Отравленный мир

      Канэйл посмотрел на дочь холодно, чуть вздернув тонкую черную бровь. Начал выглядеть так, будто силился узнать в этой растрепанной полетом, исхудавшей девушке, одетой только в ночную сорочку, свою прежнюю Мэй.       Юная леди выглядела собранной, даже несмотря на возмутительный внешний вид, как это предписывали ей годы изучения этикета. И уж она-то теперь точно знала – перед отцом истинных чувств и каких-либо искренних эмоций показывать нельзя. Хватило всего одной пощечины, чтобы это навсегда запомнить.       Разве что взгляд Мэй то и дело предательски соскальзывал на чучело русалки и разум колола тонкая иголочка вины за случившееся с этим несчастным созданием.       Но господин Канэйл ожидал объяснений, и его дочери снова пришлось врать. Не могла же она сознаться, что добровольно отдала себя в руки колоссианского магистра.       – Отец, уверяю тебя в том, что моё похищение было инициировано Дэмиеном Колоссианским. Они вместе с мэтром Донакеем обманули меня, выманили за ворота нашего дворца. Вчера при Тысяче свидетелей меня выдали замуж за ректора Донакея. Но этот брак… – Мэй едва удержала свой тон все таким же спокойным. – Не был скреплен. После чего… – ей не хватило воздуха, чтобы продолжать говорить размеренно. Мэй боялась, что голос вот-вот сорвется на кашель и хрип, и её жуткая тайна тут же станет известна отцу. В горле будто ползало какое-то насекомое, щекоча его изнутри маленькими острыми лапками. Девушка почти в слезах посмотрела на стоящего рядом Гвэра, лицо которого в тот момент показалось ей страшным. Он хмурил брови и пристально смотрел на Канэйла, будто и его готов убить на месте, если тот проявит хоть капельку агрессии по отношению к дочери.       – Не волнуйся, продолжай, – терпеливо попросил отец, изобразив голосом некое подобие нежности.       – Гвэр его убил, – быстро закончила Мэй. – Поэтому теперь я… вдова?       – Не могу знать наверняка. Ты же говоришь, что брак не был скреплен, да и по возрасту ты едва ли можешь быть законной женой, – Канэйл сцепил пальцы в замок. – Дэмиен позволил себе слишком многое. Этим самым он объявил мне войну. Но тем не менее, договор был подписан, и теперь придется постараться, чтобы его расторгнуть.       Мэй хотела высказать свои мысли по этому поводу, но Гвэр её опередил.       – Договор? Ваша дочь пострадала, а вы снова думаете о каких-то бумажках?       – Моя дочь здесь. Жива. И даже её честь не поругана, в чем я конечно особенно благодарен тебе, Гвэримир. Ты сделал, что должен был, дальше начинаются мои хлопоты, – Канэйл улыбнулся спасителю своей дочери и посмотрел на него с наставническим видом. – Никому в Ниларе не нужно финансовое противостояние с Колоссом. Наши прибыли в последнее время и так не перекрывают убытков. Дэмиен был нужен мне, как торговый партнер, а после случившегося, лучшее, на что я надеюсь – его невмешательство в дела моего полиса.       – Он не успокоится… – прошептала Мэй.       – Я позабочусь о том, чтобы всё уладить, – подытожил Канэйл. – Если ректор мертв, значит, вина за этот скандал лежит на его плечах, что наверняка уже понимает и Дэмиен. Нас ждет долгая судебная тяжба, если дело не замять, а я пока смутно представляю, как это сделать.       Мэй смотрела то на своего друга, то на отца. Гвэр выглядел так, словно что-то знает, но не хочет рассказывать Канэйлу о своей осведомленности.       – Зачем Дэмиену Нилар? – прямо спросил он. – Что здесь есть, кроме железа?       Канэйл коротко усмехнулся.       – А железо, по-твоему, ничего не стоит? Вся промышленность основана на нем, а не на золоте, и уж тем более не на красной соли, потому пусть оно и не дороже, но его больше и оно нужнее. Также вполне вероятно, что Дэмиена заинтересовала прибрежная зона. Не могу сказать точно, – он развел руками. Мэй в тот момент решила, что отец тоже что-то недоговаривает. Стал бы он откровенничать с тупым дикарем и глупой девчонкой, которую так легко обвести вокруг пальца и выдать замуж за первого встречного?       Мэй-то теперь понимала, где просчиталась. Она решила, что Донакею дорог и Гвэр тоже. Оказалось, он ценил только себя. И все разговоры об их спасении меркли, когда проявлялся его истинный облик властолюбца. Мэй вздрогнула, отгоняя воспоминания об этой похотливой свинье, которые надолго останутся с ней. Она снова почувствовала болезненный жар в груди.       – Отец, если ты не против, я пойду в свою комнату. Приведу себя в порядок и отдохну, – девушка встала, схватившись за грудь, сдавленную спазмом. Раньше так часто кашлять не хотелось, наверное, пережитые волнения и рудная пыль от прилегающих к Шестерне заводов усугубили течение болезни.       – Конечно, – Канэйл кивнул со снисходительным видом. – Надеюсь, вечером поужинаем всей семьей. Ты тоже приходи, – отец вдруг посмотрел на удивленного Гвэра.       – Почту за честь, – отозвался он таким тоном, словно тоже обучен основам этикета.       – Только смени костюм! – бросил Канэйл напоследок, перед тем как его спасенная дочь и её страж вышли из кабинета и дверь за ними захлопнулась.       Гвэр посмотрел на Мэй и будто сразу понял, что ей плохо. В ясных глазах отразилась боль, он опустился возле нее на колено и прошептал:       – Я тебя провожу.       Мэй слабо кивнула и, задерживая дыхание, пошла прочь по коридору. Невидимые насекомые в её горле начали копошиться сильнее.       – Опять началось? – тихо спросил Гвэримир, идя рядом.       Сил говорить у девушки не было, она только посмотрела на друга снизу вверх, чувствуя, как во рту уже скопился мерзкий кровавый привкус и как горло щекочет от того, что мокрота не может вырваться наружу.       Она приложила ладонь ко рту, и так и шла, невзирая на подозрительные взгляды охранников.       – Лекарь все равно должен тебя осмотреть, – произнёс Гвэр, и Мэй замотала головой, не отнимая от лица руку. Она понимала, что стоит только Лорейну на неё взглянуть, как ему всё станет ясно. И ещё она проклинала дом отца, за то, что он такой огромный и вычурный. Без украшений не обходилось ни одного коридора, угла или стены. Все блестело золотом, дорогим фарфором или драгоценными камнями, а коридоры никак не заканчивались, пока она отчаянно мечтала, как можно скорее оказаться в своих покоях.       Мэй добралась до комнаты и тут же бросилась в ванную. Долгий приступ кровавого кашля разрывал её горло и грудь. Она сквозь него слышала, как Гвэр выгоняет слуг и охрану.       – Она будет жить со мной! – кричал он. Кто-то пытался возражать, а Мэй, когда смогла наконец нормально дышать, подняла от умывальника голову и улыбнулась себе широкой кровавой улыбкой так, что самой стало страшно.       – Как ты? Все в порядке? – из-за двери прозвучал голос Гвэра. Девушка принялась умываться и полоскать рот, ничего ему не отвечая. Не в порядке было сразу всё. Вдруг ей так сильно захотелось жить, что слёзы брызнули из глаз. Если она умрет, а с такой частотой приступов это случится скоро, то больше не увидит Гвэра.       – Мэй… – он все же решился заглянуть к ней, приоткрыв дверь. – Ты… ты плачешь?       Мэй ещё раз умылась, вытерла лицо и вышла из ванны, ничего не объясняя. Ей хотелось лечь на кровать.       – Что это за болезнь? – спросил друг.       – Лёгочные язвы, – ответила она, устроившись поудобнее на перине и повернув голову к окну.       – Ты точно уверена, что лекарства от этого нет? – Гвэр присел напротив, пытаясь поймать её взгляд.       – Да, – прохрипела Мэй. – Эта болезнь чаще поражает крыс, но иногда и у нас случается, если иммунитет снижается. А я… переболела в детстве и видимо с тех пор, во мне поселилась эта хворь. Но до дня свадьбы она… вроде как спала. Была неактивна.       – Ты говоришь, как ученые из Университета. Я до сих пор не все слова понимаю, – Гвэр подбадривающе улыбнулся и дотронулся до её горячего лба. Его ладонь казалась прохладной и приятной.       – Все будет хорошо, – твердо сказал он засыпающей девушке. – Пусть твой отец позаботится о твоей репутации, а я попробую спасти твою жизнь…       Мэй очень хотела в это поверить и заснула, ощутив надежду на лучшее.

***

      Когда Мэй уснула, Гвэр вышел из комнаты и увидел толпящихся за дверью крыс и охранника.       – Ты зачем всех повыгонял, зверь? – грозно спросил тот.       – Я не зверь, моё имя Гвэримир. Впредь тебе следует обращаться ко мне только так. Госпоже нужен отдых. Не тревожьте её, – также недобро высказался Гвэр, пригвоздив охранника к месту суровым взглядом. – Это приказ.       – Я твоим приказам не подчиняюсь! – попытался возражать пес.       – Это приказ госпожи Мэйаллы Ниларской, твоей госпожи. Я что, неясно выражаюсь? – твердо повторил Гвэр, надвинулся на охранника, и тот отшатнулся, врезавшись в стоящую за спиной служанку. – Если будет нужно, она сама вас позовёт.       Перечить никто не посмел. Гвэр даже на долю секунды почувствовал себя властителем и улыбнулся. В этом было что-то опьяняющее, туманящее разум, как фруктовое вино, но более сладостное. Такое, что хочется отведать этого снова. Губы Гвэра растянулись в несвойственной ему хищной ухмылке, которая тут же угасла. Терять голову от подобного чувства – глупо. Но сейчас он как никогда осознавал, что без власти не будет и свободы, и решил во что бы то ни стало карабкаться наверх, и убивать, если придется, расчищая себе путь. Не только ради себя, но и ради будущего Мэй.       Он беспокоился о её здоровье, о себе, и уже примерно догадывался, как можно помочь ей, но возвращаться к Эриалле в Университет не хотелось. Он сомневался, что его отпустят назад, после всего, что натворил. Конечно, риск ради Мэй стоил того, но погибнуть, героически пожертвовав собой – тоже безрассудство в этой ситуации. Тогда и Мэй неизбежно погибнет от болезни.       Также он вспоминал слова Канэйла, который упомянул о том, что необходимо разорвать брачный контракт. Об этом, наверное, придется договариваться лично с магистром Колосса, но так, чтобы не поднимать шума и не навредить репутации Мэй. Теперь Гвэр понимал, насколько это сложно и важно и готов был стать дипломатом, даже с риском для собственной жизни.       Поэтому, с какой стороны ни глянь, вернуться в Колосс ему придется.       Гвэр прошёл по коридору, спустился в зал, осмотрел укрытую белой тканью мебель. Впервые за сутки ощутил усталость. Сейчас бы тоже лечь спать, можно даже на полу, возле кровати Мэй, сторожить её сон, чтобы никто не посмел её потревожить.       Он ощущал себя отцом, который не уследил за дочерью. Вспоминал, что далеко, у себя на родине, готовился стать родителем. Вспомнил минуту, когда узнал, что дочь умертвили из-за глупого поверья об исчадиях. Да, они существуют, но разве то, что они отличаются, что в кровь его рода попало это проклятье, как-то обязывает убивать их? Старейшины и Дух много лет назад упустили Гаргоната, брата Гвэра, с тех пор они боялись, что это повторится вновь, хотя, они своими действиями больше навредили мальчику, чем он кому бы то ни было.       Но этот мир отличался настолько, что сбежавший воин Венца Гор постепенно переставал вспоминать про существование духов, проклятий и чистого неба. Может, в Университете найдут и этому «научное объяснение?»       Сначала он намеревался, вернуться в свою прежнюю комнату и переодеться. Дипломатам следует выглядеть прилично.       Гвэр вышел из банкетного зала, остановился в дверях, глядя, как через ворота уезжает мобиль Канэйла. Проводил его взглядом и уставился на небо. Что толку ждать, надо действовать.       За его спиной вдруг раздался мерный цокот каблуков.       Ко входу, степенно минуя зал, вышагивала Сиалла. Её высокая прическа, как и прежде вызывала у Гвэра легкое недоумение, а сама гувернантка и без того тонкая как трость, стала ещё худее, что очень подчеркивало её темно-зелёное платье с удлинённым за спиной подолом.       Гвэр развернулся на месте, пригляделся. Сиалла остановилась, цоканье каблуков прекратилось, в презренного дикаря впился взгляд ярко накрашенных изумрудными тенями глаз. Зеленый нынче в моде?       – Зверь! – взвизгнула она, но вопль прозвучал не перепугано, а возмущенно. Этому возгласу не хватало поэтичного продолжения: как ты смеешь?       Хотя Гвэр просто стоял перед открытыми дверями, ведущими во двор, к фонтану. Может, по её мнению, ему нельзя и находиться здесь? Или дышать с ней одним и тем же воздухом?       – Госпожа Сиалла. Меня зовут Гвэримир и я не зверь, – повторил он фразу, которую недавно сказал охраннику, тем же суровым тоном.       От его однозначно непочтительного обращения гувернантка скривила набок напомаженный рот, словно Гвэр в неё дерьмом кинул.       – Чего тебе, чудовище?       – Я хочу сменить костюм, – он специально использовал тот же оборот, что и Канэйл, чтобы понаблюдать за реакцией женщины.       – Похвально, – фыркнула Сиалла совершенно неискренним тоном, окинув его взглядом с головы до ног.       – Как вы думаете, госпожа, смогу ли я до вечера выучить все столовые приборы? – Гвэр с торжествующей ухмылкой подошёл к ней ближе.       Сиалла отшатнулась, поскользнулась на плитке и её повело назад. Гвэр успел ухватить её за локоть и рывком дёрнуть к себе. Гувернантка изогнулась как ветка на ветру и прильнула к широкой груди дикаря, чтобы вернуть равновесие.       Её тонкий нос уткнулся в его белую университетскую рубаху. Она медленно подняла на него взгляд, а Гвэр чуть сильнее сжал её локоть.       – Попалась, – на выдохе произнес он. Сиалла попыталась вывернуться, но все было тщетно.       – Что тебе нужно, скотина?! – взвизгнула она. – Если не отпустишь, я позову охрану!       – Зови. Им и господину Канэйлу будет интересно послушать, как ты шпионила за мной всё это время и передавала сведения в Университет.       Лицо гувернантки вытянулось, сверкающая зелень теней на глазах особенно подчеркнула его бледность. Вся решимость исчезла, а попытки сопротивляться прекратились.       – Что? Я…       – Мы нашли доказательства в Колоссе, – Гвэр наклонился к ней и зашептал на ухо. – Советую тебе, госпожа, подумать о выборе стороны. Если ты намереваешься продолжать шпионаж, то лучше убирайся отсюда немедленно…       – Они меня убьют… – сглотнув ком в горле, проронила Сиалла. – Они… заставили меня…       – Я так и думал, – он отстранился и разжал пальцы. – Госпожа Мэйалла тоже все знает. Но сейчас она отдыхает. Полагаю, позже вам придется обсудить это с глазу на глаз. И да, кстати. Не зови меня больше зверем, госпожа. Напоминаю в последний раз – моё имя Гвэримир.       Гвэр отошел от неё и встал на пороге, взгляд упал на брызжущий водой фонтан и шустрого черноволосого карапуза, смеющегося и бегающего вокруг парапета. Дул ветер и на ребёнка попадали брызги. Рядом стояла мать со свитой из пары разодетых подхалимов и вместе со служанками бдительно следила, чтобы наследник Канэйла не упал. Дайнэлла увидела Гвэра в дверях, посмотрела на него то ли с обидой, то ли с неприязнью, но когда из-за его спины появилась бледная как снег Сиалла, то на лице матери наследника тут же возникла маска, с детства привитая ей уроками этикета. Лицо стало неестественно спокойным, замершим, чуть надменным.       Сиалла с вымученной улыбкой кивнула Дайнэлле.       – Вы их всех хорошо воспитали, – заметил Гвэр, повернувшись к гувернантке. Он обратил внимание, что сквозь слой пудры на её щеках вдруг проступил румянец. Позади этой грубо нарисованной маски скрывалась очень миловидная женщина.       – Да, так и есть, – Сиалле теперь пришлось общаться со «зверем» на равных, хотя, этикет не приветствовал подобные фривольности в отношениях со слугами.       – А кому всё это нужно? Этикет, воспитание, куча бесполезных правил…       – Тебе не понять. Это дисциплина, основа нашего порядка. Не важно, мужчина или женщина, все должны знать, как себя вести в обществе. Иначе воцарится хаос...       Гвэр пожал плечами, такого слова он еще не слышал.       – Иначе, вы будете, как псы или крысы? – уточнил он, и гувернантка вспыхнула.       – Нет! Я не это имела в виду!       – Кто придумал правила? Понятно, кто пишет их для слуг, а кто вас обязал так себя вести? – Гвэр не отступил.       – Такие речи позволительны тебе, лишь потому что ты… не отсюда.       – Но кто это придумал? Кто был первым, кто решил, что так правильно?       – Авторы методичек… они… их много. Каждый педагог пишет свои… – голос Сиаллы задрожал в неуверенности, будто она сама не знала ответов на такие острые вопросы. – Уже двести лет… как мы в педагогике и этологии занимаемся этим. Это сохраняет наш мир, наш порядок.       Гвэр пожал плечами, придав себе равнодушный вид – загадок становилось больше. И каждая последующая интереснее предыдущей. Что скрывает Шестерня и почему господа двести лет назад начали вдруг носить незримые маски лжи?