Без(у)дарный бэнд

      В затемнённом углу бара, на месте отделанном для барабанной установки, Рифф ведёт мозолистыми пальцами по центру крэш тарелки аккуратно огибая её обломанный край. Он завороженно наблюдает за стекающей тёмной дорожкой крови по металлу. Из груди выскакивает неловкий смешок. Даже когда он почесывает раздраженные от пота, от прокуренного воздуха глаза, его глупая улыбка не сползает с лица.       Рифф разбил тарелку на унылой пост-британской рок волне ещё времён его деда. Намеренно вмазав слишком сильно в попытках не откинуться в обморок из-за нехватки кислорода. И это всё очень тупо.       Ведь, чего ради? Зачем?       Почему он фигачит все ночи в баре или в сторонних группах попеременно, днём еле отсыпаясь на парах по гео…чего-то-там? Неужели ради того, что бы дальше числиться в колледже и отлёживаться в общежитии? Время от времени, ходить на концерты, наскребать на хорошие палочки и тарелки, что бы окончательно не заглохнуть на сцене? На что ему почему-то всё ещё не плевать, хотя их бар посещают далеко не с целью насладиться музыкой.       Как сквозь толщу воды, Рифф слышит какие-то звуки с тесной для двух гитаристов сцены. Сквозь взмокшие волосы нечётко видно косой взгляд басиста.       —Эй, олух! «Yellow» заново! — он не врубается сразу, но уже за следующим аккордом на сцене, просто в слепую откидывает тарелку куда-то между ног. Другой рукой автоматически закручивает мокрый фетр к новой тарелке, резец которой как назло не поддается сразу. Вот же, чёрт.       Честно, его немного подбешивает этот трек. Никак иначе. Однако, он интуитивно начинает вступительную одной рукой, уже не вслушиваясь в происходящее на сцене. Его интересует неутомимое чувство голода искореняющее из него остатки разума. Он лишь терпит последние минуты до конца смены.       Местные хозяева подкармливали вечером своих горе музыкантов, что бы те просто не грохнулись на сцене. Хотя, по скромному мнению Риффа, это было бы самым интересным выступлением за последнее время в этом богом забытом месте.       А ещё, его волнует счёт, отдающийся тяжёлым гулом в руках.       Два-три-четыре. Два. Три. И четыре.

—So then I took my turn,

(Всё же, я дождался шанса)

Oh, what a thing to have done

(О, он всё же был дан)

And it was all yellow…

(И всё было жёлтым…)

      На малый барабан летят алые брызги. Он разбил руку. Не смотря на это, Рифф почти не чувствует неприятного трения палочек от размазанной крови. Зато в голову бьёт тревога из предплечий, что уже забились на половине смены. К ночи же от них остались лишь неконтролируемые метрономы.       Ему дурно, кажется, что песня тянется вечность под голос Гаса — этого хриплого однокурсника, которого Риффа откровенно подмывает заткнуть. Но, трек наконец-то захлёбывается в своих собственных словах и жидких аплодисментах. Рифф медленно разжимает ладонь, каждая фаланга его коротковатых пальцев остро щиплет от боли. Ещё и палочки неприятно отлипают от рук с не самым лучшим видом багровых деревяшек. Когда-нибудь, они точно срастутся с его конечностями как неотделимый протез. Ничего другого он всё равно не умеет. Так по крайней мере, ему все говорят.       Жёлтый свет ретро-ламп, включенных над сценой, кажется густым и практически осязаемым. Духота липла к коже, смешиваясь с запахом пролитого пива и дешёвого машинного масла коим смазывают все стулья и стойки.       Рифф слез с такого стула, машинально пряча стёртую в кровь руку в карман потертых джинс. Вокруг сновали официанты, звеня подносами и собирая мелочь со столов — те самые жалкие остатки, которые хозяин потом небрежно расставит перед музыкантами.       Это место было… хреновым даже для него.       Но, чёрт побери, предсказуемым. Здесь никто не требовал от него даже чистого проигрыша и уж тем более не просил выдавать зубодробительные соло, как некоторые охреневшие группы в поисках ударной секции. Сиди в тени, держи относительно ровный ритм четыре четверти, получай свои копейки на оплату чёртова колледжа и бесплатную тарелку жареной картошки с банкой пива в конце смены. Идеальное, спокойное болото. Риффа это безусловно устраивало.       Но, что же тогда ему не нравится?       Он присел за дальний, самый тёмный край отполированной стойки, ожидая свою порцию. Ему никогда не были интересны эти житейские, унылые мотивы. Не цепляли его вычурные, экстравагантные выходки местных «звёзд», которые разбивали гитары просто потому, что так «круче». Всё это казалось таким искусственным. Как, задумка лава-лампы в их вулканическом городке: просто шарики краски в масле против раскаленной смеси грёбаного пламени.       Жалкое подражание, хоть и безопасное для потребителя. Полная ерунда.       Его внутренний слух искал чего-то иного. Он, конечно, туповат для великих речей, но, кажется песням нужен был смысл, который прошибает дрожью до костей. А ещё — ритм, который не заполняет тишину бара между чавканьем, а рассказывает историю наравне с вокалом по содержанию.       — Сделай погромче, а? — низкий голос одного из официантов вырвал Риффа из мыслей.       Над стойкой мигнул старенький, пузатый экран телевизора. Унылая реклама прервалась экстренным выпуском новостей из самого сердца Рок-Сити. Жёлтый свет бара вдруг резко показался бледным на фоне того пожара, что полыхал на экране. Пришлось даже чутка прищуриться из-под надвинутой на глаза шапки.       Старина Трэш. Рифф почти сразу узнал очертания короля: тот сидел в своём кресле с привычным гримом, однако черная подводка уже не подчеркивала его безумно яркие глаза, как раньше. Волосы, растрёпанные не для сценического образа, выдавали себя поломаными концами и сизым видом. Да, король знатно потрепал себя образом жизни настоящего гуляки. И теперь он же, мелко подрагивающими руками, передавал свою легендарную гитару куда-то дальше. Вспышка металла. Камера с содроганием взяла крупный план. Барбара. Его дальняя кузина по матери, вроде. Рифф удивлённо всматривается в экран: неужели действительно, она?       Принцесса — хотя, судя по всему уже Королева — ударила по струнам так, что дерьмовые динамики в баре жалобно захрипели, не в силах переварить эту мощь. Что самое занимательное: в грифе её гитары пульсировала, наливаясь агрессивным алым светом, струна Рока.       Рифф резко перестал замечать ноющую боль в предплечьях. По сторонам послышались скрипы стульев, бармен перестал натирать бокалы, и заглохли шуршания официантов в дальнем углу. Все неотрывно глядели, как Барб подходит к микрофону. В её глазах горел первобытный огонь новизны и вызов старому. Насмешка, направленная на зрителей.       — Рок слишком долго сидел в пещере, ребята! — её голос прорезал воздух, как гром над тихой гаванью, — Там, за скалами, другие тролли плодили свою бессмысленную попсу, пока мы, похоже, забыли, кто мы, насколько сильны и что у нас есть!       Её медиатор гордо сверкает перед толпой, замахиваясь для второго удара.       — Они хотели заткнуть нас? Что ж, покажем в мировом турне, на что способен хард-рок!       Огромным месивом пятен задвигалась толпа на стадионе и взорвалась диким воем под первые оглушительные риффы.       Посетители бара вокруг самого Риффа лишь дружно подняли кружки и вернулись к свом делам. Кажется, окраина надёжно защищала своих жителей от амбиций и энергии ядра Рок-Сити.       Но, Рифф упёрто смотрел на экран. Звук на телевизоре убавили, что бы не разжижать болото, но канал менять не стали. Он видел в игре кузины искренний экстаз от происходящего на сцене. Рифф не знает, как он это улавливает, но у тех, кому ровно на музыку, это всегда написано на морде.       Королева же удовлетворённым взглядом очерчивает всю толпу, приятно улыбаясь. Она дико металась от одного края сцены в другому так же быстро и ловко, как проносятся её пальцы по струнам. Он перевел взгляд на свои разбитые руки. Завтра снова на пары по строительству. Завтра снова отбивать «Yellow». Завтра снова будет таким же как сегодня. Или нет…?