыхает, в мой позвоночник будто доходит мощный разряд тока. Я закатываю глаза. Хватаю Ки Хуна за запястье, словно цепляясь за удовольствие. – Вечно у тебя какие-то отмазки, чтобы со мной не обниматься. Влюбился в меня чтоль? – он тихо смеётся. Я резко дёрнулся, ударив хёна тыльной стороной ладони по лбу. Кашлянул. Вздохнул. Мне нужно сделать вид, что я не хочу повалить его на пол и... – Много чести. – Мнофо фефьти... – Ки Хун скорчил забавное лицо, передразнивая меня. Ущипнул меня за правый бок. Вот ведь... – Ведёшь себя как ребёнок. Хён отстранился и отошёл. – А ты вообще молчи, без штанов стоит тут... – мне показалось, он оглядел мои ноги. Наверное, показалось, – У меня там рамен сейчас уже переварится, а я ещё добавки не кинул. – Какие добавки? – я аккуратно перешагнул через мокрые брюки и взял растянутые домашние штаны хёна, – Ты как всегда накидаешь в лапшу всякой дряни, которая ещё просрочиться не успела? – Ах ты! – хён замахнулся на меня с максимально обиженным видом, – За обе щёки будешь уминать ещё, вот посмотрим. С этими словами Ки Хун вышел из комнаты. Я выдохнул и расслабленно опустил руки. Запрокинул голову, глянув на низкий потолок. Я люблю хёна. Поэтому пришёл. Я в отчаянии, а его улыбка способна заставить меня забыться. Ненадолго, лишь пока я с ним. У меня устала шея, и я опустил голову. Уловил приятный сладкий запах, исходящий от футболки. – Даже сигаретами не пахнет... – я усмехнулся, сказав это шёпотом и подцепив кончиками пальцев выцветшую ткань. Через пять минут я спустился вниз, на кухню. Моё сердце остановилось, его облило жаром, когда я увидел Ки Хуна, стоявшего у плиты. Он повернулся на меня и улыбнулся, широко и искренне. Его кудри были завязаны в маленький хвостик. Передние пряди аккуратно обрамляли румяное от алкоголя лицо. – Садись давай, уже почти готово, – хён кивнул в сторону стола. И я сел. Я сидел ещё долго, весь вечер, с удовольствием набивая желудок лапшой со всем, что было у Ки Хуна в холодильнике. Я смотрел на хёна, на его хвостик, на его улыбку, на его мелкие родинки на шее. Он слушал мои проблемы. После бутылки пива я стал слишком разговорчивым, разболтал про долги, про то, что скучал, даже начал плакать и лезть обниматься. Ночевал я у Ки Хуна. В его футболке, запах которой мне хотелось вдыхать глубже кислорода. Ушёл только под утро, когда закончился дождь. Тусклый солнечный свет заливал мокрые дороги и тёмные голые деревья. Ветра почти не было. Я жалею, что не разбудил Ки Хуна перед уходом. Я ушёл тихо, подоткнув ему одеяло и погладив небрежные кудри. Я так и не поздравил его с наступившим днём рождения. В детстве я прибегал к нему в полночь с самодельным подарком и какой-нибудь книгой, которая, по моему мнению, понравилась бы хёну. Я жалею, что не сказал ему, что люблю его, что я любил его все эти годы, что он был единственным для меня. Я жалею. Потому что то утро было последним, когда я видел Ки Хуна живым.