Слабость

Вечер накрыл город лиловой жижей, но в комнате Бакуго свет шёл только от одного источника — настольной лампы, под которой Кацуки пытал тетрадь. Он сидел, сгорбившись, и вдавливал ручку в бумагу с такой лютостью, будто выбивал признание у захваченного в плен врага. Грифель скрипел и молил о пощаде. В тишину, густую и злую, ворвался голос матери — без стука, без жалости, как обходчик с рельсосварочным аппаратом: — Поднимай задницу. Идём к моей подруге. Бакуго даже бровью не повёл. Только плечо дернулось, сбрасывая невидимую муху раздражения. — Сама иди, карга старая. Мне твои подруги на хер не вперлись. Ответ прилетел раньше, чем он успел бы среагировать. Увесистая оплеуха — молниеносная, как взрыв его же прихоти. Ручка жалобно хрустнула, оставив на листе жирную, ядовито-фиолетовую кляксу. Идеальный взрыв на бумаге. — Ещё раз назовёшь меня каргой, — Митсуки Бакуго нависла над сыном, как карательный небоскреб, — и будешь спать в конуре. Поднял жопу. Надел штаны. Десять минут. Не обсуждается. Она вымелась из комнаты, оставив после себя шлейф духов, ярости и привычного грозового напряжения. Матерясь сквозь зубы с виртуозностью заправского портового грузчика, Кацуки натянул джинсы и черную футболку. В коридоре его уже ждали — мать, поджав губы, и вечность, которая обещала быть мучительной. Наспех зашнуровав кроссовки, он вышел в прохладу сумерек, чувствуя себя приговорённым к каторге за чужие грехи. --- Едва Митсуки постучала в неприметную дверь, та распахнулась мгновенно. На пороге стояла женщина с безумным облаком зелёных волос, собранных в пучок, напоминающий взрыв на макаронной фабрике. Она с визгом повисла на шее у Митсуки, и началась обычная бабская трескотня, от которой у Бакуго начинало тихо ныть в висках. Он переминался с ноги на ногу, руки засунуты в карманы так глубоко, что, казалось, пытались прорвать карманы брюк и сбежать. Взгляд приклеился к дверному косяку — самому ненавистному косяку в его жизни. Минут пять они ворковали, пока процессия не соизволила втянуться в квартиру. — Кацуки, — мать ткнула его в плечо. — Это Инко Мидория. Блондин коротко рубанул воздух поклоном, сохраняя на лице маску ледяного пофигизма. — Здрасьте. Его усадили за стол в гостиной, как дорогую, но совершенно ненужную вазу, и подруги упорхнули на кухню. Бакуго уткнулся в телефон, всем видом транслируя: «Я пустое место. Меня нет. Я — аутизм во плоти». Вдруг он почувствовал тычок в штанину. Опустив взгляд, Кацуки едва не выронил телефон. Рядом с ногой стояло нечто. Лет пяти, в пижаме с зайчиками, с глазами-плошками и копной зелёных лохмотьев на голове. При всём своём показном хамстве и вечно недовольной харе, Кацуки Бакуго имел одну постыдную тайну: дети выбивали из него всю дурь. Это была его ахиллесова пята, о которой никто не должен был знать. Он глубоко вдохнул, приказывая крови не приливать к лицу, но организм предал. Парень ловко, но бережно, как сапёр мину, подхватил пацана под мышки и усадил к себе на колени. — Эй, мелочь пузатая, — начал он максимально сурово, насколько позволял севший от умиления голос. — Ты чего шарахаешься? Мальчик залепетал на своём тарабарском и ткнул пальцем в экран смартфона. Бакуго хмыкнул и начал листать ленту, комментируя с интонациями умудрённого жизнью профессора: — Кот. Дебил, смотри, в коробку залез — счастлив. А это тачка. Порше. Если не знаешь, пацан, — это дорого. Малыш слушал, затаив дыхание, изредка пытаясь схватить экран. Кацуки терпеливо убирал его ладошку, бубня: «Не тычь, салага, экран — вещь дорогая». — Кацуки! — донеслось с кухни. — Помоги чай донести! — Занят! — рявкнул он, и Изуку испуганно замер. — Да не ты, — голос Бакуго мгновенно стал мягче масла. — Сиди тихо. Я на тебя не ору. Он взлохматил зелёные вихры, и сердце его пропустило удар, когда мальчишка уткнулся носом в футболку и сладко, по-щенячьи, зевнул. Инко, выглянув с чайником, замерла с открытым ртом и уставилась на подругу. Митсуки только закатила глаза и одними губами прошептала: — Не обращай внимания. Рядом с мелкотой он превращается в тряпку. Сам ещё не в курсе. --- В комнате повисла пауза. Изуку нахмурил лоб, разглядывая новую игрушку — лицо Бакуго. Он бесцеремонно шлёпнул его ладошкой по щеке, проверяя материал на прочность. — Ты чего творишь, мелочь? — буркнул Кацуки, даже не думая скидывать руку. Голос прозвучал скорее растерянно, чем сердито. Изуку сосредоточенно ощупал его бровь, надавил на нос, отчего Бакуго смешно сморщился, и довольно захихикал. — Но-о-оффф, — протянул малыш, ткнув пальцем в цель. Звук вышел смешным, с явным присвистом, потому что верхних зубов во рту у Изуку ещё не было. Бакуго замер. — Чего? — переспросил он, наклоняясь ближе. — Но-оффф! — повторил Изуку громче и тряхнул кудряшками, довольный собой. — У тебя бо-ы-ы-ы-ой нофф! Кацуки моргнул. Слова резали слух, но были до невозможности четкими. И от того, как этот мелкий выговаривал «большой» через «ы» и слюнявое «фф», у Бакуго внутри что-то неприлично екнуло. — Ага, — выдохнул он сипло. — Нос. Большой. Изуку кивнул, принимая этот факт как данность, и двинулся дальше. Пальцы исследовали ухо, покрутили мочку. — Уффо, — констатировал юный исследователь. — Ухо, — эхом, как загипнотизированный, отозвался Кацуки. — Гла-а-аффки, — Изуку ткнул, целясь в глаз, но попал в веко. Бакуго зажмурился. — Глазки, — покорно повторил он. — Только аккуратнее, выковыряешь их мне, понял? Изуку серьёзно посмотрел на него своими пуговками и вдруг ухватил прядь светлых волос, растущих надо лбом. Потянул. — А по-и-и-иму у тебя тута фветло? — он потеребил прядку. — А у меня тута темно? Бакуго завис. В голове пронеслось: «Как, блядь, объяснить пятилетке генетику, когда он «светло» через «ф» выговаривает?». — Ну... — протянул он. — Так вышло. Изуку задумался, склонив голову набок, явно не удовлетворенный такой наукой. Потом, видимо, решил, что цвет волос — дело десятое, придвинулся ближе и звонко, чмокнул Бакуго в щеку. Губы у малыша были мягкие и влажные, поцелуй — громкий, на всю комнату. — Фпасибо, — сказал Изуку, глядя прямо в алые глаза. — Ты хо-о-о-оший. А мама говоли-и-и-ила, ты злой, как длакон. А ты не злой. — Он погладил Бакуго по горящей щеке. — Ты тё-о-о-оплый. Бакуго сидел, превратившись в скульптуру «Юноша, только что получивший оргазм мозга от детского лепета». От этого растянутого «хо-о-о-оший» и шепелявого «длакон» у него внутри всё плавилось и сворачивалось в тугой узел умиления. Он полыхал так, что, казалось, сейчас поджарит штаны мальчишке. Руки беспомощно дернулись и замерли в воздухе. А Изуку, решив, что аудиенция окончена, просто устроился у него на груди, ткнулся носом в ключицу и приготовился дальше слушать про котов и тачки. Бакуго медленно, с опаской, словно приручал дикого зверя, опустил руку и придержал ребенка за спину. — Смотри... — голос сел окончательно, превратившись в сиплый шепот. — Собака. Большая. Из-за приоткрытой двери кухни донеслось приглушенное «Ой, мамочки» от Инко и сдавленный хохот Мицуки. Но Бакуго было плевать. Он смотрел, как на груди у него засыпает этот зеленый «длакон», пахнущий детским шампунем, и чувствовал себя так, будто только что выиграл в лотерею, сам того не желая.