Папка Ваймак

Ваймак потёр виски, сдавливая пальцами переносицу так сильно, будто хотел выдавить из головы нарастающую мигрень, когда Кевин опять пришел с жалобами. Голос сочился привычной усталой ядовитостью, и Дэвиду казалось, что эти стенания въедаются ему прямо в мозг, оставляя там липкий, раздражающий след. Боже, он столько наслушался про Нила за эти годы: про его дерзость, про дикость на поле, про манеру разговаривать. Этот вечный вызов в интонациях, который бесил всех, кроме него самого, что ему действительно хотелось бы забыть это имя. Пожалуйста, хотя бы один раз. Но нет. Дни текли однообразной чередой: он снова и снова слушал о нем всякое, ловил недовольные комментарии из университета, который видел очередное скандальное интервью Джостена с его фирменной бесстрашной ухмылкой. Он представлял, как Нил сидит напротив камеры, подавшись вперед, с этим своим голодным блеском в глазах, и говорит то, о чем другие боятся даже думать. Это всё было очередной наглой проблемой, которая неумолимо капала ему на мозг долгие годы, разъедая остатки спокойствия медленно, но верно, как кислота. Каждый раз, раздражённый до предела, до противного звона в ушах, он вставал из-за стола, сжимая кулаки так, что костяшки белели, и шёл в башню. Шёл, чтобы наконец высказать этому наглому рыжему всё, что о нём думает. Но всё забывалось, когда он открывал дверь. Забывалось в ту же секунду, как он переступал порог и видел свет в комнате. Вместо абстрактного источника проблем он видел конкретного человека, всматривался в Нила, иногда разбитого, с пустотой в глазах, сидящего на холодном полу, обхватив колени руками, — такого, что приходилось, чертыхаясь про себя, тяжело вздыхать, садиться рядом на корточки и заново собирать его кусочек за кусочком, подсовывая еду или плед, и чувствовать, как тот почти незаметно дрожит под тканью. Иногда Нил оказывался чересчур вдохновленным, возбужденно мечущимся по комнате после победоносной игры, рассказывая о каждом своем движении на поле так быстро, что слова налетали друг на друга. В такие моменты портить его настрой, начиная разнос, у Ваймака просто не хватало духу. Иногда он заставал его по-идиотски влюбленным в Эндрю — Нил мог сидеть так часами, не отводя взгляда ни на секунду, забыв о еде, о времени, обо всем на свете, и Дэвид каждый раз с удивлением замечал, как блондин в награду за эту преданность дарит ему мимолётный взгляд или едва заметное прикосновение к пальцам, от которого Нил будто расцветал. Иногда Нил встречал его на пороге комнаты, настолько серьёзным и готовым уничтожать за своих сокомандников, с напряженными плечами и стальным блеском в глазах, что у Ваймака мгновенно пропадало желание попадать под его горячую, хищную руку. А иногда, совсем редко, Нил сам просил его о помощи, и в голосе проскальзывало что-то такое, по-детски беззащитное, от чего у старого тренера сжималось сердце и немели пальцы. Дэвид всегда слушал одно и то же про Нила от других, но приходил каждый раз к разному выводу. К такому живому и уже до дрожи родному, что в итоге они просто сидели вместе у телевизора, уютно устроившись на диване, лениво перебрасываясь комментариями по поводу дурацкого шоу. Иногда Нил засыпал прямо во время передачи, положив голову на спинку дивана, и Дэвид тогда просто сидел рядом, прислушиваясь к его ровному дыханию. В эти минуты тишины Ваймак понимал одну простую вещь настолько ясно и отчетливо, как собственное имя: он не собирался идти против него. Не из-за каких жалоб Кевина, косых взглядов университета и проблем в мире. Он не готов идти против своего ребенка.