Ретрит

Чон Хосок перегружен работой. И не просто перегружен — он баснословно богат, с гордостью владеет двумя Lamborghini (на которых, впрочем, почти не ездит), улыбается с обложки Forbes и живёт в пентхаусе на верхнем этаже самого дорогого небоскрёба города. У него есть загородный дом на итальянском побережье, личный водитель, который доставляет его прямо к трапу частного самолёта, и портной, присылающий одежду без примерок — потому что всё, что надевает Чон Хосок, мгновенно разлетается среди десятков таких же неприлично богатых мужчин, мечтающих купить хотя бы намёк на его стиль. Чон Хосок также, по всей видимости, однажды перенесёт инсульт и умрёт до тридцати. Ведь что такое немного денег, если расплачиваться приходится психическим здоровьем и сердцем? — В целом, это не самый худший способ уйти, — возражает он, упираясь липкими ладонями в свой безупречно отполированный стол из розового дерева. Он выбрал именно его, потому что он не просто миллионер — он миллионер со вкусом. Никакой бездушной монохромной минималистской скуки. Напротив него Ким Намджун выглядит так, будто сам вот-вот получит инсульт. Но другого рода. Намджуну хорошо платят — Хосок настоял на этом лично. Ему совершенно не нужна репутация бессердечного и невыносимого генерального директора. Намджун — убеждённый веган. На его столе стоят двадцать шесть растений и один бонсай по имени Бонни. В обеденный перерыв он неизменно появляется в кабинете Хосока, чтобы читать ему лекции о пользе растительной диеты, физических нагрузок и медитации. Несмотря на вечную улыбку и мягкость, только Намджун позволяет себе разговаривать с Хосоком так — и, что ещё удивительнее, ему совершенно всё равно. — Это был бы самый ужасный способ умереть. Ты вообще меня слушал? Хосок тяжело вздыхает и закрывает вкладку с симптомами инсульта в браузере. — Я всегда тебя слушаю, Намджун. Просто не всегда следую советам. Судя по болотному цвета жиже в стеклянной миске — потому что пластик Намджун, разумеется, не использует, — это разумное решение. Проследив за его взглядом, Намджун хмурится. — Это питайя. Не смотри на неё так. — Она выглядит радиоактивной, — морщится Хосок. — Будто вот-вот обретёт разум и отрастит шесть рук. — Если это случится, надеюсь, всеми шестью она хорошенько тебя отшлёпает. — Я заплачу, чтобы меня пощадили, — возмущённо заявляет Хосок, гордо вскидывая подбородок. Одна из причин, по которой он практически потребовал у отдела кадров взять Намджуна — при наличии множества других, менее принципиальных кандидатов, — заключалась в его одержимой целеустремлённости. Он явился на собеседование за два часа до назначенного времени и отпаривал пиджак в служебном туалете. Это было почти тревожно. И всё же Хосок оказался очарован. Теперь эта целеустремлённость, похоже, начинает работать против него. — Правда? Ты собираешься платить кровью, чтобы твой мозг не и сердце не истекли кровью? Отлично, Хоби. Слышал, кровь уже принимают вместо American Express. Тебе повезло. Хосок стонет и машет руками, прерывая поток речи. — Всё, хватит. Боже, зачем я тебя нанял? Один твой стол нарушает минимум четырнадцать санитарных норм. У тебя в кабинете влажность, как в тропиках. Ты вообще понимаешь, насколько сложно добиться такого эффекта вне теплицы? — Ты нанял меня, потому что я отлично справляюсь со своей работой и не боюсь тебя, — спокойно отвечает Намджун. — Поэтому я без колебаний вырву из твоих жирных, умирающих рук четвёртый за день двойной чизбургер с беконом. Ты ведёшь себя так, будто один овощ способен тебя убить. — Эй! — возмущается Хосок. — Это не обсуждалось на собеседовании. И я никогда не ел четыре чизбургера за день. Прекрати преувеличивать. — Кстати, о словах, начинающихся на «гипер-»… гипербарическая терапия отлично помогает при кислородном голодании тканей. — Ты весь день сидишь в интернете и ищешь болезни, от которых я могу умереть, чтобы потом прийти сюда и запугивать меня? Лицо Намджуна становится серьёзным. У него даже нет морщин — вероятно, идеальный уход за кожей. — В этой стране каждые сорок секунд у кого-то случается инсульт, Хосок. Я бы не стал шутить об этом. Каждые сорок секунд — это чаще, чем ему хотелось бы представлять. Хосок ежегодно проходит обследования, сдаёт анализы, и врач никогда не бил тревогу. У него не было причин паниковать. И всё же настойчивость Намджуна заставляет задуматься. — Видишь? Ты обеспокоен, — мягко продолжает он. — Тебе будет проще, если начнём с малого. Один салат в день. И настоящий салат, Хосок, а не тот, что утопает в беконе, сыре и соусе ранч. У него отвисает челюсть. — Тогда в чём смысл есть салат? — Чтобы ты не умер до тридцати. Мы это уже обсуждали. — Ладно, — протягивает Хосок. — Но если я всё же умру, это будет не вина салата. Не стоит потом вымещать на нём злость. Намджун поперхивается. — Я работаю на человека, который считает салат мужским блюдом. Господи, если ты меня слышишь, пожалуйста, забери меня отсюда… — Сначала избавь меня от страданий, — невозмутимо добавляет Хосок, глядя в потолок. Потом переводит на него тяжёлый взгляд. — Хорошо. Выдвигай условия. — Правда? — Намджун даже изображает изумление. — Да. Если это заставит тебя от меня отстать. Я больше не могу проводить с тобой обеденные перерывы. Намджун улыбается — и эта улыбка уже совсем не дружелюбная. — Большой успех! — провозглашает он, ужасно пародируя Бората. И торжественный момент растворяется в прохладном, слегка затхлом воздухе кабинета Чон Хосока. *** Неудивительно, что в словаре Намджуна овощи занимают почётное место. У Хосока, разумеется, есть личный повар, так что формально от него не требуется ничего, кроме как сидеть во главе стола и улыбаться сквозь внутренние страдания. И всё же он искренне не понимает: неужели так трудно просто приготовить ему нормальный стейк или шашлык из баранины? То, что начиналось как безобидное «салат на обед», давно переросло в затяжную войну. Однажды Хосок явился с салатом, щедро усыпанным сыром и беконом, и Намджун едва не произнёс похоронную речь о предательстве доверия, уверяя, что Хосока нельзя оставлять без присмотра. С тех пор они и находятся в этом состоянии холодной, но непримиримой вражды. Намджун изо всех сил пытается его сломить, а Хосок не стал генеральным директором компании из списка Fortune 500 в двадцать восемь лет, если бы его можно было сломать так просто. Вот они и застряли — как два оленя со сцепившимися рогами, только вместо борьбы за территорию готовы проткнуть друг друга копьями из-за брокколи и листьев шпината. Дарвину определённо было бы что сказать. В пятницу ровно в час дня Намджун врывается в кабинет и с глухим шлепком кладёт на стол стопку скреплённых бумаг. — Новые условия. — О, нет, спасибо, — лениво отзывается Хосок, не поднимая глаз. — Я не поклонница Дуа Липы. — Что? Её песня называется «Новые правила». — Правда? — он поднимает взгляд и улыбается так невинно, что впору вручать ему премию за актёрское мастерство. Но Намджуна это не трогает. — Прекрати. Я видел, как ты ел рёбрышки под столом. Ты мне за это должен. Хосока редко можно застать врасплох, но сейчас — именно тот случай. — Откуда ты узнал? — Стены твоего офиса стеклянные, — сухо напоминает Намджун, обводя рукой прозрачные панели. — И соус барбекю на твоей рубашке пах так, что его можно было учуять с парковки. — Я мог добавить его в салат, — с достоинством парирует Хосок. — Шесть рёбрышек и картофельный салат — это не «добавить», — невозмутимо отвечает Намджун. — Но это же буквально салат. Боже, ты невозможен. Намджун закрывает глаза и глубоко вдыхает — очевидно, мысленно повторяя медитативные мантры и представляя свои двадцать шесть растений и Бонни. — Я пришёл не за этим. Суть в том, что тебе нельзя доверять. Поэтому — новые правила. Хосок берёт бумаги и пролистывает их с деланой небрежностью. — А если я не соглашусь? Напоминаю, я твой начальник. — Если ты откажешься, я выложу в Твиттер запись с камер, где ты ешь рёбрышки. Хосок застывает. Он бы не стал. Намджун бы не стал. — Честно говоря, тебе должно быть стыдно, — добавляет Намджун. — Ты выглядел как тот младенец, измазанный арахисовым маслом, из того видео. — Ты меня шантажируешь? — прищуривается Хосок. — Потому что мужчина напротив меня — это не мой милый Намджун. Милый Намджун, который проверяет унитаз перед использованием, потому что видел австралийское видео со змеёй и слишком воспитан, чтобы даже случайно помочиться на рептилию… Намджун кладёт ладони на стол и наклоняется вперёд, расправляя плечи. Грудь у него, надо признать, впечатляющая. Он как-то упоминал, что начал ходить в зал. — Я тебя не боюсь, — спокойно напоминает он. — Попробуй. — У меня тридцать два адвоката. — У меня тридцать тысяч подписчиков в Твиттере. — Я могу тебя уволить. — Пожалуйста. Капитализм — бич этой планеты, и я с радостью выйду из игры. — Я могу сделать так, что ты больше не найдёшь работу в этом городе. Намджун пожимает плечами. — Прекрасно. Я всё равно подумываю о переезде. Слишком грязный воздух, и у меня нет места для сада. Две вещи становятся очевидны почти сразу: во-первых, Намджун куда безжалостнее, чем Хосок предполагал; во-вторых, к этой конкретной битве он совершенно не готов. Впрочем, это бизнес. Нет ничего постыдного в том, чтобы признать поражение в локальной стычке, если можно выиграть войну. — Ладно, — наконец сдаётся он после затянувшегося на пару неловких минут зрительного поединка. — Каковы твои условия? — Тебе нужно поехать в оздоровительный центр. Хосок фыркает. — Прости, ты сказал «оздоровительный центр»? Это должно быть наказанием? — Это не наказание. Это перезагрузка для тела и разума. Никаких телефонов. Только ты и твой партнёр среди бодрящего тропического воздуха… — Стоп. Что? — Что что? Ты про тропический лес? Не волнуйся, ты не будешь спать с тарантулами. — Нет. Я и мой кто? Намджун улыбается — на этот раз почти триумфально. — Твой партнёр. Я провёл исследование и нашёл лучший центр для людей твоего… уровня. Руководит им всемирно известный специалист. Единственная деталь — это центр для пар. Так что тебе придётся найти кого-то, с кем ты выдержишь месяц совместных «упражнений на осознанность». Он произносит это с таким видом, будто только что поставил мат. Хосок — блестящий бизнесмен. Он умеет вести переговоры, выстраивать связи, просчитывать последствия на несколько ходов вперёд. Банковская выписка на его столе и табличка с названием компании на двери служат безмолвным, но убедительным доказательством этого. И всё же, когда Намджун произносит свои слова, в голове у Хосока звучит лишь характерный сигнал выключающегося Windows, а перед мысленным взором вспыхивает ярко-синий экран системной ошибки — критический сбой, перезагрузка невозможна. Однако одно из главных правил Хосока в бизнесе — никогда не показывать сопернику, что ты растерян. — Почему бы тебе просто не поехать со мной? — небрежно предлагает он, и только едва заметное напряжение в голосе выдаёт, что внутри у него вовсе не так спокойно. — Две причины, — без промедления отвечает Намджун, будто давно ждал этого хода. — Во-первых, ты ни за какие деньги не заставишь меня притворяться, что мы пара. Без обид, но ты довольно невыносим, и я бы никогда не встречался с мясоедом… Хосок цокает языком. — Ух ты. Кто-то обиделся. — Во-вторых, если ты исчезнешь на месяц, кто-то должен остаться и присматривать за компанией. — Почему Брэд не может этим заняться? — спрашивает Хосок, и на этот раз напряжение в его голосе уже не скрыть. — Ты не доверяешь Брэду. Брови Хосока сходятся. — Я никогда этого не говорил. — Ты совершенно точно это говорил, — спокойно возражает Намджун, доставая телефон. — Девятнадцатого апреля, около десяти двадцати утра. Цитирую: «Намджун, как ты думаешь, зачем я тебя нанял? Если бы мне пришлось терпеть ещё одного белого парня из Лиги плюща, который играл в лакросс и получил место в братстве благодаря дедушке, я бы бросился в шахту лифта». Я спросил: «Тебе не нравится Брэд?» А ты ответил: «Брэд вроде ничего. Просто я ему не доверяю». И когда я уточнил почему, ты сказал: «Я бы не доверил Брэду даже заказ скрепок, не говоря уже о том, чтобы он отличил ттокпокки от хоттока». — Это совсем не похоже на то, что я мог сказать, — лжёт Хосок. И прекрасно знает, что звучит именно как он в десять двадцать утра девятнадцатого апреля. — И ты правда это записал? Что с тобой вообще не так? — Конечно, нет, — невозмутимо отвечает Намджун. — Я сначала записал это на диктофон, а потом расшифровал. Иногда переслушиваю, когда мне хочется тебя придушить. Это успокаивает, потому что напоминает: если меня посадят за покушение, Брэд займёт моё место. А этого допустить нельзя. Ты, может, ему просто не доверяешь, а я его искренне ненавижу. Хосок на мгновение теряется. — Да, этого допустить нельзя, — соглашается он наконец. Между ними повисает тяжёлая пауза. Намджун терпелив — он уже сделал ход и знает, что у Хосока почти не осталось козырей. А Хосок упрям до абсурда. Он мог бы дожить до девяноста, пережить четвёртую пересадку сердца и всё равно продолжать тянуть время. Проблема в том, что на этот раз он серьёзно недооценил Ким Намджуна. — Перестань так напрягаться. Всё уже забронировано и оплачено. — На чьи деньги? — С корпоративной карты. — На ней указано моё имя. Я просто отменю бронь. — Возврат не предусмотрен. Но, пожалуйста, попробуй. Деньги всё равно не вернутся, так что лучше съезди. — Я не могу просто взять отпуск на месяц, — цепляется Хосок за последнюю соломинку, хотя прекрасно знает: если он решит отдыхать хоть шесть лет подряд, отдел кадров будет только счастливо кивать. — Конечно можешь. Намджун поднимается, проводит ладонями по брюкам, натянутым на бёдрах, и выглядит непозволительно самодовольным. — Начни искать себе пару. Может, тебе повезёт в Tinder. У Хосока к горлу подступает горечь. — Tinder? Ты серьёзно? Я слишком богат для Tinder. А если я приведу кого-нибудь домой и проснусь в ванне со льдом, потому что они узнают, кто я, и решат продать мои органы? — Никому они не нужны, — безэмоционально отвечает Намджун. — Я вижу, чем ты питаешься, и могу со стопроцентной уверенностью сказать: твои органы ничего не стоят. Мои — другое дело… — Вон из моего кабинета. Я даже смотреть на тебя сейчас не могу. И это к лучшему, потому что на лице Намджуна по-прежнему играет эта раздражающая, самодовольная ухмылка — та самая, что подчёркивает ямочки на щеках и делает его обманчиво милым. Улыбка человека, который всё просчитал заранее и точно знал, чем закончится партия. — Ты когда-нибудь задумывался, что проблема может быть в тебе? — бросает Хосок ему вслед. — Что если моё сердце однажды не выдержит, то исключительно потому, что мне приходится иметь дело с тобой — самым стрессовым человеком на планете? — Нет, это точно из-за двух ящиков твоего стола, забитых овсяными пирожными с кремом, — невозмутимо отвечает Намджун. Хосок машинально бросает взгляд на ящики. Откуда он вообще это знает? — В любом случае, ты уезжаешь через две недели! Удачи с поисками. Хорошего дня, сэр. Дверь закрывается. И в тишине кабинета Чон Хосок впервые за долгое время понимает, что, возможно, проиграл не просто раунд — а целую войну. *** Как он и предполагал, в Tinder Хосоку не повезло. Он всё испортил с самого начала — решил быть честным, откровенно изложил свою «проблему» каждому более-менее сочувствующему взгляду и, как вишенка на торте, зарегистрировался под настоящим именем. Любой, кто хоть раз видел списки миллиардеров, которых «пора бы уже съесть», мгновенно его вычислял. Времена искренних разговоров и лёгкого флирта прошли, не успев начаться. Теперь его личные сообщения были забиты таким количеством чужих гениталий, что он чувствовал себя не владельцем крупной компании, а куратором крайне сомнительной художественной галереи. Он буквально тонул в них — и даже не мог оценить масштаб бедствия, в которое умудрился вляпаться. Ким Намджун будет мёртв. Метафорически. Когда всё это закончится. Пережив утренние заголовки вроде «Мультимиллионер-гендиректор Чон Хосок замечен в Tinder» — потому что ему даже не пришло в голову воспользоваться поддельным именем, — Хосок с тяжёлым вздохом открывает список контактов. Он не настолько отчаян и уж точно не настолько глуп, чтобы позвать бывшую или кого-то из длинного списка людей, чьи лица он уже не различает. Несмотря на насмешки Намджуна, за свои органы он всё ещё переживает. Значит, остаёшься ты. Его лучший друг. Которая теперь будет издеваться над ним до конца его дней. — Какой приятный сюрприз, — протягиваешь ты в трубке. — Несколько недель тишины. Дай угадаю, тебе снова нужно, чтобы я завела фейковый аккаунт и объяснила пользователям с розочками и серпами в био, почему им не стоит тебя есть? — Нет… — Жаль. Похоже, я упустила своё истинное призвание. — Быть троллем в Твиттере? — Именно, — невозмутимо подтверждаешь ты. — Помнишь, как я создала фейковый GoFundMe, чтобы «оплатить операцию по удалению головы из задницы» моему консервативному кузену, потому что либеральный хирург-«снежинка» якобы отказался её проводить? Это было гениально, Хоби. Я прирождённая шутница. — Ты точно… нечто, — соглашается он, и внезапно его осеняет идея. — Эй, хочешь помочь мне подшутить над Намджуном? Твоя пауза оглушительна. — Это зависит от масштаба, — осторожно отвечаешь ты. — У него, вообще-то, много подписчиков. Я не собираюсь вступать с ним в публичную войну, даже под фейком. — Не говори мне, что ты на его стороне. Откуда у него вообще столько подписчиков? — Поверь, тебе лучше не знать, — почти ласково отвечаешь ты. — Мне нравится Намджун. И я хочу, чтобы он работал у тебя до самой твоей пенсии или смерти, медленно и методично доводя тебя до белого каления. Так что давай без открытых боевых действий. У Хосока начинает кружиться голова. Наверное, из-за этих проклятых салатов. — Ладно. Но мне правда нужна твоя помощь. — Ты знаешь мои расценки. — Почему я должен платить за то, чтобы проводить время с собственной лучшей подругой? Разве многолетней дружбы недостаточно? Ты фыркаешь. — Абсолютно нет. — Почему меня все травят? Ты не можешь проявить хоть немного сочувствия? — Машина эмпатии сломалась, — сухо отвечаешь ты. — Давай, спроси, какие у меня условия. На этот раз я подготовилась. Хосок вздыхает. Он бы не уступил так быстро никому другому. Репутация, гордость, всё такое. — Хорошо. Чего ты хочешь? — Сумку Birkin. И ужин в том новом бразильском ресторане рядом с твоим офисом. — Однозначно нет, — мгновенно отрезает он. — Я не собираюсь тратить такие деньги ни на кого, кроме своей будущей супруги. Ужин — возможно. — Кажется, ты меня неправильно понял, солнышко, — мягко, но опасно улыбаешься ты. — Я сказала, что хочу поужинать там. Я планирую съесть столько дорогого мяса, сколько смогу, и не собираюсь портить себе удовольствие, наблюдая, как ты ковыряешь в тарелке жалкий, вялый салат. У меня случится нервный срыв. — Боже… — стонет Хосок, чувствуя, как краснеют щёки. — Вы с Намджуном что, сговорились? Это какая-то коалиция против меня? Он ожидает, что ты рассмеёшься и скажешь «нет». Ожидает, что напомнишь, как вы с Намджуном виделись всего однажды — на той рождественской вечеринке, где он часами рассуждал о хвойных деревьях и о том, как принял ЛСД в Йосемити и потом неделю плакал. Но ты молчишь. И если прежде Хосок чувствовал раздражение и лёгкую растерянность, то теперь его накрывает куда более неприятное ощущение — будто он единственный в комнате, кто не знает правил игры. Сам по себе Намджун — катастрофа. Ты сама по себе — стихийное бедствие. А вы вдвоём? Нет. Этого Хосок не переживёт. И уж точно не позволит этому случиться. Ты задерживаешь дыхание. — В свою защиту… — Ты предательница! — взрывается он. — Ты, из всех людей, меня предала! В трубке слышится тяжёлый вздох. — Хоби, ну перестань, — резко отвечаешь ты. — Ты вообще видел, как ты ешь? Это же кошмар. Словно документалка с Animal Planet, только без монтажа. — Это неправда! — Правда, и ты это знаешь. Я однажды засекла: ты съел целую пиццу за сорок две секунды. Ты её даже не жевал. Ты просто… как змея, честное слово, вывихнул челюсть и втянул её в себя. Нужно было что-то делать. Хосок задыхается от возмущения. — И «что-то делать» — это продать меня, как Иуда, римлянам за тридцать сребреников? Ты на секунду замолкаешь. — Подожди, Намджун — это в этой аналогии римлянин? Потому что если да, то я должна сказать… — Да какая разница! — рычит Хосок. — Причём тут вообще римляне? — Вероятно, потому что они римляне, — невозмутимо вставляешь ты. — Вы меня довели! Официально! Сначала эти бесконечные «обеденные лекции Намджуна»… — Кстати, звучит как бренд. «Лекции Намджуна за обедом». Я бы подписалась. — Потом он заставил меня есть салаты. Салаты! А теперь записал меня на какой-то идиотский оздоровительный ретрит в тропическом лесу и велел найти себе пару. Я полез в Tinder — и там всем нужны только мои органы! И я подумал: знаешь что, Хосок? У тебя есть лучшая подруга. Двадцать лет дружбы. Она тебя никогда не подводила. Она поедет с тобой, потому что любит твою компанию. Но нет… С твоей стороны раздаётся звонкий, совершенно неприличный визг смеха. — Боже мой. Подожди… Намджун записал тебя на парный ретрит? — Ты знала? — его голос срывается. — Ты знала и не сказала мне? Ты изо всех сил стараешься не фыркнуть, но выходит плохо. — Ну конечно знала. Хоби, это тебе на пользу. Ты переутомился. На последнем селфи в Instagram у тебя были такие стрессовые заломы под глазами… — Нет, не было, я использую гиалуроновую кислоту! — немедленно парирует он, хотя уже мысленно открывает свой профиль. Ты устало стонешь. — Почему ты всё время споришь со мной? Я никогда не ошибаюсь. — Да-да, конечно, — сухо отвечает он, и в его голове звучит твоё воображаемое «Вот видишь?». Ты внезапно меняешь тон. Теперь в твоём голосе появляется та редкая серьёзность, от которой обычно становится тревожно. — Послушай. Я поеду с тобой. У меня как раз перерыв в учёбе. И, если уж быть честной, идея провести месяц в тропическом лесу с тобой звучит… заманчиво. — Мне показалось, это был сарказм. Ты неодобрительно цокаешь языком. — Ты совсем меня не знаешь. У меня, между прочим, поездка в Коста-Рику входит в топ-3 списка желаний. Я хочу увидеть ленивцев. Через секунду его телефон пищит. Ссылка. Приют для ленивцев. Фотографии. Он морщится. Ленивцы милые. Но у них паразиты. — Прекрасно, — бормочет он. — Только не превращайся в Кристен Белл, когда увидишь одного. Я не подписывался на истерики. Когда ты плачешь, ты похожа на Ким Кардашьян с того мема. — Иди к чёрту. Хосок — мультимиллионер. Он определённо не заслуживает такого обращения. Ты вздыхаешь и уже деловым тоном продолжаешь: — Так что у тебя завтра вечером? Давай поужинаем. Нам нужно сделать кучу закатных селфи, чтобы выглядеть убедительной парой. И в этот момент Хосок с пугающей ясностью понимает: настоящая катастрофа — не Намджун. Настоящая катастрофа — это ты, которая сказала «я поеду». *** Когда ему было восемь, а тебе — семь, Хосок впервые увидел, как выглядит насилие. Мальчишка в школьном автобусе подтрунивал над ним — ничего по-настоящему жестокого, обычная детская глупость. Но Хосок тогда был до болезненности мягким. Он хотел, чтобы его любили все, без исключения, поэтому никогда не возражал. Он улыбался, смеялся вместе со всеми — а потом плакал, когда никто не видел. Тебя это не устроило. Ты молча положила свою сумку с учебниками ему на колени, закатала рукава и прошла в конец автобуса с такой решимостью, что даже водитель насторожился. Ты спокойно сообщила тому мальчику, что если он не прекратит издеваться над Хосоком, то познакомится лбом с оконной рамой. Примерно через четырнадцать секунд оконная рама познакомилась с его лбом. С тех пор он больше к Хосоку не подходил. С тех пор вы почти не расставались. Были мелкие ссоры, были обиды, был его отъезд в престижный университет на другом конце страны — но не было ни одного периода, когда вы не разговаривали бы дольше нескольких дней. Даже теперь, когда Хосок работает по восемьдесят часов в неделю и живёт в режиме «чрезвычайно важной персоны», он всегда находит для тебя время. Иногда это просто обмен глупыми мемами посреди ночи, но он неизменно пишет первым. И именно поэтому — хотя ты и не видишь смысла сочинять сложную легенду и сказала про закатные селфи скорее для драматического эффекта, чем всерьёз — он всё равно молчит и приходит к тебе на ужин. Потому что слишком давно не был у тебя. Потому что скучает. — Ты ведёшь конспект? — спрашивает Хосок, указывая на тебя вилкой. — Это важно. Ты стонешь, уткнувшись лбом в бокал вина. — Притворяться парой — это утомительно. Почему мы просто не можем сказать правду? Он замирает и смотрит на тебя пристально. — Потому что… тебе не кажется, что это будет немного… — Ты думаешь, совершенно невероятно, что я могу быть в тебя влюблена? О. Ему не нравится, как это звучит. Не нравится, как эти слова ложатся в воздух между вами. Не нравится, как внутри у него что-то сжимается — слишком быстро, слишком сильно. Не нравится, как естественно это звучит, будто ты отбросила все условности и просто назвала очевидное: вы уезжаете вместе навстречу тому самому закату. И ему совсем не нравится мысль, что какая-то часть его этого хочет. Он ведь никогда не позволял себе думать в эту сторону. Ты — его лучшая подруга. Хотя, если быть честным, зрение у него отличное, и мысли такие бывали. Просто всегда находилась причина их отложить: не портить дружбу, не рисковать, не усложнять, он уехал, стал занят, а главное — был уверен, что ты никогда не захочешь от него ничего подобного. — Я… нет, — отвечает он слишком поспешно. — Просто это будет странно, правда? То, что мы будем притворяться парой, — он неловко смеётся, как будто сама идея встречаться с тобой — абсурдная шутка. Ты пожимаешь плечами. Пока он весь из нервов и сомнений, ты — спокойна, как всегда. — Вообще-то нет. Мы дружим вечность. Нам комфортно друг с другом. Ты приходишь ко мне домой в этих ужасных вязаных туфлях — разве это не показатель близости? Хосок опускает взгляд. — Это Валентино. — Скорее, Валенти-нет. Он закатывает глаза. — Вот поэтому нам нужен план. Я не смогу убедительно притворяться, что мне нравятся твои ужасные шутки. Я себя выдам. Ты откидываешь голову и театрально вздыхаешь. — Наоборот, идеально. Ты — нервный генеральный директор, который не ценит юмор. Я — несчастная домохозяйка, отчаянно пытающаяся рассмешить мужа. — Ты выпячиваешь губу. — Почему ты не смеёшься над моими шутками, Хоби? Он швыряет в тебя зелёную фасоль. — Как мы перескочили от фиктивных свиданий к фиктивному браку? Перестань меня обрабатывать. Ты драматично надуваешь губы. — Сначала ты не смеёшься над моими шутками, теперь отказываешься жениться. Ты разбиваешь мне сердце. — Я не собираюсь покупать тебе кольцо, — усмехается он. — Ты всё равно перепродашь его втрое дороже какому-нибудь ничего не подозревающему идиоту. — Не моя вина, что мир полон ничего не подозревающих идиотов. Это лишь доказывает, что я лучший бизнесмен из нас двоих. — Господи… — вздыхает Хосок. — То, что твой киоск с лимонадом однажды обошёл мой по выручке, ещё ничего не значит. — Я обошла тебя на благотворительной продаже свечей в пятом классе. И с шоколадками для детской бейсбольной лиги. И с этой дурацкой школьной акцией с пиццей с ананасами… — Ладно! — он поднимает руки в капитуляции. И, почти не моргнув, добавляет: — Тогда едем в Коста-Рику, госпожа Чон. Эффект мгновенный. Твоя челюсть отвисает, и ты демонстративно давишься. — Я передумала. Никакого брака, если ты не возьмёшь мою фамилию. — А чем плоха моя? — Неприятное послевкусие. А чем плоха моя? Хосок сжимает губы. — Ничем. Просто… — Это мужская гордость? Боишься насмешек и шуток про кастрацию? — Нет, — он смотрит на тебя твёрдо. — Просто бронь оформлена на моё имя. И потом… если бы кто-то начал отпускать в твою сторону глупые шутки, я бы тоже познакомил его голову с окном. Ты замираешь. А потом медленно расплываешься в ослепительной улыбке. — Это было неожиданно мило, Сок. Стареешь — становишься мягче. «Только с тобой», — хочет сказать он. Вместо этого он молча отправляет в рот ещё одну вилку риса и протягивает тебе распечатанный маршрут. *** (При всей твоей браваде и готовности в семь лет впечатать чужую голову в автобусное окно, летать ты ненавидишь. Поэтому если во время взлёта ты вцепляешься в руку Хосока так, что пальцы белеют, а он, смеясь, фотографирует, как его кисть становится подозрительно фиолетово-красной — будто исключительно ради шутки, — и вовсе не потому, что ты впервые держишь его за руку, а какая-то странная, сентиментальная часть его хочет сохранить этот момент, — это, безусловно, его личное дело.) Если его сердце переполняется чем-то до смешного тёплым, когда ты плачешь, впервые увидев ленивца, если он запоминает, как блестят твои глаза, когда ты берёшь его на руки — не обращая внимания ни на насекомых в шерсти, ни на длинные когти, ни на то, что сам ленивец слегка напоминает птичье гнездо с водорослями, — это тоже исключительно его дело. Если он выкладывает в Instagram фотографию, где ты рыдаешь от счастья, прекрасно зная, что позже ты устроишь ему выговор, и если он потом давится смехом, читая комментарий Намджуна: Намджун: почему она плачет так, будто это мем с Ким Кардашьян? Чон Хосок: Вот именно. Я то же самое сказал. — это опять-таки его дело. Он ведь просто заметил сходство. И, по крайней мере, ему приятно оказываться правым. Это никак, абсолютно никак не связано с тем, что он хотел бы сохранить твою радость навсегда — в пикселях, в памяти, где угодно. Если в последнюю ночь в отеле у него сбивается дыхание, когда ты неожиданно крепко его обнимаешь и тихо благодаришь на ухо, — это лишь потому, что ты вообще не слишком тактильна. Объятия от тебя — редкость. Почти событие. Ничего удивительного, что его немного шатает. Это не мурашки. Не покалывание по коже. И дыхание у него совершенно ровное. Если по дороге на курорт ты засыпаешь у него на плече, а он внезапно понимает, что зашёл слишком далеко — позволил себе чувствовать больше, чем следует, — что ж… Хосок может быть гениальным стратегом, но когда дело касается тебя, он всегда был безнадёжным идиотом. Если он отправляет Намджуну паническое сообщение с вопросом, как пережить следующий месяц, и если Намджун — разумеется — трактует это как тревогу типичного трудоголика с синдромом отличника, который не умеет отдыхать, и советует ему «просто расслабиться», а Хосок воспринимает это как неофициальное разрешение действовать, — ну что ж… Следующие четыре недели обещают быть крайне занимательными. И, возможно, немного опасными — особенно для его сердца. *** Дело в том, что у Хосока есть всё, о чём обычный человек может только мечтать. Он баснословно богат, уважаем, по-настоящему добр. Люди его любят — и он отвечает им тем же. Его не раз называли живым воплощением солнечного света, и, если быть честными, это не преувеличение. Ему будто бы действительно ничего не нужно от этого мира. Кроме, возможно, способности самостоятельно позвонить в ресторан. Хосок — из тех людей, у которых учащается пульс при одной мысли о звонке в любимый малазийский ресторан, чтобы заказать еду на дом. Намджуну приходится буквально загонять его к врачам, угрожая карой небесной, если он не запишется лично. Он сменил терапевта только потому, что новый разрешает онлайн-запись. И он принципиально не поедет в фастфуд, если там нельзя оформить заказ через приложение. Так было всегда. По крайней мере, сколько ты его помнишь — начиная с пятого класса, когда его мама дала ему двадцать долларов и велела позвонить в пиццерию и заказать ужин для вас двоих. Хосок тогда наотрез отказался и вместо этого угостил тебя замороженной пиццей из тостера Ellio’s, вкус которой подозрительно напоминал пиццу с катка. Вот почему, когда вы подходите к стойке регистрации курорта, он начинает замедляться, а потом и вовсе мягко подталкивает тебя вперёд, будто это изначально была твоя идея — разговаривать с персоналом. Возможно, дело не только в его социальной тревожности. Возможно, проблема в том, что за стойкой стоит мужчина с пепельно-русой шевелюрой, залитой золотистым светом, который подчёркивает его и без того сияющую кожу. Он ослепительно хорош собой и, судя по самодовольной полуулыбке, прекрасно об этом знает. Но тебя не так-то просто вывести из равновесия. Чон Хосок — твой лучший друг. Твой фиктивный парень. Ради него ты в детстве разбивала чужие головы об окна. «Золотому мальчику» придётся постараться сильнее. — Здравствуйте, — произносишь ты с приторно-сладкой улыбкой, от которой самой становится неловко. — Бронь для господина Чона. Мужчина с бейджем «Чимин» отвечает тебе такой же безупречной улыбкой. — Великолепно. Благодарим, что выбрали наш курорт. Пока он открывает бронь, ты оглядываешься по сторонам. Хосок в это время демонстративно устраивается в мягком кресле неподалёку и делает вид, что читает газету. Он ничего не делает, но всё равно раздражение щекочет тебе затылок: если бы не он и его чрезмерно инициативный подчинённый, тебя бы здесь не было. Место странное. Всё белое. Не стерильно-больничное — зелень и тиковая мебель разбавляют монотонность, — но белого достаточно, чтобы задуматься, не несёт ли это какой-то скрытый посыл. Полы, стены, почти вся мебель — белые. Шёлковая форма Чимина — белая. Его зубы — ослепительно белые. Немногие гости в холле тоже одеты в белое. Когда Чимин поднимает взгляд, ты почти ожидаешь увидеть белые радужки. — Всё готово к вашему прибытию, господин и госпожа Чон. Я уже распорядился насчёт багажа. Ты моргаешь. — О, нет. Мы не… мы не женаты. — Вот как? — Чимин приподнимает идеально очерченную бровь. В его глазах вспыхивает интерес. — Да. И, честно говоря, я не обязана объяснять свои взгляды на патриархат незнакомцу. — Правда? Прекрасно, — лжёт он с безупречной вежливостью. — Я тоже против. Ты фыркаешь. — Конечно. Поэтому вы автоматически решили, что мы с партнёром женаты. — Так указано в бронировании. Где-то на другом конце мира через десять минут Намджун получит сообщение длиной с диссертацию. — Прошу прощения за недоразумение. Могу изменить фамилию в системе? Интуиция подсказывает тебе, что лучше не давать этому человеку никакой дополнительной информации. — Нет. — Тогда оставить как есть? Это физически больно, но ты выдавливаешь: — Да. — Замечательно, — пропевает Чимин. — Рад, что мы всё уладили, господин и госпожа Чон. Хосок в этот момент мысленно желает ему всего худшего — без особой причины, если честно. Чимин ведь не сказал ничего оскорбительного. Но всё равно. Несмотря на свою нелюбовь к людям и конфронтации, Хосок появляется рядом с тобой — сияющий, тёплый, как всегда. — Всё в порядке? — мягко спрашивает он, кладя ладонь тебе на поясницу. — Дорогая. — Всё отлично! — щебечешь ты, стараясь развеять сомнения Чимина. — Чимин сказал, что нашим багажом займутся. Он был очень любезен, — ещё одна фальшивая улыбка. «Всё отлично» — если говорить на вашем языке, означает: «Я когда-то, по глупости, думала, что Ким Намджун на моей стороне. Теперь я понимаю свои ошибки и требую справедливости и мести. Обмануть меня один раз (попасть в ловушку, став фальшивой партнёршей Хосока на странном оздоровительном ретрите) — позор Намджуну. Обмануть меня дважды (позволить ему забронировать место и выдать вас за супружескую пару) — позор тебе. Третьего раза не будет, потому что дни Ким Намджуна сочтены, как только вы снова окажетесь в одной стране». — Вам провести экскурсию? — голос Чимина звенит, как хрусталь. Ты сжимаешь руку Хосока чуть сильнее, чем нужно. — Нет, спасибо. Нам хватит карты. Мы, кстати, познакомились на… курсах по составлению карт. — Картография? — уточняет Чимин. — Как захватывающе. Сладко и нежно. — Конечно, — ты поворачиваешься к Хосоку. — Правда, дорогой? Слово отдаётся на языке металлическим привкусом. Хосок смотрит на тебя широко раскрытыми глазами, с той самой чрезмерно тонкой улыбкой, которую он считает очаровательной. На самом деле она выглядит немного пугающе. — Ммм, да, — легко соглашается он. — Обожаю хорошие карты. Картография — это просто супер. Он складывает три пальца вместе — жест, который подсмотрел в «Клане Сопрано» и с тех пор использует в моменты особого волнения, — будто это должно придать его словам убедительности. Не придаёт. *** Иногда ты забываешь, насколько Хосок богат. Да, Намджун вскользь упомянул корпоративную карту. Да, ты прекрасно понимаешь, что для человека его уровня это значит. Полностью оплаченная поездка за счёт огромной компании — звучит внушительно. Но, возможно, наивно, ты представляла себе просто роскошный номер в дорогом курортном отеле: костры на пляже, крошечные порции еды на гигантских тарелках, коктейли всех цветов радуги с миниатюрными зонтиками, счёт с тремя цифрами и многозначительным нулём в конце. Вместо этого вы следует по карте к уединённой вилле. Частный дом. Балкон, утопающий в зелени. Душ — полностью стеклянный, так что кажется, будто ты моешься прямо в джунглях. В спальне одна из стен тоже стеклянная, и из неё открывается панорама на пляж, лес и полоску горизонта между ними. Всё дышит тем самым показным минимализмом, который на самом деле стоит дороже золота. Простыни — египетский хлопок. И плотность плетения у них подозрительно низкая. (К слову о Хосоке и его деньгах: именно он научил тебя разбираться в плотности ткани. Ты когда-то уверенно заявила, что чем выше число, тем лучше. Он с болезненной гримасой вырвал у тебя из рук комплект с плотностью 1500 нитей и заменил его на Supima с куда более «скромными» цифрами, объяснив, что по-настоящему качественные простыни не нуждаются в завышенных показателях). У богатых всё наоборот. Это место выглядит так, будто его создали специально для Instagram: белые текстуры, мягкий свет, идеальная небрежность. Та самая картинка, которую инфлюенсеры выкладывают с подписью «спонтанный уикенд», хотя за кадром — рекламный контракт. То место, где важнее выглядеть роскошно, чем платить по студенческим кредитам. Но ты отвлекаешься. В любом случае, совету директоров придётся отправить благодарственную открытку. Хосок, напротив, колеблется уже во второй раз за день. Он замечает кровать — единственную — и будто зависает. Где-то в воображаемых динамиках снова звучит тревожный сигнал Windows. — А где… другая кровать? — спрашивает он с поразительной серьёзностью. Ты фыркаешь, отодвигая чемодан в угол. Распакуешь позже. Или через неделю. Когда появится настроение. — Какая ещё другая? — Ну… вторая. — Здесь одна, Сок. Зачем две? Это ретрит для пар. Он надувает губы. — Не все пары спят вместе. У моих бабушки и дедушки были отдельные спальни. — Без обид, но твой дедушка ещё и подгузники носит. — И что? — Возможно, есть связь, — невозмутимо отвечаешь ты. — Ты хочешь сказать, что не стала бы спать в одной постели с мужем, с которым прожила семьдесят лет, только потому что он иногда может… промахнуться? Ты резко поднимаешь на него взгляд. Распаковка вдруг кажется прекрасной идеей — лишь бы не смотреть на его возмущённое лицо. — Я уже в том возрасте, когда прожить в браке семьдесят лет статистически нереально. — Тебе ещё нет тридцати. Ты цокаешь языком. — Хосок, ты лучше всех знаешь, что я вообще не рассчитывала дожить до тринадцати. До девяноста семи я точно не дотяну. — Ты решила, что умрёшь в тринадцать, потому что тебе вырезали аппендикс. Ты смотришь на него. — И в тот же год мне удалили миндалины! Ещё один взгляд. — Что? — он нервно фыркает. — Что я упустил? — Тот случай на физкультуре. Волейбол. Ты со всей силы зарядил мячом мне в лицо и сломал нос. — Это не было угрозой для жизни. Он произносит это с таким видом, будто действительно считает аргумент исчерпывающим. И ты вдруг понимаешь: проблема вовсе не в единственной кровати. Проблема в том, что, несмотря на все твои шутки, на статистику и драматичные прогнозы, ты слишком хорошо помнишь, как он тогда побледнел, увидев кровь. Как не отходил от тебя в больнице. Как с тех пор каждый раз морщится, когда ты упоминаешь тот случай. И, возможно, прожить с кем-то семьдесят лет — это не про подгузники и отдельные спальни. Это про то, кто будет паниковать сильнее тебя, если мяч снова прилетит слишком метко. — Тринадцать лет для меня были ужасно тяжёлым годом, — парируешь ты, как всегда слегка сгущая краски. — Чудо, что я вообще выжила. — Боже мой… — Чудо, Хоби. Он лишь недовольно качает головой и, не желая продолжать спор, принимается распаковывать вещи. Всё-таки Хосок баснословно богат, а вместе с этим у него есть и дорогая одежда, которая, по его словам, ни при каких обстоятельствах не должна лежать в чемодане часами без должного хранения. Ты, конечно, ни разу в жизни не видела, чтобы на шёлковой рубашке появилась складка — тем более на рубашке Хосока, — однако за все годы успела понять одну простую истину: гораздо легче позволить ему быть слегка невротичным в вопросах гардероба, чем пытаться переубедить. Ты же, напротив, не собираешься заниматься ничем подобным. В ближайшие дни ты намерена жить буквально на чемоданах — по крайней мере, столько, сколько получится, — поэтому просто падаешь лицом вниз на кровать, устраиваясь так, чтобы туфли свисали с края матраса. Хосок всё равно начнёт ворчать из-за… — Эй! — торжествующе восклицает он. Его пятнадцатая белая рубашка на пуговицах уже аккуратно висит на вешалке, и, кажется, именно это придаёт ему уверенности. — Никакой уличной одежды в постели! Ты закатываешь глаза. — Уличная одежда? Серьёзно? Кто вообще так говорит? У большинства людей это просто… одежда. — Ты носила её весь день, — возражает Хосок, потому что мало что в жизни доставляет ему столько удовольствия, сколько хороший спор. — Она грязная, а теперь ты ещё и постель испачкаешь. К несчастью для него, ты тоже обожаешь спорить. Ты лениво приподнимаешь голову, оглядываешь собственную одежду, затем безупречно чистое покрывало и неопределённым жестом указываешь на всё это сразу. — Ах да, конечно. Какая невероятная грязь. Кровать, из-за которой у тебя чуть не случился сердечный приступ, между прочим, ещё десять минут назад… теперь, безусловно, окончательно испорчена. Как же мы вообще сможем на ней спать? Наблюдать за тем, как Хосок мысленно проходит через все пять стадий горя, оказывается самым занимательным зрелищем за последние несколько часов. Он сжимает челюсти, несколько секунд молча смотрит на тебя, словно пытаясь подобрать слова, а затем, понизив голос, медленно повторяет: — В постели нельзя лежать в уличной одежде. После короткой паузы он добавляет — уже заметно менее уверенно, словно только что на ходу придумал этот аргумент: — Ты ведь взяла домашнюю одежду? Может… просто наденешь её? Домашнюю одежду ты действительно взяла. Было бы откровенно безответственно не сделать этого, учитывая, как долго вы собираетесь здесь пробыть и насколько это место — по словам Намджуна — близко к раю. Однако именно сегодня на тебя, похоже, накатывает приступ упрямства. Поэтому ты просто пожимаешь плечами и снимаешь туфли. — Я не собираюсь переодеваться. До приветственного ужина всё равно осталось совсем немного времени. Какой смысл надевать домашнюю одежду, если через пару минут мне придётся снова переодеваться в вечернее, потом возвращаться, принимать душ и в итоге всё равно надевать пижаму? Хосок морщит нос так, будто ты только что предложила ему нечто совершенно отвратительное. — Что ещё за приветственный ужин? Ты насмешливо выгибаешь бровь. — Ты что, не читаешь? К карте был прикреплён целый маршрут. Сегодня вечером у нас приветственный ужин с тем парнем, в которого Намджун влюбился. — В кого именно? Ты тихо цокаешь языком. — В того, кто здесь главный, — затем хмуришься. — Подожди… что вообще значит «тот, кто здесь главный»? — Просто… ты же знаешь Намджуна. Он умудряется влюбляться как минимум восемь раз за один поход в садовый магазин. — Похоже, он ест траву, чтобы поддерживать свой энтузиазм. Хосок издаёт громкий страдальческий стон, когда ты направляешь на него пальцы, сложенные в воображаемые пистолеты. В ответ он швыряет в тебя пару носков. Те перелетают через кровать и мягко ударяются о твою задницу. — Пожалуйста, — с мученическим видом произносит он, — просто соберись на ужин. Я больше не могу это выносить. *** Мягко говоря, Ким Сокджин чертовски странный. Хосок этого, разумеется, не заметил. Он увидел озорные глаза, приветливую улыбку — и мгновенно утонул в бесконечном разговоре о чём-то, что начиналось с дыхательных практик и каким-то образом дошло до устойчивых инвестиций в органические фермы. Хосок такой, какой есть. Помимо вполне разумного недоверия к свиданиям в Tinder, он заводит друзей с пугающей лёгкостью. «Он будто лучик солнца», — всегда говорила твоя мама. — «Словно Хосок — это солнце, а все остальные — подсолнухи, отчаянно мечтающие погреться в его свете». (Намджун, конечно, утверждал, что дело в том, что Хосок — Водолей. Ты до сих пор не знаешь, что это значит, но предполагаешь, что ответ кроется где-то между покупкой кристаллов и обязательным прослушиванием Fleetwood Mac). И, если честно, это прекрасно. Он не утратил этой врожденной доброты, даже когда возглавил многомиллиардную корпорацию, где поощряется безжалостность. Черты характера Хосока остаются мягкими и округлыми; он подчеркивает необходимость доброты, показывает, что ей есть место в холодном, расчетливом мире бизнеса. Это действительно здорово. Ты не можешь быть более горда тем, что называешь его своим лучшим другом. Однако. Это не отменяет того факта, что Хосок иногда законченный идиот. Потому что его базовая настройка — «все хорошие». Сколько бы раз ты ни хватала его за воротник и ни оттаскивала от очевидного пожара, он всё равно первым протянет руку к пламени, чтобы проверить, правда ли оно горячее. Первая серьёзная девушка в старшей школе? Ты предупреждала. Говорила, что она изменяет ему с парнем из футбольной команды. «Она увлекается вышивкой», — возразил он тогда так, будто это логически исключало предательство. Тот тип из бизнес-школы, с которым он делал проект? Ты услышала один их разговор по Skype и сразу сказала: меняй партнёра. Несколько недель спустя Хосок вывалил на тебя всё своё разочарование, когда тот парень его подставил. Ты даже пыталась отговорить его от найма Намджуна. Человек, пришедший на собеседование на несколько часов раньше назначенного времени, не внушал тебе доверия. Хосок, естественно, не послушал. И вот вы здесь. Дело не в том, что у тебя сверхъестественное чутьё на подонков. Просто на фоне Хосока ты выглядишь как детектив с мировым именем. Поэтому, когда Сокджин отлучается, а Хосок поворачивается к тебе с выражением лица человека, который только что встретил «нового лучшего друга», ты даже не пытаешься скрыть взгляд: Хосок, ты опять это делаешь, ты возводишь на пьедестал людей, которым нельзя доверять. — Нет, — мгновенно отмахивается он. — Он? Да ни за что. Твои ноздри раздуваются. — Хосок. Он странный. — Он эксцентричный. Это же центр «Нью Эйдж». Мужик руководит оздоровительным ретритом — конечно он странный. — С ним что-то не так, — настаиваешь ты. И да, звучит это как реплика хиппи, но чем больше Хосок спорит, тем сильнее зудит внутри. Вы сюда приехали по инициативе Намджуна. А он, между прочим, один из самых странных людей, которых ты встречала. Может, Хосок и прав. Ты даёшь себе две минуты на сомнение. Потом качаешь головой. Плохие вибрации есть плохие вибрации. И у Сокджина их в избытке. Через несколько мгновений он возвращается — с двумя мужчинами. Один выше, с квадратной улыбкой и бронзовым загаром. Второй ниже, с выражением лица, которое выглядит хронически недовольным, но не из-за злости — просто будто оно однажды поселилось на его лице и решило не съезжать. — Я Тэхён, — говорит высокий, едва сев, и тут же тянется через стол пожать тебе руку. Его ладонь тёплая, уверенная, с тем самым скрытым ощущением веса, которое бывает у людей, привыкших к вниманию. — А это Юнги. Он немногословен, но к нему привыкаешь. Юнги лишь слегка кивает. — Ты так думаешь? — смеётся Хосок, приподнимая бровь. Он в своей стихии: мягкие слова, ещё мягче намёки. Он создан для таких вечеров — знакомиться, шутить, очаровывать. Юнги почти не осматривается по сторонам, что само по себе странно. Обеденный зал роскошный: высокие потолки, белоснежные полы, сияние, будто всё здесь отфильтровано через идеальный Instagram-пресет. Сокджин тем временем уже занял место во главе стола — словно король в своём минималистичном замке. Ты почти поворачиваешься к Хосоку, чтобы прошептать: Ты это видишь? Но затем Сокджин аккуратно кладёт салфетку на колени, ослепительно улыбается и спрашивает: — Кому супа из хлопьев? И вот с этого момента, если быть честной, всё пошло наперекосяк. Теперь Тэхён и Юнги сидят напротив вас с Хосоком. Юнги по-прежнему молчит — и ты почти надеешься, что, возможно, он единственный, кто тоже чувствует, насколько всё это… странно. У Тэхёна тот самый безудержный оптимизм, который слишком напоминает тебе Хосока, чтобы ты могла воспринимать его как союзника. Он из тех людей, кто искренне любит весь мир и игнорирует любые тревожные сигналы. Нет, если уж кто и должен быть на твоей стороне, так это Юнги. Это очевидно. Проблема одна: он практически не разговаривает. Совсем. Тэхён говорит за них обоих — с широкой улыбкой и бесконечным потоком историй, льющихся его низким баритоном. Время от времени он поворачивается к Юнги: — Правильно, пельмень? Юнги одобрительно мычит, даже не морщась. Странно — по его виду можно было бы предположить, что ласковые прозвища его раздражают. Но нет. Он принимает их спокойно. Почти привычно. И они… милые. Ты что-то шепчешь Хосоку, и он отвечает тебе той самой мягкой улыбкой — нежной, тёплой, предназначенной только для тебя. А Тэхён с Юнги излучают энергию «мы вместе уже лет двадцать», хотя выглядят едва ли старше вас. Маленькие касания под столом. Взгляды, заменяющие слова. Лучшие друзья и возлюбленные. Партнёры — и в преступлениях, и в жизни. Это трогательно. И этот трогательный момент безжалостно разрушает громкий голос Ким Сокджин во главе стола: — Ну что, было весело, правда? Перейдём в гостиную. Юнги не смотрит на Тэхёна. Юнги смотрит на тебя. И только потому, что ты в этот момент смотришь на него, а не на Хосока, ты замечаешь это: едва заметное опущение уголков губ, лёгкое движение бровей. Не вопрос — но почти. Что это за парень? Ты сама хотела бы знать. В гостиной Юнги не отводит от тебя взгляда. Тэхён продолжает жестикулировать и рассказывать истории, Хосок и Сокджин вовремя вставляют реплики, смеются, задают вопросы. Ты же сидишь рядом с Хосоком и стараешься транслировать ту же уверенность: Мы так влюблены, что нам не нужно это демонстрировать. Мы выкладываем совместные фото три раза в год, потому что нам не нужно ничего доказывать. И, как это неизбежно бывает, разговор переходит к отношениям. Сокджин делает это плавно — под предлогом знакомства. Тэхён мгновенно заглатывает наживку. — Это произошло совершенно случайно, — начинает он, и ты понимаешь, что пропустила начало истории. — Мы оба путешествовали по Европе с рюкзаками. Я пытался заселиться в крошечный хостел в Салониках, но мой греческий ужасен, так что всё шло к катастрофе. Я пытался сказать бедной женщине за стойкой своё имя и то, что я забронировал отдельную комнату, а она только пожимала плечами и смотрела на меня, как на сумасшедшего. Уже было за полночь, я был вымотан… и тут этот парень, — он указывает большим пальцем на Юнги, — просто подошёл и начал говорить на беглом греческом. Брови Хосока исчезают под чёлкой. — Ты свободно говоришь по-гречески? Вау. Это впечатляет. — Ты даже не представляешь, — сияет Тэхён. — Клянусь, он говорит, наверное, на пятнадцати языках. В общем, оказалось, что хостел так и не получил мою бронь, что неудивительно, ведь я пытался сделать её с вершины горы. И Юнги разрешил мне пожить в его комнате, так как все номера были заняты. Сокджин улыбается и театральной кладет руку на сердце. Это выглядит совершенно наиграно, но работает — Тэхён выглядит так, будто только что прошёл какой-то тест и выиграл в лотерею. — Очаровательно. И так благородно, Юнги. Немногие сделали бы такое для незнакомца. Юнги пожимает плечами, будто это было пустяком. А потом Сокджин переводит взгляд на вас. — А вы? Вас познакомили друзья? Свидание вслепую? — его глаза скользят по вам с Хосоком, задерживаются на долю секунды дольше, чем тебе было бы комфортно. — Друзья детства, ставшие возлюбленными? Хосок кашляет. — Мы познакомились на курсах картографии, — объясняешь ты, и твой голос ровный, несмотря на долгий зрительный контакт с Сокджином, от которого тебе хотелось запереться в ближайшей ванной. Хосок чуть не выдал вас двоих, и ты едва сдерживаешься, вспоминая, какую чушь ты пыталась выдать Чимину, чтобы прикрыть ваши задницы. Юнги едва заметно кривит губы — почти улыбка. Тэхён выглядит искренне восхищённым. — Картография? Ничего себе. Такое не каждый день услышишь. — На мой взгляд, это утраченное искусство, — замечает Ким Сокджин. — Значит, кто-то из вас географ? Хосок едва заметно напрягается. Ты видишь, как он ёрзает, как собирается что-то сказать — и в ту же секунду останавливается. Вы это не обсуждали — насколько честными вы хотели быть, сколько всего будет выдумано, — поэтому, хотя обычно в такой обстановке он бы чувствовал себя комфортно, ты выхватываешь бразды правления из его рук и берешь инициативу в свои руки. — В университете у меня была двойная специальность: география и психология. — Интересное сочетание. Ты киваешь. Это ты слышала сотни раз. — Есть то, что ты хочешь делать. И то, что должен. Я решила — почему бы не совместить. — И что из этого ты хотела? Ты неопределённо машешь рукой. — О, знаете. Ты поступаешь в университет со всеми этими амбициями, со всеми этими наивными идеями. Ты станешь кем-то, кто будет помогать людям, будешь оказывать влияние, будешь путешествовать по всему миру и будешь невероятно важна. Люди будут платить, чтобы послушать твои выступления, и всякую такую ​​чушь, — ты усмехаешься. — Чем я хотела заниматься? Что-то из гуманитарной географии. Может быть культурной или политической. Ты чувствуешь, как Хосок смотрит на тебя. Не видишь полностью — только размытый профиль, напряжённую линию челюсти. — А психология? — продолжает Сокджин. Тебя это не смущает. Хосока такие вопросы никогда не пугали — он привык отвечать о себе легко, будто его жизнь заранее выстроена в презентацию. — Начала примерно с середины обучения. Решила, что неплохо бы иметь запасной план, если вдруг окажусь единственным геополитиком, работающим в Starbucks. Курсы по исследованиям и аналитике пересекались, так что я просто… сделала это, — пальцы начинают теребить край кофты, хотя цепляться не за что. Ты взяла с собой только лучшие вещи, прекрасно понимая, какие требования предъявляются к тем, кто входит в ближайшее окружение Чон Хосока. — Амбициозно, — произносит Сокджин с тем странным одобрением, которое ощущается как ещё один тест, который бы Тэхён с блеском прошёл. — А потом? — Поступила в магистратуру по ГИС. Мне нравились исследования. Отсюда и курс картографии. Отсюда и курс картографии, как будто на этом все и заканчивается, и больше нечего сказать. Как будто ты не бросила его, чтобы получить степень магистра психологии, чтобы потом поступить в медицинский университет, потому что твоя мама гордилась бы человеком с докторской степенью, верно? Наконец-то можно было перестать слышать… Ты слышала, что Хосоки получил стажировку в Google? Восемь тысяч долларов в месяц. Ты слышала, что Хосоки окончил университет с отличием? Его мама сказала, что ему даже не пришлось подавать заявки ни в какие программы MBA, его сами пригласили! Он разрывается между Стэнфордом и Пенсильванским университетом. Разве это не приятная проблема? Ты слышала, что Хосоки закончил свою программу досрочно? Он такой умный. Наверное, родители им очень гордятся. Ты слышала, что Хосоки возвращается? Пока что он занимает должность заместителя вице-президента, но его мать говорит, что уже ведутся переговоры о его повышении до генерального директора в ближайшие несколько лет. Ты всегда гордилась им. Всегда. Но он уехал на другой конец страны — и даже оттуда его тень оставалась огромной. Настолько, что иногда трудно было понять, где заканчивается он и начинаешься ты. Ты слушала все эти слова из её уст, и мечтала, чтобы она с таким восторгом говорила о тебе. Вот почему мы записались на курс картографии. — А ты, Хосок? — мягко интересуется Сокджин. — Ты молчишь. Хосок никогда не молчит. Когда ты поворачиваешься к нему, он уже смотрит на тебя. Нет вечной улыбки на миллион долларов, нет морщин в уголках глаз от чрезмерного смеха, чрезмерной улыбки, чрезмерного наслаждения жизнью. Есть только обеспокоенный взгляд, с которым вы не знаете, что делать, потому что ты потратила так много своей жизни, беспокоясь о Хосоке — о его неспособности оценивать людей, о его неумении готовить, о тех детях в школьном автобусе, о его диете, а теперь и о его органах, — что теперь, когда сценарий перевернулся, все кажется не в порядке. Ему требуется секунда. Может, две. — Деловые вопросы, — говорит он наконец. И продолжает смотреть на тебя. *** Ситуация ощущалась напряжённой — непривычно, почти неправильно напряжённой, потому что между тобой и Хосоком подобное случалось крайне редко. Даже в старшей школе, когда ты в открытую пригрозила его тогдашней девушке, той самой, что ему изменяла, а она, не моргнув глазом, пересказала всё ему, он явился к тебе раскрасневшийся, взвинченный, говорил о последствиях и о том, что будет, если ты всё испортишь, но стоило тебе пожать плечами и спокойно ответить: «Хорошо, Хоби, как скажешь», — как буря мгновенно улеглась, и всё вернулось на круги своя. Однако в этом чрезмерно дорогом арендованном доме воздух словно стал плотнее, тяжелее, и между вами повисло нечто, чему трудно было подобрать название. — Ты мне ничего этого не рассказывала. Ты вытираешь волосы полотенцем после душа, рассеянно перебираешь вещи в чемодане, пытаясь найти пижаму, и отвечаешь с показным равнодушием: — Ты и не спрашивал. Он не отступает. — Я думал, что вся эта история с картографией — выдумка. Ты никогда не говорила, что училась на двух специальностях. И вот в этом месте что-то болезненно щёлкает. Ты можешь написать многотомную биографию Чон Хосока — со всеми его стажировками, триумфами и блестяще выстроенными карьерными поворотами, — а он при этом не знал, на каком факультете училась ты, и сколько раз меняла направление. — Я говорила, — произносишь ты, не глядя на него. В ванной ты автоматически выполняешь привычные действия: зубная нить, щётка, крем под глаза. Пытаешься убедить себя, что лёгкое жжение — всего лишь реакция кожи, а не предвестник слёз, потому что плакать из-за этого действительно глупо. У тебя за плечами два с половиной диплома по психологии, и ты прекрасно понимаешь механизмы проекции, сравнения, неосознанной конкуренции, так что обязана справляться лучше. Но Хосок не готов отпустить тему. Хочет говорить об этом до бесконечности, в то время как ты более чем счастлива никогда больше не обсуждать этот вопрос. Тебе двадцать семь, а это значит, что у тебя было как минимум пять лет, чтобы смириться с тем фактом, что твоя мать отдала всю свою гордость Хосоку. Ты не очень-то хочешь провести еще пять лет, чувствуя себя неполноценной. — Почему ты не сказала? — он появляется в дверном проёме, и в его голосе звучит растерянность. — Мама говорила только о психологии и о том, что ты пыталась поступить в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе на магистратуру. О географии — ни слова. Ты пожимаешь плечами, будто речь идёт о погоде. — Есть вещи, которые ты хочешь сделать, и вещи, которые, как тебе кажется, должна сделать. Я просто выбрала оба варианта. Он смотрит на тебя так, словно пытается сопоставить услышанное с чем-то внутри себя. — То есть ты не хотела делиться со мной тем, что происходит в твоей жизни? В этом вопросе нет обвинения, только уязвлённость, и именно она заставляет тебя устало прикрыть глаза. Перелёт, странный ужин, внимательный взгляд Сокджина, под которым приходилось держать спину ровно, и теперь — это; сил на откровенный разговор не остаётся. — Я пойду спать, — говоришь ты тихо, потому что прекрасно знаешь: если продолжить сейчас, усталость превратит любую реплику в оружие. И Хосок, к твоему удивлению, не спорит. Он тяжело вздыхает и отступает в сторону, позволяя тебе пройти, без привычных шуток, без попыток разрядить обстановку, без мягкого давления, которым он обычно добивается своего. В этом смирении есть что-то непривычное и тревожное, но ты слишком измучена, чтобы разбираться в его оттенках, и решаешь отложить анализ до утра. Утром он ничего не говорит. И на следующий день — тоже. Второй день начинается чуть позже шести: Хосок осторожно будит тебя и ставит на прикроватную тумбу поднос с нарезанными фруктами и кофе. Ты сонно бормочешь что-то невнятное, отворачиваешься и снова засыпаешь, но через несколько минут он повторяет попытку, напоминая, что в семь у вас обязательная утренняя йога, которую невозможно отменить. В зале Тэхён устраивается на коврике рядом с тобой и, слегка наклонившись, шёпотом спрашивает, занималась ли ты когда-нибудь раньше, причём выражение его лица выдаёт искреннюю тревогу. — Каждую субботу дома, — отвечаешь ты спокойно, и он нервно смеётся. Когда инструктор объявляет позу «Сахарный тростник», ты входишь в неё с привычной лёгкостью, в то время как вокруг все теряют равновесие и мягко заваливается набок. Юнги падает почти бесшумно, так тихо, что инструктор поначалу его даже не замечает, и ты, отвлёкшись от собственной практики, помогаешь ему подняться и поправить положение плеч. В этот момент ты не видишь выражения лица Хосока, не замечаешь, как между его бровями залегает складка и как на секунду меркнет привычная открытая улыбка; это оказывается ещё одной деталью из твоей жизни, о которой он не знал. После занятия вы завтракаете впятером, и Тэхён по-прежнему заполняет паузы разговорами, а Юнги слушает, наблюдает и лишь изредка кивает. Хосок остаётся непривычно тихим, и эта тишина ощущается сильнее любых слов, потому что ты слишком хорошо знаешь его обычный смех, его лёгкость, его способность делать любое пространство светлее. Тэхён, к удивлению, никак не комментирует перемену, будто либо не замечает её, либо сознательно делает вид, что всё в порядке, тогда как Юнги однажды поднимает бровь, встречаясь с тобой взглядом, и в этом коротком жесте читается больше понимания, чем в любом прямом вопросе. В промежутке между девятью утра и часом дня Хосок неизменно исчезает — то в спа, то в тренажёрный зал, то в сувенирную лавку, потому что он буквально не умеет не тратить деньги. Ты терпеливо ждёшь, когда до него наконец дойдёт, насколько странно для «оздоровительного центра» продавать магниты с логотипом и шелковые халаты с вышитым названием ретрита, однако он ни разу не поднимает эту тему и каждый раз возвращается в номер с подозрительно довольным видом, выгружая в чемодан всё новые и новые блестящие прямоугольники. И ты невольно задаёшься вопросом, не для твоей ли матери предназначена эта коллекция, представляя, как она будет держать один из магнитов в руках и думать о том, что вы с Хосоком отправились в отпуск для пар, разыгрывая тщательно выстроенную иллюзию. В такие моменты тебя пронзает почти постыдная мысль: возможно, она действительно стала бы гордиться тобой, если бы ты заполучила кого-то типа Хосока, и от осознания поверхностности этой логики становится не по себе. После обеда, который оказывается едва ли менее неловким, чем завтрак, вас четверых провожают в так называемую Медитационную клинику — отдельное помещение с приглушённым светом, благовониями и странной акустикой, — где занятия ведёт Чонгук, мускулистый до почти абсурдной степени парень с детским лицом и густой россыпью татуировок. Его присутствие действует на Хосока так, будто кто-то намеренно проверяет его выдержку: достаточно одного внимательного взгляда, чтобы он едва не пережил второй сексуальный кризис, и потому все медитации проходят для него одинаково — он не закрывает глаз ни на секунду, а смотрит в стену с выражением младенца, которого только что обманом заставили попробовать лимон. Тэхён, ничего не замечая, безостановочно шепчется с тобой, игнорируя раздражённый взгляд Чонгука, а ты, выходя из зала, обмениваешься с Юнги коротким, понимающим и одинаково усталым взглядом. Вечером третьего дня Хосок возвращается в дом с таким видом, будто ему нанесли личное оскорбление космического масштаба. Как выясняется, он столкнулся с Чимином, который в свободное от медицинских проверок время подрабатывает разбором натальных карт и, по словам самого Хосока, «разнёс его в пух и прах», сославшись на беспощадность звёзд. Подробности он обсуждать отказывается, заявляя, что это «чушь» и «больше к этой теме он возвращаться не намерен», но обида на вселенную всё равно читается у него на лице. Любопытно, что вскоре после этого Чимин будто случайно перехватывает тебя в коридоре и, загнав в угол у гостиной, с опасным огоньком в глазах указывает на маленькую комнату за шторкой из бусин, тихо спрашивая, не хочешь ли ты узнать, что же сказали звёзды о тебе. — Занавеска какая-то банальная, правда? — усмехаешься ты, когда одна из бусин ощутимо ударяет тебя по лбу. — Это больше похоже на карнавальный шатёр гадалки, чем на часть многомиллиардного курорта. Чимин садится за большой стол, который оказывается совершенно пустым, и ты невольно разочаровываешься: ни карт Таро, ни хрустального шара, ни хотя бы загадочно разложенных бумаг — только гладкая поверхность и его внимательный взгляд. — У тебя, должно быть, сильный Лев, — произносит он задумчиво. — Луна и Марс во Льве, — отвечаешь ты. — Почти угадал. Он кивает и жестом предлагает тебе сесть напротив. — Это не столько удача, сколько их выдающаяся способность врать. — И в чём же я лгу? Он игнорирует вопрос, наклоняет голову и мягко спрашивает: — Когда у тебя день рождения? — Разве ты не астролог? Попробуй догадаться. Он смотрит на тебя с откровенно развеселённым терпением, и в конце концов ты сдаёшься. — Пятнадцатого марта. — Солнце в Рыбах и Луна во Льве? — он театрально прижимает ладонь к груди. — Какой кошмар. И как ты вообще функционируешь? — С трудом, — сухо отвечаешь ты. — Задержка развития очевидна. Он смеётся искренне, широко улыбаясь, и ты замечаешь его слегка кривоватый передний зуб, который неожиданно делает его ещё более обаятельным. Светлые локоны падают ему на лоб так аккуратно, будто их действительно укладывали боги. — Неважно, — качает он головой. — Даже если Солнце и Луна у тебя в трагическом союзе, для тебя и твоего невротичного лучшего друга, с которым ты притворяешься парой, это обещает довольно интересные перспективы. Ты так резко вдыхаешь воздух, что начинаешь кашлять, и Чимин, всё ещё улыбаясь, протягивает тебе стакан воды. Ужин в тот вечер проходит впятером, и Сокджин с нарастающим энтузиазмом задаёт абсурдные вопросы, интересуясь, считаются ли брови волосами на лице, отчего Юнги тяжело вздыхает, и были ли у Адама и Евы пупки, что ввергает Тэхёна в затяжной экзистенциальный кризис, из которого он, кажется, так и не выбирается до конца вечера. Иногда по ночам на пляже разводят костры, вокруг которых собираются гости ретрита; Чонгук берёт акустическую гитару и поёт неожиданно чистым, почти ангельским голосом, и пламя отражается в его татуировках мягким золотистым светом. Хосока в такие моменты почему-то рядом нет. Его нет и во время твоих вечерних ритуалов: ты принимаешь душ в одиночестве, наносишь на лицо средства, тщательно распределяя крем по коже, чистишь зубы и долго смотришь на своё отражение в зеркале, словно пытаясь понять, в какой момент всё стало таким странным. Ты переодеваешься в пижаму и забираешься на свою сторону кровати одна, ощущая слишком много пустого пространства между вами, и к третьей ночи раздражение достигает такой точки, что ты выстраиваешь между собой и Хосоком импровизированную стену из подушек, строго предупреждая его, что попытка разрушить эту границу будет воспринята как объявление войны. На пятое утро ты просыпаешься ещё до рассвета и какое-то время просто сидишь в темноте, вслушиваясь в ровное, тихое дыхание Хосока по другую сторону выстроенной тобой стены из подушек. За двадцать лет вашего знакомства он ни разу не выдерживал подобного молчания дольше пары дней; даже тогда, в старшей школе, когда он всерьёз угрожал тебе из-за своей девушки, тебе понадобилось всего сорок восемь часов, чтобы вернуть всё на прежние рельсы. И теперь ты невольно задаёшься вопросом, ради чего всё это — из-за того, что твоя мать умеет быть жестокой сволочью, из-за твоей глупой ревности, из-за его периодического эгоцентризма? — Хоби, — тихо зовёшь ты, перегибаясь через баррикаду и толкая его в плечо. — Хоби, проснись. Он не реагирует, лежит с приоткрытым ртом и продолжает негромко похрапывать, иногда сбиваясь с ритма дыхания. Ты вздыхаешь и пробуешь снова: — Хосок. Тишина. — Чон Хосок, — произносишь ты уже строже, будто сама интонация способна его пристыдить. Ничего не меняется. Ты стонешь и проводишь ладонями по лицу, ощущая одновременно раздражение и бессилие. По какой-то нелепой причине тебе казалось, что теперь, когда он важная персона с контрактами и миллионами, его станет легче будить, словно статус автоматически приучает к дисциплине, но, очевидно, это не так. В конце концов ты сбрасываешь одеяло, на ощупь находишь тапочки и, спотыкаясь в темноте, направляешься в ванную, где машинально чистишь зубы, умываешься и переодеваешься в свободную рубашку с длинными рукавами и спортивные штаны. Сегодня выходной, расписание не давит на плечи, и ты точно знаешь, где хочешь оказаться. Неудивительно, что Тэхён уже на пляже: он сидит, скрестив ноги, на большом одеяле недалеко от воды — достаточно близко, чтобы слышать шёпот прибоя, но достаточно далеко, чтобы прилив не добрался до его кроссовок. Его кудри мягко треплет ветер, и он время от времени фыркает, пытаясь убрать их с глаз, выглядя одновременно сосредоточенным и нелепо очаровательным. Ты вспоминаешь его историю о хостеле в Салониках и невольно думаешь, что прекрасно понимаешь, почему Юнги тогда его пожалел; вы знакомы меньше недели, а в нём уже есть что-то обезоруживающее. — Доброе утро, — произносит он, не открывая глаз. Солнце только начинает подниматься, и его золотистый свет ложится на щёки Тэхёна мягким сиянием. — В это время пляж особенно красив, правда? Ты едва заметно стонешь про себя, отмечая, что он, похоже, болтлив в любое время суток — совсем как Хосок. — Да, очень. — У меня есть термос с кофе, если хочешь. — Ты просто ходишь по пляжу с термосом? — спрашиваешь ты с лёгкой насмешкой. Он смеётся. — Я сам его не пью, но каждое утро варю немного и беру с собой на случай, если Юнги вдруг решит проснуться раньше полудня и присоединиться ко мне. Ты смотришь на пустое место рядом с ним. — Похоже, сегодня не тот случай. Тэхён приподнимает бровь. — После того как я несколько дней подряд вытаскивал его на йогу в шесть утра, думаю, я больше его никогда не увижу. — В его защиту можно сказать, что он это заслужил. Он задумывается на секунду, а затем смеётся так легко, что этот смех почти сливается с морским ветром, и в этом есть что-то до боли знакомое. Ты вдруг ловишь себя на мысли, что их с Хосоком сходство заметно сильнее, чем казалось вначале, и задаёшься вопросом, похожа ли ты на Юнги — такая же замкнутая, но вынужденная быть более разговорчивой. Ты размышляешь о том, почему Юнги так бережно скрывает свои карты, — потому ли, что боится быть прочитанным, или потому, что просто не считает нужным позволять кому-то знать себя полностью; у него есть Тэхён, пятнадцать языков и целая жизнь историй, разве нужно что-то ещё? — Ты, наверное, права, — наконец говорит Тэхён. — А где твоя вторая половинка? — Спит. — Поразительно, — без особой интонации замечает он. — Сплошные параллели. Ты не уверена, шутит ли он, иронизирует ли, как это сделал бы Юнги, или говорит совершенно искренне, как Хосок, поэтому просто киваешь и переводишь взгляд на океан, который постепенно светлеет. Если быть честной, ты сама не до конца понимаешь, почему пришла именно к нему; возможно, он просто производит впечатление человека, который много знает об отношениях, который за один день знакомится с большим количеством людей, чем ты за несколько лет, и у таких людей обычно находятся ответы хотя бы на часть вопросов. — Как давно вы с Юнги вместе? — спрашиваешь ты. — Довольно давно, — отвечает он с мягкой улыбкой. — Мне было девятнадцать, когда я поехал в Грецию, а Юнги — двадцать один, но время было неудачное: я путешествовал всего пару месяцев и буквально втягивал его во всё против его воли, так что после нашей первой встречи мы не общались больше года. — Наверное, это было тяжело. — Немного, — соглашается он. — Но в долгосрочной перспективе год ничего не значит, когда впереди целая жизнь. Хотя, если честно, месяц спустя меня в Австралии укусил огромный чёртов паук, и тогда перспектива долгой жизни казалась весьма сомнительной, так что в тот момент разлука и правда ощущалась бы трагично. Ты тихо смеёшься, а затем, когда пауза начинает затягиваться, он неожиданно спрашивает: — А как у тебя с Хосоком? — В каком смысле? — Как давно вы вместе? Фраза «мы не пара» почти срывается с твоих губ, но ты задерживаешь её, потому что Чимин уже увидел правду, не задавая лишних вопросов, и, вероятно, Тэхён тоже способен на это. Что самое страшное может случиться, если правда всплывёт? Вас выгонят за нарушение условий? Но что вообще означает «пара», если ты знаешь Хосока двадцать лет, если ты видела, как из неуклюжего восьмилетнего мальчишки он превратился в успешного, доброго, умного мужчину, если ты была свидетелем его влюблённостей и разбитых сердец, если ты знаешь его любимые блюда, его любимый цвет и фильмы, над которыми он до сих пор плачет, притворяясь, что это не так? Ты помнишь запах духов его матери, когда она визжит и сжимает тебя в объятиях, как родную дочь, и входишь в число двухсот подписчиков его закрытого аккаунта, где вы с Намджуном и его сестрой объединяетесь, чтобы дразнить его за слишком старательные «соблазнительные» фотографии. Ты знаешь, как Хосок выглядит, когда плачет, и каким становится, когда чувствует себя уязвимым; ты умеешь быть для него опорой, и он умеет быть опорой для тебя. У многих пар нет и половины этого, и потому ты снова задаёшься вопросом, имеет ли значение ярлык, если сама связь реальна и прочна. Ты вздыхаешь. — Мы выросли вместе. Я знаю его двадцать лет. Тэхён задерживает дыхание. — Я думал, ты сказала… — Да, — мягко перебиваешь ты. — Между нами нет романтики. Это долгая история. Тэхён просто улыбается и смотрит на тебя своими мягкими, тёплыми глазами — такими спокойными, что рядом с ними хочется говорить честно, — и ты неожиданно для самой себя начинаешь рассказывать. Сначала осторожно, будто проверяя глубину воды, а потом всё свободнее, погружаясь в двадцатилетнюю историю, в предысторию, в те мелочи, которые кажутся смешными только тем, кто был рядом с самого начала. Ты рассказываешь, как однажды ударила какого-то парня в автобусе — не из храбрости, а из принципа. Рассказываешь о первой серьёзной девушке Хосока в старшей школе и о том, как у тебя тогда буквально скрутило живот, стоило им пройти мимо, держась за руки. — Потому что он тебе нравился? — мягко уточняет Тэхён. — Что? Нет, — слишком быстро отвечаешь ты. — Хм. Хорошо, — соглашается он без нажима, но в его взгляде остаётся тёплое сомнение. Ты продолжаешь — о своей матери, о её слепой, почти агрессивной гордости за Хосока, о том, как это годами сидело внутри занозой. Он смеётся над историями о Намджуне, над тем, как вы с Хосоком вообще оказались в этом странном оздоровительном центре, над абсурдностью всего происходящего. Но смех стихает, когда ты признаёшься, что последние несколько дней вы почти не разговаривали, и в этот момент его лицо становится неожиданно серьёзным; брови чуть сходятся, взгляд обостряется, и ты понимаешь, что он слушает по-настоящему. — Ты выглядишь так, будто знаешь, как это исправить, — заканчиваешь ты с лёгкой, неуверенной усмешкой. Тэхён пытается скрыть воодушевление, но без особого успеха. — Я вообще-то обычно бесполезен, — говорит он, хотя глаза у него сияют. — Ну, Юнги утверждает, что я не совсем бесполезен, но иногда я слишком стараюсь помочь и в итоге только всё усложняю. Ты бросаешь на него сомнительный взгляд. — Но в этот раз я так не сделаю, честно! — поспешно добавляет он. — Считай меня своим официальным консультантом по отношениям. — Не уверена, что это хорошая идея. — Если мне удалось заставить Мин Юнги влюбиться в меня, — заявляет он с напускной важностью, — значит, я способен практически на всё. Ты невольно смеёшься. — Ладно, это весомый аргумент. Он хлопает в ладоши, будто всё уже решено. — Отлично! Тогда начнём с того, что ты извинишься и признаешься, что вела себя странно из-за временного помешательства, вызванного тем, что годами любила его и ничего не говорила. — Прошу прощения?.. — ты даже не сразу понимаешь, что он серьёзен. — В таких вещах лучше быть предельно честной, чтобы не оставлять места для недопонимания, — объясняет он тем снисходительным тоном, каким взрослые говорят с детьми, хотя отчаянно старается звучать мягко. Увидев выражение твоего лица, Тэхён широко раскрывает глаза. — Ты что, никогда об этом не думала? — Я и Хосок? — переспрашиваешь ты, словно само сочетание слов звучит неправильно. Конечно, думала. Каждый раз, когда мысль возникала, ты отталкивала её так же быстро, как человек отдёргивает руку от горячей сковородки. Ты любишь Хосока — это бесспорно, он самый важный человек в твоей жизни, — и именно поэтому всегда относилась к этим фантазиям как к чему-то опасному, хрупкому, запертому в стеклянной комнате с сигнализацией и тревожными датчиками. Ты позволяла себе размышлять об этом примерно так же, как о выигрыше в лотерею или о том, чтобы послать научного руководителя куда подальше и уехать на далёкий остров, где кто-нибудь всегда приносит тебе коктейль с трубочкой; приятно представить, но совершенно не обязательно воплощать. Конечно, ты думала о себе и Хосоке, так же, как и обо всех неизбежных вещах (например, о тепловой смерти Вселенной), а также о невозможности этого, как с ностальгией, так и с твердой уверенностью. — Да, — наконец признаёшься ты. — Конечно, думала. Тэхён моргает, как сова, будто это признание его искренне удивляет. — Я был уверен, что ты будешь все отрицать, — говорит он, а потом его улыбка возвращается, и глаза начинают сверкать почти по-заговорщически. — Это же прекрасно! Первый шаг — признать проблему, или как там говорят. В любом случае, ты всё ещё что-то чувствуешь? Юнги считает, что я плохо разбираюсь в людях — возможно, он прав, — но я видел, как он на меня смотрит, и иногда Хосок смотрит на тебя точно так же. Поэтому, мне кажется, тебе стоит ему сказать. Ты фыркаешь и отворачиваешься к океану, который в это раннее утро кажется сонным и мирным; волны мягко перекатываются, будто сами не до конца проснулись. — Может быть, позже, — отвечаешь ты. — Получить отказ через несколько дней после начала месячной поездки — не самый приятный сценарий. Тэхён морщит нос и стонет с преувеличенным страданием. — Ты правда думаешь, что он тебя отвергнет? Ты потратишь весь отпуск на страх, а на самом деле просто теряешь возможность использовать эти роскошные стеклянные стены по прямому назначению. Ты бледнеешь. Можно со стопроцентной уверенностью сказать, что ты никогда не думала переспать с Хосоком. Почти со стопроцентной. Был, конечно, тот случай с твиттером, когда какая-то странная группа угрожала «забрать его себе», а один особенно восторженный пользователь заметил, что, помимо чрезмерного богатства, у Хосока ещё и «энергия большого члена», и тогда ты, к собственному ужасу, задумалась на несколько секунд дольше, чем следовало. — Ни за что, — возражаешь ты, пытаясь вернуть разговор в шутливое русло. — Хосок как кукла Кен. Абсолютно гладкий и анатомически неопределённый. Тэхён тяжело вздыхает, драматично глядя на горизонт. — Ещё одно разочарование для гей-сообщества, — произносит он так трагично, будто только что узнал о крушении цивилизации. *** Хосок спит почти до полудня. К тому моменту, когда он наконец просыпается — сонный, растрёпанный, с отпечатком подушки на щеке, ты уже успела вернуться с пляжа, смыть соль с волос и даже заглянуть в сувенирную лавку, пополнив его подозрительную коллекцию магнитов ещё парочкой экземпляров. — Который час? — бормочет он, не открывая глаз, и его голос, низкий после сна, вибрирует где-то под рёбрами. — Чуть после двенадцати, — отвечаешь ты. — Хочешь кофе? В ответ раздаётся невнятный стон, после чего его взъерошенная макушка снова исчезает под одеялом. Ты слишком хорошо его знаешь, чтобы не распознать в этом согласие, и потому отправляешься на кухню, автоматически вспоминая точные пропорции: сливок слишком много, сахара — ещё больше, и к тому времени, как он всё размешает, кофе становится почти светлым, как разбавленное молоко. Вернувшись, ты ставишь кружку на прикроватную тумбочку и присаживаешься на край кровати. Осторожно откидываешь одеяло и запускаешь пальцы в его волосы, мягко почёсывая затылок. — Кофе готов, солнышко. Не открывая глаз, он морщит нос, а ты опускаешь руку ниже, щекочешь шею. — Ну же, Хоби, ты опять проспишь целый день в раю. Ты не уточняешь, что с утра моросит и небо затянуто тучами — будто это вообще имеет значение. Он снова издаёт протестующий звук, отталкивает твою руку и прячет лицо под подушкой. Из-под слоёв пуха доносится что-то неразборчивое. — Что? — переспрашиваешь ты. Он высовывается, щёки чуть покрасневшие, взгляд раздражённый и одновременно уязвимый, и ты машинально тыкаешь пальцем в ямочку на его левой щеке. Ему приходится сдерживать улыбку. — Я спросил, почему ты так добра ко мне. Ты хмуришься. — В каком смысле? Почему я не должна быть доброй? Он тяжело вздыхает и садится, путаясь длинными ногами в одеяле, словно оно внезапно стало слишком тесным. Он смотрит на свои руки так, будто там скрыт ответ, и избегает твоего взгляда. — Потому что я вёл себя как придурок, — говорит он тихо. — И не только здесь. Уже какое-то время. Ты открываешь рот, чтобы возразить, но он продолжает: — Я столько всего не знал… твои специальности, йога… Я просто… — Он замолкает, на секунду теряясь, и хватается за кружку, чтобы занять руки. — Мне плохо. Правда плохо. На мгновение тебе кажется, что он вот-вот расплачется. В детстве он плакал часто — в нём было слишком много эмпатии для маленького тела, и всё лишнее выливалось наружу, потому что иначе не помещалось. Ты вздыхаешь, почти с досадой на его честность. Он всегда первый, кто обнажает слабые места, и иногда это облегчает всё, а иногда заставляет тебя чувствовать себя виноватой. — Всё в порядке. — Нет, — качает он головой. — Не в порядке. Ты поднимаешь ладонь, останавливая его. — Я понимаю, что ты чувствуешь, и я понимаю, откуда это. Наверное, мне бы тоже было неприятно, окажись я на твоём месте. Он тихо всхлипывает, но тут же неловко усмехается, будто сам себя поймал. — Но я серьёзно, — продолжаешь ты. — Я не злюсь на тебя. Я не лежу ночами, прокручивая это в голове. У меня всё устроено иначе. — И как же? Ты на секунду замолкаешь, понимая, что здесь нужно быть осторожной, что одно неверное слово может изменить баланс, который вы так долго удерживали. — Я не думаю, что ты ничего не замечал, потому что тебе всё равно, — произносишь ты медленно. — Я знаю, что тебе не всё равно. Я знаю, что я твой лучший друг во всех возможных смыслах, и ты мой — тоже во всех возможных. Просто… эти вещи выглядят по-разному. У нас разный способ быть внимательными, разный способ любить. И, наверное, это нормально. Он морщит лоб. — Это всё равно несбалансировано. Ты киваешь. — Возможно. Иногда так бывает. И не всегда все должно быть в балансе, Сок. Кажется, это его немного успокаивает. Улыбка появляется медленно, будто он не до конца уверен, имеет ли на неё право, но всё же позволяет ей остаться. — Хорошо, — выдыхает он, словно сбрасывая с плеч тяжёлый рюкзак. — Хорошо. Но я всё равно хочу стать лучше. Ты касаешься его руки. — У нас есть время, Сок. Сколько угодно времени. *** Обычно вы и так почти всегда едите вместе с Тэхёном и Юнги, но после того разговора на пляже Тэхён буквально прилип к тебе. В первый раз это было почти неловко. Он перехватил тебя у входа в столовую, прижал к стене рядом с автоматом с соком, а у тебя в животе урчало так громко, что казалось, будто он тоже это слышит. — Рассказывай всё. Абсолютно всё, — потребовал он. — Ни одна деталь не может быть незначительной. Рассказывать, по сути, было нечего. Вы поговорили. Выяснили. Стало легче. — Ты ему сказала, что ты в… Локоть в рёбра. Он согнулся пополам, обиженно выдохнул, но тему больше не поднимал. И всё же отделаться от него оказалось невозможно, особенно за завтраком. Тэхён просыпается полностью готовым к жизни: глаза блестят, мысли скачут, язык уже на старте. Юнги, наоборот, утром почти не функционирует, поэтому весь поток слов обрушивается на тебя и Хосока — который слишком мягкий, чтобы попросить тишины и покоя. — Вчера вечером Сокджин спросил меня, мокрая ли вода, — заявляет Тэхён, насаживая на вилку длинный кусок ананаса. — Ну очевидно же, мокрая. Это же вода. — Вообще-то нет, — возражаешь ты. — Вода — это субстанция. «Мокрая» — это состояние. Тэхён хмурится, щеки раздуваются вокруг фрукта, как у хомяка. — Что? Нет. Калифорния — это штат. Юнги медленно падает лицом в стол. — Нет, Тэ, — ты качаешь головой. — Это другое. Вода делает вещи мокрыми, но сама по себе она не «мокрая». Он смотрит на тебя так, будто ты лично предала физику. Потом — на Юнги. Тот всё ещё лежит неподвижно. Тогда его взгляд перемещается к Хосоку. Хосок пожимает плечами с полной уверенностью: — Она пугающе умная, чувак. Я бы не стал с ней спорить. — Потому что ты ещё и… Локоть снова врезается ему в бок. Он кашляет, пытаясь сохранить достоинство. — Ты тоже очень умный, Хосок, — исправляется он с показной невинностью. — Мне правда интересно твоё мнение. Хосок задумывается. — Возможно в делах бизнеса, да. А вот наука совсем не моя тема. — Мм, — протягивает Тэхён. — А в любви? Можно сказать, что ты разбираешься в любви? Хосок моргает, искренне растерянный. — Что? В этот момент Юнги наконец поднимает голову и смотрит на Тэхёна. Взгляд короткий, но в нём столько смысла, что для постороннего он непереводим. Тэхён моментально сдувается, как проколотый шарик. — Ладно, — бурчит он и запихивает в рот кусок дыни. До конца дня он с Хосоком больше не заговаривает. *** Две недели пролетают так быстро, что ты не успеваешь их толком ощутить — словно кто-то приглушил звук и размыл края, оставив только общее ощущение тепла, песка и чужого смеха. Распорядок почти не меняется. Утреняя йога, совместные обеды, странные квази-терапевтические встречи, которые ты довольно быстро раскусила как завуалированную вербовку в секту, вечерние костры на пляже, где искры взлетают в тёмное небо и гаснут над водой. Ты и Хосок болтаете допоздна, так что по утрам еле-еле успеваете на занятия, появляясь растрёпанные и сонные, но довольные. Чимин наведывается к тебе как минимум раз в неделю, чтобы снова и снова обсуждать твою «запутанную и, если честно, демоническую» натальную карту — он отказывается верить, что подобное сочетание аспектов вообще возможно в реальности, и каждый раз выглядит так, будто лично оскорблён твоим существованием. Чонгук однажды воодушевлённо предлагает научить вас четверых сёрфингу, но его энтузиазма хватает ровно на пять минут первого занятия: Юнги категорически отказывается прикасаться к песку, словно тот способен причинить ему физическую боль, а Хосок бледнеет так стремительно, увидев Чонгука без рубашки, что приходится всерьёз задуматься, не стоит ли вызывать врача. И, конечно, Тэхён это замечает. Он будто материализуется рядом с тобой из воздуха, склоняется ближе и с довольной интонацией произносит: — О, как интересно. А затем, одарив тебя самодовольной улыбкой, перехватывает Чонгука и уводит его куда-то в сторону, прочь от пляжа, от солнца, от потенциальных обмороков. Тебе даже кажется, что он подмигивает через плечо. Сволочь. И всё же — к твоему удивлению — это срабатывает. Вы с Хосоком уже не раз обсуждали всё это, но его решимость «стать лучше» постепенно проявляется в неожиданной тактильности. Он словно учится касаться — мягче, увереннее, без оглядки. И, если быть честной, это приятно. У него длинные, тонкие пальцы, идеально ухоженные ногти, ладони тёплые и мягкие, так что когда он перебирает твои волосы, лениво проводит кончиками пальцев по спине или просто переплетает ваши руки, в этом есть что-то обезоруживающее. И одновременно тревожное. Наверное, дело в неопределённости. Ты прекрасно знаешь, как работают подобные ситуации: вынужденная близость, одна кровать на двоих, постоянное физическое присутствие. В конце концов, ты почти психолог, и тебя бы не удивило, если бы Хосок просто поддался моменту — испытал облегчение от того, что между вами больше нет напряжения, и позволил себе наслаждаться этим состоянием. Ты слишком хорошо помнишь, какой безумный запой он устроил после окончания бизнес-школы, будто преодоление цели всегда требовало от него какого-то эксцесса. И всё же — странным образом — ни одна из этих мыслей не мешает тебе растворяться в происходящем. Это не кажется странным или неловким, не ощущается чем-то временным или искусственным. Лицо Хосока — первое, что ты видишь, открывая глаза, и последнее, на что смотришь перед сном. В этой повторяемости есть спокойствие, почти ритуал, и он делает ранние утра терпимыми, а иногда даже желанными. Тело постепенно отпускает напряжение, ты становишься мягче, свободнее, смеёшься легче и не задумываясь прижимаешься к нему во время обедов, когда Тэхён, как обычно, начинает говорить слишком много. Правда, теперь он говорит меньше. Теперь он наблюдает. Учится. Улыбается краешком губ и бросает быстрые, мимолётные взгляды, которые замечаете только ты и Юнги — взгляды, в которых слишком много понимания, чтобы быть случайными. *** Кульминация наступает на одном из очередных странных ужинов у Сокджина. — Вопрос для обсуждения, — торжественно начинает он, и тебе почти слышится тихий стон Юнги. Ты бросаешь на него быстрый взгляд: он спокойно жуёт, лицо безмятежное, будто за последние две с половиной недели не издал ни звука. Наверное, показалось. — Если бы люди вдруг перестали чихать, — продолжает Сокджин, сияя, — как думаете, через сколько времени вы бы это заметили? На этот раз Юнги, похоже, чувствует твой взгляд и лениво отвечает тебе абсолютно безжизненным выражением лица. Тем временем Тэхён и Хосок уже увлечённо включаются в обсуждение. — Ну, я работаю в офисе, так что, наверное, довольно быстро. — Я из дома, но думаю, это всё равно было бы заметно. Особенно в сезон аллергии. — Да! Это как… Знаете, когда готовишь, а потом выключаешь вытяжку, и тишина вдруг становится странной? Вот примерно так же. Отсутствие чего-то ощущается сильнее, чем его присутствие. — Именно. Тем временем взгляд Юнги медленно меняется — в нём проступает ленивая, вязкая, почти озорная насмешка. Он ловит твои глаза, подмигивает и демонстративно зевает. Тэхён вздрагивает, словно только что вспомнил, что Юнги всё это время сидел рядом. — Простите его, — говорит он, слегка розовея. — Кто-то однажды сказал ему, что в прошлой жизни он был камнем, и иногда это берёт своё. Сокджин издаёт восторженный смешок. — Камнем? Восхитительно. Расскажи подробнее. — Многие бы решили, что он из магматических пород, — с готовностью продолжает Тэхён, — но это слишком поверхностно, правда? Мне кажется, он скорее метаморфический… Пока он с упоением развивает геологическую биографию Юнги, Сокджин переключает внимание на вас с Хосоком. — А вы двое? Кем, по-вашему, были в прошлой жизни? Ты, не раздумывая, тыкаешь пальцем в ямочку на щеке Хосока. — Он наверняка был монахом или кем-то в этом роде. Копил хорошую карму веками, а потом щедро израсходовал её в этой жизни. — Айщ, — смущённо фыркает он, и его щёки наливаются тем же румянцем, что и у Тэхёна. — Не знаю насчёт кармы. Просто мне повезло, наверное. Посмотри на него. Посмотри внимательнее: на то, как он поджимает губы, стараясь не рассмеяться, слушая бесконечные рассуждения о камнях; на то, как он чуть давится шампанским, когда Тэхён особенно драматично произносит слово «базальт»; на то, как его глаза начинают светиться, стоит Сокджину задать вопрос о его собаке. Да, возможно, это и есть удача. Но ощущается это куда масштабнее. Почти как нечто предопределённое. И ты не знаешь, что с этим делать. Дружба тоже может казаться предначертанной — ты никогда не умаляешь значимости платонических связей. Но в случае с Хосоком всё кажется сложнее. Ты не уверена, почему у тебя когда-то сводило живот, когда в старшей школе у него появилась девушка. Если всё было предназначено быть просто дружбой, почему тогда было так больно? Ты хмуришься, медленно вращая бокал, наблюдая, как вино оставляет тёмные следы на стекле. Если честно, сейчас ты вообще ни в чём не уверена. — Эй, — мягко говорит Хосок, касаясь твоего бедра, чтобы привлечь внимание. На тебе платье — красивое, шёлковое, с высоким разрезом, облегающее ровно там, где нужно. Но тонкая ткань совсем не защищает от тепла его ладони, и это прикосновение ощущается слишком отчётливо. Вот что тебя погубит. — Всё в порядке? — тихо спрашивает он. — Да, — ты заставляешь себя улыбнуться. — Похоже, я просто слишком много выпила. Он внимательно смотрит на тебя, как будто пытается прочитать между строк. — Хочешь уйти? Мы не обязаны оставаться. Тэхён всё ещё объясняет разницу между известняком и песчаником, так что вряд ли мы что-то упустим. Ты наклоняешься ближе, понижая голос до шёпота. — Да, пожалуй, это хорошая идея. Кажется, они вот-вот начнут путать географию с геологией, и я рискую быть разоблачённой как человек, который ничего не понимает в камнях. Он тихо смеётся, и на секунду всё снова становится простым — почти лёгким. Вы поднимаетесь одновременно, и рука Хосока почти сразу ложится тебе на поясницу — естественно, как будто всегда там и была. Тепло от его ладони просачивается сквозь тонкий шёлк платья, растекается по коже, и сколько бы ты ни убеждала себя, что головокружение — всего лишь следствие вина, ты прекрасно знаешь: дело не в нём. — О-хо-хо, — с нескрываемым восторгом тянет Тэхён, мгновенно замечая, где именно лежит рука Хосока. Он пихает Юнги локтем в бок, но тот даже не реагирует. — И куда это вы вдвоём собрались? — Э-э… домой? — неуверенно отвечает Хосок в ту же секунду, когда ты раздражённо бросаешь: — Отъебись, Тэхён. Однако сочетание слов «домой» и «отъебись» звучит слишком похоже на «домой ебись», и Тэхён, возможно, действительно собирался продолжить шутку про сватовство, но даже эта непонятная прямолинейность заставляет его поперхнуться глотком вина. Юнги с почти трогательной, непривычной заботой хлопает его по спине, спасая от удушья. — С ним всё в порядке? — искренне спрашивает Хосок, явно не понимая, что произошло. Ты пожимаешь плечами. — Нет. Во многих смыслах. Тэхён, откашлявшись, бросает на тебя возмущённый взгляд. — Кто сам такой, тот знает, — по-детски парирует он, и ты закатываешь глаза ровно в тот момент, когда Сокджин, ухмыляясь, начинает с энтузиазмом скандировать: — Драка, драка, драка! Проблема в том, что Тэхён пьян. Ты это знаешь. Поэтому, когда он перебивает Сокджина собственной кричалкой: — Целуй, целуй, целуй! — это, безусловно, объясняет его поведение. Но совершенно не охлаждает тот огонь, который разгорается у тебя внутри. Это плохая идея. Вы с Хосоком уже целовались однажды — вам было двенадцать и тринадцать, и он «случайно» крутанул бутылочку на тебя. Все вокруг взорвались восторженными криками, а вы обменялись такими испуганными взглядами, будто вас приговорили к казни. Он тогда подполз к тебе на четвереньках, выглядя скорее жертвой, чем счастливчиком, который вот-вот должен был поцеловаться в первый раз. Если подумать, это было немного оскорбительно. Но он всё равно поцеловал тебя — быстро, неловко, с надутыми губами, лишь бы прекратить шум. Так что это плохая идея, и тебе следует сказать Тэхёну, что вы уже целовались, и чтобы он прекратил, потому что второй поцелуй должен случиться не только для того, чтобы он замолчал. Что это опасно ещё и потому, что вы оба слегка пьяны — вином и чем-то куда более крепким, похожим на желание всё исправить. Если ты подожмёшь губы, как тогда, пятнадцать лет назад, и наклонишься ближе, чтобы он почувствовал твои духи, он снова смутится? Отпрянет? Засмеётся? Да к чёрту. Потому что в тот самый момент, когда он понимает, что ты не шутишь, что ты действительно готова, его лицо не искажается смущением. Он выглядит ошеломлённым — немного растерянным, чуть глуповатым, но искренне ошеломлённым — и это ощущение разрывает что-то внутри тебя окончательно. Ты делаешь шаг ближе. Настолько, чтобы чувствовать тепло его кожи, но оставляешь ему пространство отступить. Хосок не отступает. Его ладони уже лежат на твоей талии, и ему не составляет труда притянуть тебя ближе — осторожно, но уверенно. Пальцы смещаются к бёдрам, сжимают чуть крепче, будто на случай, если ты вдруг передумаешь. Его губы находят твои без колебаний, и в этом поцелуе нет ни показной бравады, ни неловкости. За пятнадцать лет ты целовала многих. Ни у кого не было таких мягких губ. Наверное, он много целовался, потому что Хосок целует тебя уверенно, с едва ощутимым движением языка, от которого по спине проходит электрический разряд. Ты чувствуешь, как он улыбается прямо в поцелуй, и колени на мгновение предательски слабеют. Вкус шампанского, тепло его дыхания, знакомый запах — всё это смешивается в одно-единственное осознание: ты целуешь Хосока. И именно эта мысль заставляет тебя вцепиться в ткань его рубашки. В любой другой ситуации он бы обязательно пожаловался на складки. Но не сейчас. *** — Ты нервничаешь? Этот вопрос застает тебя врасплох, когда ты уже наполовину избавилась от платья. — Не особо, — отвечаешь ты. — Кажется, у меня порвался ремешок. Он нервно усмехается, но все же подходит, чтобы помочь тебе. Мягко касается твоей руки и разворачивает тебя, его пальцы скользят по твоей коже, пока он распутывает бретельку и стягивает её с твоего плеча. Изумрудное блестящее платье падает на пол, и ты выходишь из него, смеясь. Прошло три дня с тех пор, как вы с Хосоком поцеловались. С тех пор вы много целовались, но он все еще такой нерешительный. Его глаза расширяются каждый раз, когда ты наклоняешься к нему, словно он не может в это поверить. Хосок все еще такой стеснительный. — С чего бы мне нервничать? — спрашиваешь ты, потому что лучший способ отвлечь его — заставить говорить. — Это же ты. Он вздыхает, словно это худшее объяснение, которое ты могла ему дать. — Да, именно поэтому я и нервничаю. — Ничего страшного, — говоришь ты, поворачиваясь к нему лицом, и Хосок выглядит потрясенным. Он разрывается между тем, как его пожирают нервы, и видом тебя в одних кружевных трусиках. — Мы можем сделать все, что ты захочешь, Сок. — Я… нет. — Он с трудом сглатывает. — Нет, нет, я думаю… нам определенно стоит… ну ты понимаешь… — Ты приподнимаешь бровь. — Мой член сейчас борется за жизнь. Ты осмеливаешься бросить взгляд вниз. Член Хосока не выглядит так, будто борется за жизнь: он полутвердый и отчетливо виден в дорогих брюках, но кто знает? — Тэхён как-то спросил меня о твоем члене. — Что? — Ну, не совсем. Он спросил, не думала ли я когда-нибудь о том, чтобы заняться с тобой сексом… — Хосок снова вздрагивает. — Пожалуйста, не говори мне, что ты ответила. — …и я сказала ему, что ты как кукла Кен. — увидев его вопросительный взгляд, ты поясняешь: — Ну, знаешь. Без члена. Гладкий от пояса и ниже. — Ого. Зачем ты мне это сказала? Не буду врать, это немного унизительно… — Мне, наверное, стоит на него посмотреть. Ради науки. — Хосок вздрагивает. — На мой член? — Да. Ради науки, — повторяешь ты. — Тэхён будет в восторге. Он назвал твою неспособность иметь член, цитирую, «потерей для гей-сообщества». Твой лучший друг, кажется, обдумывает твои слова. Его руки бесцельно парят в воздухе. Проходит десять секунд, двадцать — ты уже думаешь, что он передумал, но потом он пожимает плечами и расстегивает ремень, который звякает в спешке. — Ради геев, — объясняет он, стягивая штаны с бёдер. — Конечно, — соглашаешься ты, серьёзно кивая. — Они это заслужили. — Что ещё сказал Тэхён? — Ничего особенного. Только то, что нам нужно взять себя в руки, потому что мы тратим впустую такие классные окна, которые можно было бы использовать для секса. В первый раз Хосок не трахает тебя у окна. Первый раз проходит медленно и неторопливо. Потому что это Хосок, он зажигает свечи, и вы не торопитесь, исследуя тела друг друга, узнавая друг друга, избавляясь от остатков смущения. Он краснеет до корней волос и чуть не убегает, когда что-то идёт не так, как надо, и это так мило, что ты едва сдерживаешься, чтобы не провалиться сквозь матрас под тяжестью своей любви к нему. Во второй раз — это чистая и отчаянная потребность. После дня, наполненного лукавыми улыбками, которые он приберегает только для тебя, Хосок встречает тебя в ванной в конце очередного вечера. На твоей ночной рубашке пятно от зубной пасты, но он не обращает на него внимания, глядя на твои обнажённые ноги. Его взгляд встречается с твоим в зеркале, и ты едва успеваешь почувствовать, как предвкушение начинает нарастать, прежде чем он начинает действовать. (Строго говоря, третий раз происходит всего через несколько часов. Как и каждый день с момента вашего приезда, твой будильник срабатывает ровно в шесть, когда пора собираться на йогу, но вместо того, чтобы вытащить тебя из постели, Хосок нажимает на кнопку повтора и прижимается к тебе сзади, сдвигает твои трусики в сторону, спрашивает «все в порядке?» своим невероятно низким утренним голосом, ты киваешь, и он входит в тебя). А теперь… Нервы улеглись. Вы идете на еще один странный ужин, на который ты надеваешь костюм-двойку, укороченный топ, открывающий полоску кожи — достаточно скромно для разношерстной компании, с которой ты проводишь вечера, но, видимо, достаточно скандально, чтобы свести Хосока с ума. Он едва сдерживается, его рука сжимает твоё бедро, и он не обращает ни малейшего внимания на разговор. Ты наклоняешься и шепчешь ему на ухо: — Ты в порядке? По его коже бегут мурашки. — Нам нужно уйти прямо сейчас. — В самом деле? Почему? Тебе не весело? Хосок заставляет тебя поплатиться за свои дерзкие слова. Он прижимает тебя к огромному окну в вашей спальне, на тебе только нижнее белье и топ, который он настоял, чтобы ты не снимала, и твои плечи прижаты к стеклу. Он покрывает влажными поцелуями твои икры, чувствительную кожу на внутренней стороне бедер, а затем наклоняет твои бедра вперед и целует тебя через нижнее белье. Еще больше шелка и кружева — такого тонкого, что чувствуешь тепло его дыхания, а потом и вовсе только тепло, когда он проводит языком по твоим складкам, и слюна просачивается сквозь ткань. — Черт. Он делает так раз, потом еще два, а потом отстраняется и отводит взгляд. Ты хмуришься, потому что твои руки запутались в его волосах, и ты тянешь его за них, пытаясь заставить посмотреть на тебя, желая увидеть на его лице признаки твоего возбуждения, но он лишь ухмыляется уголком рта и тянется к твоему нижнему белью. Ты ощущаешь кожей холодный воздух комнаты еще до того, как слышишь звук рвущейся ткани. А потом ты говоришь: — Что за черт, Хоби, ты что, только что… — и он смеется и кивает, не обращая внимания на твои слова, и снова льнет к тебе губами. Он лижет и посасывает тебя до тех пор, пока ты не начинаешь дрожать от желания кончить, умоляя его не останавливаться, и ты думаешь, что с кем-то другим он бы тянул до последнего. Заставил бы тебя умолять еще немного. Но что бы он ни говорил себе все эти годы, чтобы справиться с собой, Хосок не может отказать тебе ни в чем, поэтому он вводит в тебя два пальца, прямо так, как тебе хочется, и у тебя темнеет в глазах. Он возбуждается, глядя на твой оргазм. Надевает презерватив. Проводит членом по твоим складкам, смазывая свой член. Снова входит в тебя, придвигается ближе, и его дыхание запотевает на стекле позади тебя. После Хосок говорит, что тебе стоит поблагодарить Тэхёна за эту идею. Тебе придется благодарить его еще не раз. *** Оглядываясь назад, ты должна была понять, что Намджун — мелкий интриган с излишне развитым воображением и склонностью к социальным экспериментам. До отъезда остаётся всего три дня, а этот вопрос гложет тебя с того самого утра, как вы с Хосоком, опаздывая на медитацию, проскочили через ресепшен. Чимин тогда лишь приподнял бровь — молча, потому что был занят регистрацией нового гостя с подозрительно внушительным количеством багажа. Гостя, который заселялся один. Один — и, насколько тебе было известно, это здесь считалось чем-то необычным. Так что твоё недоумение вполне оправдано. — Можно спросить? — повторяешь ты теперь, сидя в его крошечной «кабинетной» комнате за занавеской из бусин, которая больше похожа на кладовку с амбициями. — М-м? — отзывается он, не отрываясь от бумаг. — Почему именно отдых для двоих? — Что? Ты моргаешь. — Разве это не менее эффективно для странного культа Сокджина? Если говорить о статистике, одиноких людей ведь легче вербовать, нет? — Что? — Что именно тебя смущает? — терпение начинает трещать. — И не говори, что слово «культ», потому что я раскусила вас ещё на третий день. — Нет-нет, — быстро соглашается Чимин. — Сокджин совершенно точно руководит сектой. Это даже не обсуждается. Просто… почему ты решила, что это место для пар? — Потому что Намджун так сказал? — ты смотришь на него так, будто он только что заявил, что небо зелёное. — Поэтому мы с Хосоком притворялись парой… — Притворялись, — подчёркивает Чимин. — …и это выглядело вполне логично, учитывая, что люди, приехавшие после нас, были буквально парой. Чимин вздыхает. На его лице появляется выражение, которое он приберегает для особо безнадёжных случаев — мягкая, покровительственная снисходительность. — Я не знаю, кто такой Намджун, — медленно произносит он, — но подозреваю, что он солгал, чтобы подтолкнуть вас двоих к… именно тому, что вы в итоге сделали. — Что. — Это не курорт для пар, дорогая, — продолжает он всё тем же терпеливым тоном. — Это обычный оздоровительный ретрит. — Который Сокджин использует как штаб по вербовке в свою секту. — Именно. Ты сидишь, осмысливая услышанное. — Я чувствую себя преданной. — Рыбы обычно так и чувствуют, — невозмутимо замечает Чимин. — Прости, что? Он уже машет рукой, словно отгоняет назойливую муху. — Ты свободна. И, не дожидаясь ответа, буквально выдворяет тебя из своей «приёмной», оставляя наедине с новым, весьма тревожным пониманием: возможно, всё это изначально было чьей-то тщательно продуманной комбинацией. *** Несмотря на всю свою наивность, Хосок воспринимает новость о том, что Намджун его обманул, куда спокойнее, чем ты. — Ну, бывает, — вот и всё, что он говорит. Он лежит на кровати, развалившись с королевской небрежностью, в пушистом халате, с закинутой за голову рукой, будто это не арендованный домик на берегу, а его личные покои. И тебя поражает уже не сам факт предательства, а то, как легко он его отпускает. Ещё месяц назад он бы метался по комнате, строил теории, пережёвывал каждую деталь, балансировал на грани нервного срыва. Сейчас же — лишь ленивое пожатие плеч. — Я просто говорю, — продолжает он, подбрасывая в рот виноградину с видом последнего идиота. — Чимин назвал это оздоровительным ретритом, да? В культ Сокджина меня не втянули, и мы… ну, кем бы мы ни были, — он делает неопределённый жест рукой, — в порядке. Победа есть победа. Звучит как вполне себе оздоровление. — «Кем бы мы ни были», — передразниваешь ты, нарочито завышая голос на несколько октав. — Господи, как же романтично звучит. Он закатывает глаза и похлопывает по месту рядом с собой. — Если подойдёшь, можем наконец обсудить сакральную тему «кто мы друг другу», которую, как известно, никто в истории человечества никогда не избегал из-за страха. — Спасибо, не нужно, — отмахиваешься ты, продолжая наносить маску на лицо. — Это ты, и я тебе доверяю. Я не думаю, что мы вернёмся домой, а ты вдруг спишешь всё на вынужденную близость и перестанешь со мной общаться. Хосок издаёт возмущённое фырканье, и ты невольно улыбаешься. — К тому же, — добавляешь ты, — постоянная необходимость защищать тебя от разных извращенцев в Твиттере — это высшая форма преданности и любви. Вот так и формируется травматическая привязанность. — Тогда ради моего душевного спокойствия, — вздыхает он. Ты оборачиваешься к нему, опираясь спиной о столик. — Хорошо. Я очень тебя люблю как своего лучшего друга и, наверное, наполовину влюблена в тебя как в мужчину. Этот отпуск был невероятным, полезным и… да, ты чертовски хорош в постели. Но я также с нетерпением жду возможности снова побыть одной, потому что с тобой почти невозможно жить. Он морщится так, будто ты его лично оскорбила. — Тем не менее, — продолжаешь ты, невозмутимо, — ты всё ещё должен мне ужин в том бразильском ресторане рядом с твоим офисом. Поэтому я была бы очень признательна, если бы ты пригласил меня туда на свидание. И можешь сказать Намджуну, что я твоя девушка. Если хочешь. Он приподнимается на локте. — А ты моя девушка? — Фу, Хоби, — возмущаешься ты. — За кого ты меня принимаешь? Думаешь, я из тех женщин, которые соглашаются провести месяц в тропическом лесу, почти вступают в сомнительную секту и делают это с кем попало? — Я не знаю! Может быть! — Ты невыносим, — фыркаешь ты. — Так ты хочешь быть моим парнем или нет? И в этот момент его лицо озаряется такой искренней, ослепительной радостью, что кажется, будто солнце за окном меркнет рядом с этой улыбкой. Она широкая, почти невероятная, и в ней нет ни тени сомнения. — Я бы ничего больше не хотел, — отвечает он. *** Во время вашего последнего общего обеда Сокджин вдруг решает внести разнообразие. — У нас новенький, — объявляет он с таким видом, будто представляет долгожданный сюрприз сезона. — Присоединяйся к нам. Тэхён реагирует мгновенно — буквально загорается. Он сдвигается в сторону и широким жестом приглашает незнакомца занять место слева от себя. — Здравствуйте! Очень приятно познакомиться! Я Ким Тэхён, а это Мин Юнги, — бодро тараторит он, указывая на Юнги, который лениво поднимает взгляд от тарелки. — Вы здесь на оздоровление или по части секты? Сокджин давится ломтиком манго так, будто его только что попытались убить этим вопросом. Новенький, впрочем, выглядит совершенно невозмутимым. Спокойный, аккуратный, с вежливой полуулыбкой. — Приятно познакомиться, Ким Тэхён. Я Пак Богом, — отвечает он мягко. — Я здесь из-за части, связанной с культом. Сокджин мгновенно перестаёт кашлять. *** Прощаться с этим местом и этими людьми оказывается странно двойственным переживанием — одновременно лёгким и тяжёлым. Последние четыре недели, без сомнения, были самыми абсурдными в твоей жизни, но всё это с лихвой окупилось тем, что ты увозишь с собой: отношениями с Хосоком, которые наконец-то перестали быть зыбкими и неопределёнными; дружбой с Тэхёном и Юнги, выросшей из случайного соседства во что-то по-настоящему прочное. Даже Чимин и Чонгук приходят проводить вас к машине, и Чимин, к твоему искреннему удивлению, обнимает тебя крепко и долго, словно это не просто формальность. — Ты навсегда останешься моей второй любимой Рыбой, — сообщает он торжественно. — Даже после смерти. — Вот это грубость. А кто первый? — Юнги. — Юнги? — ты возмущённо морщишься. — Почему он? Он же почти не разговаривает! Чимин улыбается с тем самым самодовольным выражением, которое всегда означает, что он считает себя самым умным в радиусе километра. — Именно поэтому. Счастливого пути, милашка. Чонгук, напротив, почти не произносит ни слова. Складывается ощущение, что он явился исключительно затем, чтобы выглядеть вызывающе привлекательно и устроить Хосоку последний, финальный кризис сексуальности. Подозрение подтверждается, когда он лениво прислоняется к стене и отбрасывает волосы со лба, словно знает, какой эффект производит. Звук, который издаёт Хосок, — это нечто среднее между стоном, всхлипом и экзистенциальным отчаянием, и ты не можешь решить, жалеть его или смеяться. — Соберись, — умоляешь ты, но он тебя уже не слышит. Он пребывает в лёгком, почти комичном оцепенении до тех пор, пока вы не оказываетесь на полпути к аэропорту, а Тэхён болтает без умолку, перескакивая с темы на тему так же легко, как всегда. А потом… А потом. — Ну, это было чертовски странно, да? — спрашивает Юнги. *** Хосок опаздывает. После возвращения из поездки он действительно стал внимательнее относиться к балансу между работой и личной жизнью, но время от времени всё же задерживался в офисе. «Нужно наверстать», — объяснил он тогда, и ты не могла с этим спорить: дел накопилось немало. К тому же первую неделю он почти безвылазно отчитывал Намджуна, а это само по себе требовало колоссальных нервных затрат. И всё же настолько сильно он ещё ни разу не опаздывал. Официанты начинают посматривать на тебя с тревожной участливостью. Раньше их взгляды означали лишь безмолвный вопрос — не долить ли воды, не принести ли ещё вина, — но теперь в них читается сочувствие, и это неприятное новшество особенно болезненно, учитывая, как ты сейчас выглядишь. В этом нелепо дорогом бразильском ресторане со стейк-хаусами любой посетитель счёл бы честью просто сидеть с тобой за одним столом, не говоря уже о том, чтобы назвать тебя своей спутницей, так что у Хосока, по-твоему, поразительное количество дерзости. Ты уже почти набираешь гневное сообщение — продуманное, язвительное, с тщательно расставленными акцентами, — когда он наконец появляется перед тобой: раскрасневшийся, запыхавшийся, с влажными от пота волосами, которые упрямо падают на лоб. — Прости, что опоздал, — выдыхает он, наклоняясь, чтобы поцеловать тебя в щёку. — Немного задержался. — Правда? — тихо шепчешь ты. — Тот официант выглядел так, будто собирался вызвать полицию. Ещё немного, и мне бы здесь даже воды не налили. Хосок морщится, устраиваясь напротив. — В свою защиту скажу, что у меня очень веская причина. Ты скрещиваешь руки на груди. — Да? И какая же? Он ничего не отвечает, только протягивает тебе ярко-оранжевый пакет с до боли знакомым логотипом. В ту же секунду у тебя перехватывает дыхание. — Ты этого не сделал, — выдыхаешь ты. — Хоби, скажи, что ты этого не сделал. — Ты вообще представляешь, через какой абсурд приходится проходить ради таких вещей? — возмущённо бормочет он. — Мне пришлось подавать заявку. И это не считая четырнадцати отдельных проверок кредитной истории… Ты уже его не слушаешь. Осторожно заглядываешь внутрь, испытывая странную смесь восторга и ужаса. Не из-за намёка — он трогает тебя до глубины души, — а из-за масштаба. — Ты купил мне Birkin. Хосок смотрит на тебя так, словно ты только что сообщила ему о внезапно выросшем втором лице. — Эм… Ты же её хотела? — Ты говорил, что не собираешься тратить такие деньги ни на кого, кроме своей будущей супруги. Он продолжает смотреть всё тем же озадаченным взглядом. — Да? Я, кажется, не улавливаю проблему. — Когда ты подал заявку? — спрашиваешь ты, и если голос предательски дрожит, он деликатно делает вид, что не замечает. Но ты сама чувствуешь, как к ресницам подступают слёзы. Замешательство постепенно сменяется пониманием, и на его лице расцветает знакомая ослепительная улыбка — чуть смущённая, потому что он вдруг прячется за меню, будто ему необходимо укрытие. Он что-то говорит, но шум ресторана заглушает слова, и тебе приходится наклониться ближе. — Повтори. Хосок стонет с нарочитой досадой, но всё же произносит отчётливо: — Я подал заявку в ту ночь, когда ты меня поцеловала. Ощущение такое, будто кто-то мягко, но настойчиво ударил тебя прямо в грудь. — Ты… уже тогда знал? Он снова прячется за меню, но на этот раз голос звучит ясно, без малейшего колебания: — Я знал это гораздо раньше.