Смысл

Сугуру нервно касается липкой поверхности призванного проклятья и еще раз жмет на дверной звонок. Вместе со звуками шагов за дверью где-то внутри умирает отчаянное желание бросить задуманное и никогда не возвращаться даже к мысли о подобном. Теперь, когда его отец, разбуженный поздним визитом, неторопливо возится с замком, Сугуру сглатывает тошнотворно-кислую слюну и пытается унять в руках мелкую дрожь. Точка невозврата пройдена, и сейчас он должен уйти от нее как можно дальше. Назад уже в любом случае вернуться нельзя, но можно подходить к самой границе, высматривать что-то по ту сторону и сожалеть, раскаиваться, мучиться. Дверь открывается, и на лице отца вот-вот должна появиться улыбка, но в этот же самый миг проклятье кидается на стоящего перед собой человека. Расправляется с ним быстро, позволяя издать лишь тихий задушенный стон.  Кровь разливается вокруг, впитывается в деревянный пол, но Сугуру не обращает на это внимания. Он вообще не хочет смотреть на свою жертву, вместо этого взгляд скользит по такой привычной и уютной когда-то раньше обстановке, цепляется за до странного знакомые на фотографиях лица.  Проклятье довольно урчит, постепенно поглощая тело. Этот звук тошнотворно переплетается с тиканьем часов и стрекотом сверчков снаружи дома, и Сугуру отчего-то становится плохо. Голова тяжелеет, тело отказывается двигаться, перед глазами появляется темнота, и он внезапно не понимает, что здесь делает. Это ведь дом его родителей, зачем он пришел сюда? Собственное дыхание вдруг кажется совсем не контролируемым, чужим, слишком громким.  Сугуру слышит, как с противным треском ломается чья-то кость, слышит детский плач, слышит стук воды о плитку, слышит удары колес о рельсы, слышит оглушающую тишину и гудение ламп в морге, слышит этих сверчков, и все это словно сводит его с ума. Проклятье заканчивает с трапезой и ползет к нему, мажет красным по одежде и рукам, и Сугуру с отвращением отзывает его. Если бы он за последние двое суток употреблял что-то, кроме воды, его бы обязательно стошнило.  Резкий металлический запах окутывает все вокруг, и от него хочется бежать как можно дальше. Сугуру вытирает руку о ткань штанов, а затем вглядывается в темные в лунном свете пятна на своей форме. Интересно, кого назначат его палачом? В голове крутится лишь одно имя. А если позвонить Сатору прямо сейчас, рассказать обо всем случившемся в последнее время, как он отреагирует? Прикончит его даже раньше, чем сделать это его обяжет верхушка, или, может быть, предложит сбежать и скрыться?  Сугуру делает вдох, пытаясь отойти от границы. В конце концов, он пришел сюда именно за этим. Как и сказала Юки, теперь он сам определяет свои чувства.  Сердце стучит в своем болезненном ритме, заставляя раз за разом вдыхать  отравленный воздух. Сугуру стоит в коридоре ещё пару секунд, а затем пытается заставить себя идти дальше, к родительской спальне. В этом есть смысл.  Сугуру смотрит на ладони, которые теперь трясутся ещё сильнее. Нет, он не сможет сделать это своими руками. Пускай их последнее касание останется в лживо счастливом прошлом. Нужно снова призвать проклятый дух, но чем дольше Сугуру оттягивает этот момент, тем сильнее его мутит. У него абсолютно нет сил, хочется просто упасть на пол и лежать до тех пор, пока вокруг не останется абсолютно ничего. Он смотрит на необычайно яркую луну через окно, и ему вдруг мерещится накрытый белой медицинской тканью Хайбара.  Сугуру мнет мочку уха и наконец делает шаг по коридору. Все вокруг выглядит настолько обыденным и привычным, что хочется кричать. Перед дверью в спальню он замирает ещё на некоторое время. Сугуру сам не уверен сколько стоит перед ней — всего несколько мгновений или долгие часы.  Дверь открывается как и всегда, с тихим скрипом. Мама, видимо разбуженная его звонком, сидит в постели и выглядит слегка встревоженной, но увидев Сугуру, её плечи расслабленно опускаются.  — Прости, не думала, что ты приедешь так неожиданно, что-то случилось? И где отец? Сугуру отчего-то рад, что она не может увидеть его грязную одежду и стоящее рядом проклятье. Он не уверен, что хочет говорить что-то в ответ, поэтому просто перешагивает порог, все ещё оставаясь в темноте.  — Сугуру? — уже без ранее заметной улыбки в голосе.  Сугуру зажмуривается, будто от этого комната перед ним перестанет существовать. Но даже с закрытыми глазами засыхающая на ладонях кровь неприятно стягивает кожу, а снаружи оглушительно стрекочут сверчки. А ещё кто-то громко и тяжело дышит, Сугуру не может понять кому принадлежит это дыхание. Он открывает глаза, но вместо ожидаемой темной спальни видит перед собой безликие фигуры в чистейших белых робах. Он не мог назвать их людьми, он слишком долго обозначал их этим понятием. Нет, пожалуй они больше похожи на обезьян. Точно, обезьяны. Обезьяны.  Проклятье с шелестом кидается на беспомощную женщину, и на этот раз Сугуру не отводит взгляд. Заставляет себя впитывать каждый мерзкий влажный звук, каждый липкий отблеск лунного света. Он сглатывает кислую слюну и полной грудью вдыхает тошнотворный запах раздираемого тела. Он слышит болезненные крики и, наверное, нечеловеческий визг. Может быть, часть из этого шума была вполне осмысленной речью, но Сугуру не может разобрать ни слова. Проклятье шипит, безумно вращает многочисленными глазами, и Сугуру отмечает, что остался единственным живым существом в комнате. Эта мысль кажется неожиданно простой и легкой, почти успокаивающей.  Сугуру смотрит на нечто, бывшее его мамой, а затем спокойно обходит кровать, чтобы открыть окно и вдохнуть хоть каплю чистого воздуха. Однако, после первого же вдоха, легкие будто начинают гореть. Ночная прохлада обжигает горло, и Сугуру кажется, что вслед за ним начинает гореть и сердце, а потом и все тело. Одежда липнет к коже, сковывает даже мысли, и, наверное, его все же тошнит, потому что все происходящее после этого чувствуется словно сквозь дымку. Сверчки светятся ослепительно, до рези и слез в глазах, а стрекот луны как будто отбивает ритм его же сердца.  Во всем этом есть смысл, сквозь пелену реальности напоминает себе Сугуру.