Море

      Город всегда дышал быстро, громко вздыхая порой в нескончаемых потоках толпы, голоса волнами ударялись друг о друга, лица в движениях расплывались подобно морской глади, время безучастно текло. Он спешил, шумел, сталкивался острыми плечами, топал ногами, смеялся и ругался себе под нос. И средь возгласов слышался порою шёпот того, кому шаги растягивать в длину не приходилось. Тэян походкой невесомой плыл, будто неподвластно его воплощение расписаниям автобусов, графикам работы магазинов, школьным звонкам, зовущих учеников на занятия. Ему не нужно было замедляться, он уже не спешил, не обращал внимания на бурное течение вокруг.       Найти его никогда не заставляло прилагать усилия. Каштановые волосы пускали солнечных зайчиков поиграть меж прядей, те отблесками золотистой краски мерцали один ярче другого, кожаная черная куртка обозначала собой весну, которую будто Тэян собственными руками принес в сердце города и выпустил из своих ладоней на прогулку, за спиной тянулся игривый свежий бриз, а за пазухой точно тихо сопело закатное солнце. Лёгкий наклон головы, аккуратный профиль, привычный изгиб плеч. Взгляд, что мгновенно ловил чужой – Кихо уже смотрел на него с другого конца площади.       Тэян всегда чувствовал, когда его находят, будто загорался по ту сторону свет маяка, на который нужно плыть. И улыбался безотказно, так совершенно красиво, что Кихо мгновенно то плавился воском, то сгорал фитилём.       Приятели не махали друг другу рукой, не звали по имени, не обращали на себя внимание толпы. Между ними заведомо не было расстояния, которое им следовало бы преодолевать. Обоим хватало простого понимания, что они здесь, они уже рядом. Никто не бежал навстречу, не было нужды в банальном приветствии. Тэян менял траекторию, сворачивая с площади вниз по широкой лестнице, а Кихо просто следовал за ним.       Шум улиц растворялся во влажном воздухе, словно сахар в горячем чае, дома становились ниже, птицы громче, а море представало каждый раз так внезапно, будто парни делили одну тайну на двоих и она вмиг становилась явной. Шагая друг с другом в унисон, их рукава порой соприкасались, иногда пальцы задевали чужие – почти случайно, едва ощутимо, как проверяя, настоящие ли оба. И каждый раз от этого невесомого касания, длинною в несколько секунд, в груди становилось светлее.       К морю всегда шли молча. Нет, не потому что нечего сказать, просто берегли слова, несли к воде, чтобы она тоже послушала их сокровенные разговоры.       Мир наконец переставал притворяться тесным, когда кроссовки соприкасались с пляжным песком, от которого ещё не шёл июньский жар. Ветер принесённый с моря прибегал свежий, слегка ещё холодный, уловимо весенний, он развивал широкие штанины джинс и ребячески трепал пряди волос. Сидя на деревянной ненадежной пристройке над водой, парни свешивали ноги, наблюдали, как чайки смеются где-то высоко, как корабли разрезают горизонт, а солнце растворяется в солёной дымке. Разговоры никогда не были пусты, каждый раз сочась из глубины юношеской души, становясь настолько весомыми по смыслу. О страшных снах, из-за которых приходилось просыпаться поздней ночью в ледяном поту, о страхе взросления и неизвестности, что же делать после окончания учёбы, о детской мечте оказаться вдруг в другой стране и жить какую-то новую интересную версию жизни, о том, каким мог бы быть дом. Они делились этим так естественно, как делятся теплом, не боясь, что его вдруг станет в воздухе чуть меньше, или как учебником за школьной партой зная, что буквы со страниц сосед не украдёт.       Тэян всегда смотрел на воду так, будто искал в ней ответы. Вот точно там должно быть всё, чего он ждал всю жизнь, сам того не подозревая. Там его душа, там будущее, там свет, там даль, там жизнь, пусть не его собственная, а воды, которая составляла им компанию в любой свободный день. Кихо ответов никогда не ждал. Он чувствовал момент, растворялся в нем без остатка, не думал, не гадал, он жил, жизнь здесь, солнце на ладони, как живое, воздух набран в лёгких. И был Кихо на фоне друга своего простым, до боли человеком. Завтра утром ему снова слышать противный звук будильника, сонно ехать в забитом метро на пары, смеяться с одногруппниками и вздыхать под лекции преподавателей, помогать маме готовить ужин ближе к вечеру, с младшим братом собирать новый конструктор, забыть о реферате на следующий день. Его кроссовки всегда чуть больше в пыли, волосы снова чуть темнее к корням, руки чуть теплее обычного. А Тэян в пространстве осязаемом был практически невозможным. Словно он появлялся только тогда, когда море тихо звало его по имени и требовало слушателя. Кажется, если попытаться вспомнить, где он живёт, на какой улице, в каком доме, под каким номером квартиры – память тихо ответит шумом прибоя. Представал он так естественно, как сама вода создала его для того, чтобы было с кем смотреть на восходящее из-за нее солнце, а как обернешься совсем на минутку, так и след растворится его, оставаясь на губах солёным привкусом.       А когда Тэян однажды задал вопрос о том, верит ли его приятель в то, что внутри каждого человека может храниться своё личное маленькое солнце, Кихо многозначительно кивнул. Ведь чувствовал своё он слишком лично, слишком искренне – вот оно, сидит рядом с ним, делит одну деревянную дощечку на двоих, смотрит с ним на один и тот же горизонт, греет сквозь тонкую ткань футболки, сквозь кожу и чувства необъятные. Ни их связь, ни чувства, что приходили сами по себе в их частые встречи, объяснить словами было невозможно. Они не просто были друг у друга, а стали светом в непроглядной ночи, стали домом, местом, куда хочется вернуться, отдушиной в самый страшный день. Столько прожито было закатов и рассветов, столько мыслей пущенных по ветру гулять, столько слов водою унесённых. И всё доверено двоим. Только им и ни человеку больше.       Иногда ветер словно подталкивал их друг к другу, Кихо наклонялся чуть ближе, ловил пальцами развивающиеся пряди Тэяна, заправляя их за ухо, чтобы не лезли в глаза. Тот не отстранялся, принимая, позволяя минутную близость, склонял голову. В эти секундные мгновения всё вокруг становилось на пару тонов тише, на пару слов короче, на одно дыхание интимнее. Воздух был присыпан пляжным песком, мешался с солью, глубина ложилась на плечи, Тэян вновь казался иллюзией от солнечного удара. Сразу проскакивала одна наивная мысль:

«Как от городского мальчика так сильно пахнет морем?»

      Вопрос никогда не звучал вслух – рассыпется подобно песчаному замку чудо, которым оба жили каждый день. Пусть всё будет таким, какое оно есть, лишь бы никто из них не исчез, не растворился в лучах уходящего света за горизонт или волнах морской пены. Сердце такого просто не переживет. Ведь на следующий день всё равно будет тянуться в глубь самой густой толпы, искать свои любимые глаза, нести ноги по знакомой дорожке. Лишь бы к морю, к солнцу, к друг другу.       Возможно, если спросить каждого из них, как они познакомились, никто не найдет чёткого ответа. Они были друг у друга всегда, как вода у этого берега, как облака у солнца, как привычные стены дома. Оба помнят, как лет в восемь с обгорелыми под палящим летним градусом щеками их ладошки бережно формировали башенки большого красивого замка из песка и пары гладких камушков, возле него было вырыто озерцо, рядом листья с ближайших деревьев вместо ограждения, а на следующее утро волны ласково забирали постройку с собой, чтобы полюбоваться. Годам к одиннадцати бегали за чайками, в глупых надеждах поближе на них посмотреть, а выдохшись и договариваясь на перерыв, сидели на песке, показывали пальцем и восторженно вскрикивали, когда одна из птиц ловко доставала из воды свой свежий ужин. Ближе к шестнадцати оба приходили помолчать. И снова не потому что нечего сказать, просто молчать вдвоём было спокойнее. Будто понимали они друг друга без слов, выговаривались не размыкая уст, поддерживали не касаясь плеч. И это было откровеннее разговоров с самим собой где-то глубоко внутри без чужих глаз.       Сейчас парням совсем слегка за двадцать. Высшее образование, мысли о будущем, осознанность, взрослое мышление, а лучше места, чем деревянный помост в компании того, кто просто существует, всё ещё не нашлось. Наверное, оно и к лучшему. Может, именно это и было дано им судьбой, чтобы чувствовать себя чуточку живее, чуточку более человеком, чем есть на самом деле.       Сегодня море встречало парней затемно.       Утро сонливой субботы всё ещё лежало увесистым одеялом поверх родного города. Редкие машины зевают тусклыми фарами, витрины не успели открыть глаз, воздух прозрачный и хрупкий, как тонкое стекло, будто всё вокруг задержало дыхание.       Тэян идёт слегка ближе обычного, в этой полумрачной синеве его силуэт кажется на редкость человеческим, самым отчётливым из всего происходящего вокруг. Кихо не спал всю ночь, потому плыл в своём течении, даже до конца не понимая, во сне он сейчас или всё таки происходящее наяву. Небо светлеет медленно, от тонкой серебряной полосы еле-еле проступает розовое полотно, на котором совсем скоро светлыми мазками нарисутеся их общий друг солнце. Вода приветствует гостей шёпотом, ласково касаясь берега и тихо плескаясь под помостом. Влажные доски деревянного причала ещё хранят ночную прохладу, отзываются на каждый шаг и полудвижение. На них стелятся кожаная и джинсовая куртки, оставляя плечи без явной защиты, в замен давая сухое место для посиделок. Колени Кихо поджаты к груди, ноги Тэяна скрещены, чайки ещё не проснулись, где-то вдалеке мельком показалась небольшая рыбка.       Кихо непроизвольно потёр ладони друг об друга, слегка поёжился, это ещё далеко не летние ночи. Его друг хватается за движение взглядом, что даже совсем не удивительно. От этих глаз никогда не ускользала ни одна деталь, словно в них запроектированы то ли датчики движения, то ли детектор лжи, если не всё сразу. Тэян протягивает свою ладонь – легко, без задержки, без тяжёлых сомнений – Юн в свою очередь замедлился. Однако не смел отказать. Как минимум, не простит самому себе этот упущенный момент.       Пальцы соприкасаются неуверенно, будто проверяя, не растворится ли второй от шаткого взаимодействия, после мягко смыкаются. Не в замок, не крепко, не отчаянно, а достаточно, чтобы тепло теперь распределялось на двоих. И как в сказке, как в мюзикле, если бы зазвучала вдруг позади музыка, именно в этот момент на лица, на острые колени, на соединённые руки падают первые рассветные отблески. Свет скользнул по пальцам, по скулам, по тонким линиям вен под кожей. Момент стал настоящим настолько, насколько много чувств вызывает одна лишь мысль о том, как хорошо просто здесь. Просто рядом с тем, о ком, казалось бы, знаешь всё и ничего одновременно.       Тэян смотрит впереди себя, на воду, может, снова там ищет ответ на один из тысячи своих вопросов, а может вновь дышит умиротворением. Его большой палец проходит по костяшкам чужой ладони едва заметно, легко спутать с дуновением ветра, но у второго вдруг дыхание становится чуть тише. И даже как-то повернуть голову боязно, лишь бы не спугнуть этот момент, а под рёбрами, где обычно живут у людей страхи и тревоги, вмиг ярким бутоном расцвело что-то хрупкое, мягкое, почти светящееся. Кихо сжал пальцы совсем немного сильнее, разрешая себе не отпускать, а на лице Тэяна тянется улыбка. Возможно, сегодня он нашел ответ не в море, не в небе или горизонте, а в греющих этим утром руках.       Не ищущий обычно ответов Кихо тоже случайно ловит себя на том, что в его сознание кто-то бережно постучал. И громко, эхом отскакивая от стен черепной коробки, прозвучало слово, которое до этого боязливо пряталось на глубине сознания, не произнесённое вслух. Не такое, каким учат в фильмах и книгах, сопливых песнях, необязательно умирать ради кого-то, совершать подвиги, страдать от недосказанности. Может, порой это прохладный рассвет, греющее вплотную плечо, вода под ногами и городской мальчик, который пахнет морем. И этого не нужно бояться, но не сейчас.       Солнце всё ползёт по своему маршруту вверх, освещаются деревья, здания, улицы, пешеходные переходы, хилые лавочки. Утро перестаёт быть тайной, за спинами, словно журчащий ручеек, вдали начинает жить их город. А здесь, у воды, всё ещё звенит тишина. Их руки всё на том же месте, мысли из двух голов переплетаются друг с другом беззвучно, то хороводом кружась в идеальном круге, то сбиваясь в хаотичную кучу.       – Ты когда-нибудь думал о том, что будет, если кто-то из нас исчезнет? – вдруг вырывается из уст Тэяна.       Кихо даже вздрагивает от того, насколько глубоко проник этот вопрос к его скрытым чувствам. Конечно он думал, думал настолько часто, что на пальцах нескольких пар рук не пересчитать. Тэян всегда казался тем, кто может завтра не вернуться, оказаться иллюзией, раствориться в воздухе и улететь вслед за бризом, остаться тенью на песке с уходом солнечных лучей. Он столько лет рядом, столько раз мог не прийти, но всё равно приходил, а страх оставался прежним. Каждый раз сердце Кихо больно пропускало удары при поисках друга в толпе, пока всё же не упирался в него взглядом.       Юн слишком отчётливо помнит, как однажды почти потерял. В день на честь города, когда людей было в разы больше обычного, их смех и громкие разговоры перекрывали любые пути, а взор сузился в диапазоне. Словно потерянный в лесу ребенок тот пробирался через чащи из человеческих тел, врезался в их ветви-руки, а в голове неугомонно звенел тревожный колокольчик. Тогда же была нарушена неозвученная традиция, по которой они никогда друг друга не звали. Тот день заставил выкрикнуть заветное имя с десяток раз, лишь бы убедиться, что хотя бы не выдумал его.       Земля перестала вращаться, когда кто-то схватил его за рукав и заставил притормозить. Обернувшись так резко, как никогда, Кихо носом чуть не впечатался в Тэяна, а тот лишь моргнул от неожиданного расстояния в пару сантиметров. Простое: «Я здесь, пойдём», и всё встало на свои места. После и шум стих, и птицы снова защебетали, и Кихо уже знал, что пойдет за Чхве куда угодно.       – Думал, – после паузы тихо отвечает Кихо. – Боялся и думал. Мне всегда казалось, что ты можешь вдруг не прийти.       – Но я приходил.       Это не упрёк, не противоречие, как факт.       У них не было адресов друг друга, номеров телефона, названий учебных учреждений, общих знакомых. Оба просто выбирали приходить. Просто потому что где-то их ждали.       – Я боюсь однажды прийти сюда один. Без тебя море не будет морем. Ты и есть моё море, Тэян.       В ответ поступила улыбка. Не лёгкая и призрачная, какой бывала до того, напротив, слишком живая и настоящая, в какой-то степени смущенная. В ней не было загадки, насмешки или непонимания, только спокойствие, которому он несомненно научился у воды.       – А если однажды тебе понравится другое море? Привыкнешь к нему, забудешь о этом. Так часто бывает, – вопрос звучит больно буднично, голос не дрогает, а это сравнение, заложенное в простых словах, заставляет задыхаться.       – Сколько я себя помню, я ходил только к одному. Выбрал его ещё ребенком, прожил подростком, вырос до юношества и ни разу не засомневался по сей день. Уверен, ни одно море не сможет сравниться с моим. И я не хочу однажды это потерять.       – Море тоже выбрало тебя, – почти шёпотом, чтобы никто больше не услышал, даже кора недалёких деревьев, даже чайки над головой и улитки в траве. Слишком лично.       – Спасибо, – так же вполголоса отвечает Кихо и осторожно упирается лбом в чужое плечо. Устало, но облегчённо. К его макушке так же бережно прислоняется мягкая щека. И как будто всё должно было быть именно так. И ведь даже не страшно.

«– Ты тёплый.

– Ты тоже.»

      Их берега разделились до вечера, оставляя сказанные слова витать в воздухе, дожидаясь иного часа. Одному несомненно требовалось выспаться, чтобы в чужое плечо не засопеть, второму банально подумать не то о бытие своём неведанном, не то о том человеческом, что в нём всё ещё есть. И тогда, когда готовы были оба, волны встретили их шумом, ветер бьёт по складкам одежды, а небо почти непроглядно укрылось тёмными тучами. Солнце уже не подглядывает за ними, уходя в свой тихий час, а воздух начинает пахнуть ночью.       Те, кто теперь не знали, как правильно назвать себя друг перед другом, идут у кромки воды, переодически невысокой подошвой попадая под приливающие волны. Сейчас нет привычного плеча к плечу, шаги не в унисон, пальцы случайно не соприкасаются. Тэян в своей манере не спешит, не гонится за чем-то неизвестным, замечает всё, что находится вокруг, но есть в этих бегающих зрачках что-то другое, слегка нервное. Кихо плетется следом, непривычно тихо, разглядывая швы на своей обуви и считая, сколько раз вода почти их залила, когда тянулась к берегу. Тишина всегда была им другом, но сегодня она давила на барабанные перепонки, заставляла чувствовать себя неуютно, как упрекала в чём-то – оба знали в чём. Всё кроется за настолько прозрачной стеной, что не увидеть это просто позорно.       Тэян наконец останавливается, неспеша оборачивается туда, куда по вечерам уходит солнце, но по прежнему ничего не говорит. Только вздыхает как-то по своему, непонятно. Кихо уже давно знает, что не так тот лёгок, каким старается казаться. Тэян – это всё то же море, которое, взглянув на гладь, кажется простым до невозможности, поверхностным, а внутри глубина такая, что при неосторожности можно захлебнуться в мгновение ока. Там неизученные рифы, морские жители, неровное дно, повышенное давление. И Юн думает о том, что хочет знать всё, что за этой душой кроется.       – Ты думаешь слишком тихо, – останавливаясь в шаге от вдумчивого силуэта, наконец заговаривает Кихо.       – А должен вслух? – не оборачиваясь, словно следит за чем-то очень важным, отвечает Чхве.       – Нет, просто, когда ты думаешь, всё замолкает и тихо становится везде. Ты умеешь прятать внутри океан и делать вид, что это лужа. И так ты делаешь чаще, чем говоришь о том, какая внутри тебя глубина. Я хотел бы слышать.       Тэян поворачивает голову к нему, смотрит уже без лёгкости, показывая эту самую глубину через цепкие зрачки, упирается взглядом слишком внимательно.       – А ты чаще говоришь, чем думаешь, будто затыкая страх словами. И я хотел бы знать, что ты прячешь в мыслях, что у тебя внутри.       – Я не прячу, – звучит даже с неким то ли удивлением, то ли переча. – У меня всё в ладонях, смотри! Я всё тебе отдаю – бери, если хочешь.       Как в доказательство своих слов, Кихо вынимает руки из карманов и протягивает раскрытые ладони между ними. Тэян опускает взгляд на них и по доброму улыбается уголком губ. В ответ он лишь протягивает свою руку и вкладывает в одну из раскрытых ладоней, не сжимая пальцев. Немой жест будто говорит: «Возьму, если ты позволишь».       Кихо обхватывает протянутое запястье увереннее, чужой раскрытой ладонью прислоняется к собственной груди, туда, где мечется сердце, ударяясь об рёбра. Его пульс неспокойный, Юн сам это знает, чувствует этот стук о грудную клетку, но сейчас это самое живое, что у него есть. Это то, что Кихо готов отдать Чхве, если тот только попросит, и именно это он хотел показать.       Руки Тэяна привычно холодные, как полагается тем, кто был соткан из солёного воздуха, Кихо накрывает его ладонь своими двумя всегда непроизвольно тёплыми. И этот контраст сейчас почему-то становится значимым настолько, что хочется запечатлеть на плёнке своей памяти навсегда.       – Я слышу, – тихо произносит Тэян. Его голос почти растворяется в шуме воды.       Ладонь Чхве лежит спокойно, неподвижно, как прислушивается, определяет ритм, пытается разобрать в нём слова. Заглядывает глубже, хочет проникнуть живее, в циркулирующую кровь и коснуться души. Кихо держит запястья так, словно боится уронить, но совершенно не своё сердце, а чужую ладонь. Будто, если он отпустит, то всё тут же растворится, как в самых плохих мыслях, что лезут в голову по вечерам. Но он продолжает слепо верить в чудо, в то, что именно сейчас его душа сливается с душой напротив. Пусть ночь, пусть тишина, пусть волны где-то там шумят перебивая – здесь их двое, здесь они вдвоём, всё остальное пусть ждёт своего часа.       – Слишком громко? – почти шутя, но с дрожью в голосе спрашивает Кихо. В ответ ему отрицательно качают головой.       – Слишком честно.       На этих словах Юн выдыхает, будто до этого не дышал вовсе. Его пальцы, всё еще крепко держащие руку Тэяна, становятся мягче в своей хватке, скользят подушечками по прохладной коже почти рассеянно, неосознанно.       – Оно всегда такое, когда ты рядом.       В глазах Тэяна проскакивает то, что мало кому доводилось видеть воочию – уязвимость. Живая и настоящая перед одной фразой, которая проходит через чужое сердце, из него в собственную ладонь, ложится вуалью под рёбра. И где-то там внутри отвязывается груз чего-то схожего с якорем, который, как казалось до этого, намертво был припечатан ко дну.       Ладонь ловит каждый удар, каждый вдох и следующий за ним выдох, свободное холодное запястье в кармане куртки сминается в кулак – попытка совладать с чувствами. Но их оказывается слишком много, выплёскиваясь за края, вытекая к ногам и впитываясь в этот уже больно родной песок, который держит их на месте.       – Ты слишком спокойный для того, кто держит в руках чужое сердце, – наклоняясь чуть ближе говорит Кихо. Улыбается как-то больно нежно и старается словить взгляд напротив.       – Боюсь уронить, – поднимает глаза на встречу Тэян, как тянется в ответ.       Юн поджимает губы и чувствует, как под не его ладонью учащается собственный пульс. Он почти физически ощущает, как его сердце обнимают руки Тэяна и счастливее, чем сейчас, оно явно за всю свою жизнь не трепетало.       Душа Кихо всегда тянулась к морю. К бескрайности, глубине, лёгкой прохладе с солью, сказочности в детских наивных глазах. По сей день всё так же. Он всё ещё променяет шумный родной город на пляж на окраине, на хилый помост, на крики чаек, на забившийся в обувь песок. На воплощение моря в человеческой плоти, путь которого однажды привел их сюда совершенно юными. Тогда солнце было в зените, воздух тёплым, улыбки шире, глаза искреннее, слова проще. Сейчас море в сантиметрах от лица, в зрачках его плещется надежда, в руках душа, под ногами мир, внутри бескрайность, вокруг чувства, а плечи обоих обнимает ночной ветер.       – Держи крепче, проче, – на выдохе выпускает из уст Юн и сокращает оставшееся расстояние меж ними.       Слегка подрагивающие губы мягко касаются губ напротив. С такой осторожностью, как опахалом пера по коже, как с вопросом, имел ли право, как с опаской, что всё рассыпется в иллюзии. Дыхания сплетаются меж собой, как пальцы в замок, опаляя в протест холодному морскому воздуху. Глубоко под рёбрами гулко затрепетали своими яркими крыльями бабочки, подлетая почти к горлу, наполняя внутренности до предела. Воздух в лёгких стал тяжёлым, обволакивающим, почти уснувшим пушистым котом, тихое мурчание которого отдает вибрациями в желудок.       Миллиметры расстояния между секундно притронувшимся друг к другу губами без раздумий теперь сокращает Тэян, поддаваясь вперёд всем телом. Под его ладонью сминается ткань футболки, второе запястье тянется к щеке напротив. Руки Кихо тают, стекают со своей груди к талии Чхве, держат крепко настолько, насколько хрустальную вазу, абы не выронить и не разбить.       Медленный поцелуй становится глубже, живее, сердца бьются так громко, что их слышно в висках, в запястьях, в горле, в море, где-то над головами в облаках. Между юношами нет страсти, ни капли похоти, здесь лишь нарастающее доверие, открываются двери к чувствам, приподнимаются занавески пред откровенностью, нежность протекает по венам. И ни один из них не смеет отстраниться, будто, чтобы запомнить этот момент, нужно обязательно его растянуть хотя бы на минуты, когда хотелось бы на вечность.       Рука Кихо поднялась выше, меж его пальцев волнами легли пряди Тэяна, запястье второго отпустило ткань на груди и уже греется на шее. Больше не слышно всплесков воды у ног и свиста ветра, кружащего вокруг, мир сузился на квадратный метр, заключая двоих в своём пространстве.       И только когда лёгкие попросили глоток кислорода, пришлось разделить вдох на двоих. В одновременно открытых глазах сверкает блеск, которого оба друг в друге по сей день не видели, словно именно там плещется всё то, что они хотят сказать друг другу, но ни одно слово в мире не сможет передать это в полной мере. Поэтому парни молчат, но уже нет в этой тишине напряжения или недосказанности, в ней лишь умиротворение.       Кихо кладёт голову на плечо Тэяна и прижимает его к себе в крепких объятиях, Чхве остаётся лишь укрыть чужую спину руками и вдохнуть больше воздуха.       – Мне так тебя не хватало, – выпускает из уст Юн.       – Ты же видишь меня каждый день.       – Настоящего тебя. Не призрачного, не сказочного, не морского.       – Ты сам назвал меня морем, – а в голосе слышна улыбка.       – Тогда я буду берегом. Но не сейчас, дай нам минутку побыть людьми.       И Тэян думает, что Кихо – это самое человеческое, что у него есть. Все чувства из-за него, каждая улыбка, каждое желание выйти из дома, каждый сделанный вдох. Возможно, когда-то Чхве признается в том, что осознал значимость своего названого друга много лет назад, но не посмел произнести вслух, испортить то, что заставляет существовать. Потому оставался тем, кем был – мальчиком у моря, к которому всегда можно прийти просто помолчать и тебя поймут. А то, что Юн не стал видеть его плоской картинкой, старался рассмотреть с каждой стороны, увидеть глубже, заставляло оставаться рядом с каждым днём и показывать, что не исчезнет. И даже если бы однажды Кихо не пришёл, исчез без объяснений, чего боялся сам, Тэян продолжил бы приходить на это место. Сидеть на помосте, смотреть на воду, считать чаек, ждать. Ждать, ведь тот всегда приходил. А ведь Кихо делал всё, чтобы успеть, чтобы прийти, чтобы увидеть. Чтобы быть рядом, так же, как и Тэян.       И, возможно, этот поздний вечер изменит что-то между ними. Приветствия обретут смысл в виде лёгкого поцелуя, молчаливые прогулки будут со сцепленными в замок руками, класть голову на колени или плечо другого войдёт в привычку, на запястьях будут звенеть парные браслеты, а слова о чувствах перестанут быть такими страшными. Но сегодня они как обычно разойдутся на площади, до последнего не разрывая наполненный нежностью зрительный контакт, а завтра Кихо найдет в толпе никуда не спешащий силуэт, Тэян вновь улыбнется ему издалека, а море с раскрытыми объятиями встретит их сияющие лица, как своих сыновей.       Стеклянная гладь сменялась штормящими волнами, рассвет несомненно перетекал в закат, вечерние следы на песке утром оказывались забраны водой. И только те, кто нашёл своё место, неизменно возвращались туда, откуда всё начиналось. Родной шумный город продолжал дышать, но теперь в нём от двух случайных мальчиков в толпе одинаково пахло морем.