Записки Старца

«Привет обыватель, сталкер ты ли это, или тупой ученый, но, если ты читаешь этот текст, нашел документ, значит оно меня убило, все это очень трудно. Перед тем как я расскажу кто, и что я здесь нашел, пока исследовал, я расскажу тебе о городе, которого нет. по сути физически он есть, а по сути, он мертв. Он стоял на высоком берегу Припяти, среди сосен, берез, молодых и светлых, пропитанными радиацией и начинающими уже мутировать. Этот гребаный город, строили для атомщиков, для лучших специалистов. Они показали, лучший, верхушку своего пилотажа. Широкие проспекты, яркий, шумный, но в тоже время тихий городок, с новыми домами, у которых были панорамное окна, кафе, кинозалы, школы, музеи, дворец культуры и энергетики, и люди, у них был свой парк с аттракционами, который должны были заработать в день города. Этот прекрасный город Припять, ну или по-нашему сейчас Чернобыль. В нем жило пятьдесят тысяч человек. Пятьдесят гребных жизней, планов, мечтав, надежд, любви, и мировых планов. Дети бегали по площадкам, в школу. Женщины стояли в очередях в магазин, пока ребятня резвилась. Мужчины возвращались со смен, усталые, но довольные своей тихой, спокойно жизнью. Тогда, ха, никто еще и не знал, что через несколько лет здесь будет расти трава сквозь асфальт, а в квартирах будут жить крысы размером с кошку.» Текст на бумаге начал трястись, будто тот, кто писал, начал плакать, или смеяться, всю историю этого города уже все знают наизусть, но продолжаю читать. Вдруг где-то что-то важное будет. Вдруг там правда. «Что, город уже мертв. По сути, какое-то время, он дышало, но это были последние вздохи. В ночь, с 25 на 26 апреля, четвертый энергоблок взвыл. Там проводились испытания. Эти ублюдки, решили провести испытание, не убедившись в том, что будет ли это безопасно. Им стало интересно. Им, блядь, стало интересно., сколько турбин будет вырабатывать электричество, после его остановки. И как ты уже понял, все пошло через одно место. В 1 час 23 минуты 40 ёбаных секунд оператор нажал кнопку аварийной остановки. Стержни пошли вниз, чтобы заглушить реактор. Но конструкция была... своеобразной. Стержни не гасили цепную реакцию, а только раззадорили её. Представь, что ты тушишь пожар бензином. Вот примерно так. В 1 час 23 минуты 58 секунд реактор взорвался. Нет, ты не подумай. Там не было ядерного взрыва. Не было грибка, как в фильмах про войну. Обычный выброс пара. Только этот "обычный выброс" снёс крышу реактора, как пушинку. Двухсот тонную плиту, нахуй. И в воздух начало выпадать всё то, что могло убить. Всё, что могло превратить город в зону отчуждения. Реактор умер. А с ним — и город.» Я перевернул листок. Руки дрожали. Не от холода — от того, что каждый звук за спиной казался шагами. Я сидел в какой-то квартире на пятом этаже, у окна, чтобы видеть и вход, и улицу. За окном — закат. Красивый, зараза. Рыжий, как та пыль, что летела из реактора. Внизу улица, заросшая травой по пояс. Деревья пробивают асфальт. Природа берет свое, сука. Ей плевать на радиацию. Я читал дальше. «Ты, как адекватный человек, подумаешь: они сообщат людям? Начнут эвакуацию? Да хуй там плавал! Утром город жил дальше. Будто ничего не случилось. Птички поют, дети играют и дышат этими ядами. Они дышат смертью, и всем поебать. Красивая такая смерть нынче — в воздухе искрится, как пыльца. Только от этой пыльцы волосы выпадают и кишки наружу лезут через пару недель. Твари. Пожарные приехали быстро. Молодые пацаны, многие вообще не нюхали пороха. Им сказали: "Горит кровля, тушите". Они и полезли. На реактор. На самое жерло. Графит горел красиво — переливался всеми цветами, как северное сияние, только вручную. Они сбивали пламя, дышали этим дерьмом полной грудью, потому что противогазов на всех не хватило. Да и какие противогазы от радиации спасут? Да никакие. Их отравили на смерть. Там стояли ребята, уже нету смысла скрывать их имена, светлая память пацанам. Володя Правик командовал. Двадцать три года. Жена молодая дома ждала. Он орал: "Давай, ребята, еще немного, сейчас собьем!" Через три недели его закапывали в цинковом гробу, запаянном наглухо. Потому что тело уже текло. Оно просто текло, как желе, понимаешь? Витя Кибенок рядом с ним стоял. Тоже двадцать три. Тоже полез. Тоже умер. Я видел эти записи. Где-то в документах, которые я нашел и позаимствовал ненадолго, была эта информация. Их было двадцать восемь. Первых. Которые не знали, на что лезут. Которые просто делали работу. Их обманули. Так же, как и всех. «Леонид Телятников ‒ тот лишь чудом выжил. Его выносили уже без сознания, всего черного, как головешка. Потом он еще много лет жил, операции переносил, а умер совсем от другого. Но дозу свою получил ‒ на всю жизнь хватило. Их было двадцать восемь. Первых. Которые не знали, на что лезут. Которые просто делали работу. Их обманули, так же, как и всех. А знаешь, что самое пиздатое? Если бы не они — загорелся бы третий блок. И тогда половина Европы стала бы выжженной пустыней. А они просто стояли на крыше и лили воду в пекло. Герои, блядь. Только им от этого не легче. Им уже ничего не легче. Двадцать седьмое апреля. Воскресенье. По радио передали: "В связи с сохранением высокого уровня радиации объявляется временная эвакуация. Взять документы, вещи, продукты. На три дня". На три дня, блядь! Ну конечно, кто бы не поверил, что в таком светлом городе, с такими умными инженерами, что-то может пойти не так. Может. Ещё как может. Люди собирали чемоданы. Брали самое ценное: кто — документы, кто — деньги, кто — фотографии. Дурачки, они думали, что вернутся. Оставляли цветы на подоконниках, недопитый чай на столах, кошек, собак. Дети тащили игрушки. Одна девчонка, лет десяти, куклу свою любимую схватила — и в автобус. А кукла потом сто лет в пустой квартире лежала, пока крысы не сожрали. Автобусов было сто двадцать. Они стояли колонной, готовые вывезти пятьдесят тысяч человек за три часа. Водители знали, что получат дозу. Кто-то из них сейчас тоже в земле лежит. А кто-то еще ходит, но внутри уже гниет. В суматохе люди теряли друг друга. Мужья искали жен, дети — родителей. Один пацан, лет семи, отстал от своих, бежал за автобусом, орал: "Мам, подожди!" А автобус уехал. Нашли его через три дня сталкеры — сидел в подъезде, замерзший, голодный, с радиацией под кожей. Вывезли, конечно, но поздно. Город опустел за три часа. Знаешь, что самое страшное? Не люди. Люди уехали. А вещи остались. В каждой квартире — чья-то жизнь, застывшая намертво. На кроватях — смятые простыни, еще хранящие запах тел. На кухнях — тарелки с недоеденной едой. В шкафах — платья, которые никто больше не наденет. В детском саду на столиках стояли кружки с молоком. Дети должны были вернуться с прогулки и допить. Не вернулись. Молоко прокисло, потом высохло, потом покрылось пылью. А кружки всё стоят. Я сам видел. В музыкальной школе на пюпитре раскрыты ноты. "Лунная соната", блядь. Девочка играла, наверное, готовилась к конкурсу. Ноты так и лежат — пожелтевшие, рассыпающиеся. А девочка та теперь бабушка, если выжила. Только за пианино уже не сядет — руки дрожат. В парке — карусели. Их забыли выключить. Они крутились три дня, пока мотор не сгорел. Колесо обозрения замерло с пустыми кабинками. Сверху, говорят, красивый вид открывается. Только смотреть некому. Всё это я видел лично. Пока тут лазил и искал то, что мне нужно. Сейчас сижу в какой-то квартире на пятом этаже. За окном — закат. В соседней комнате — фотографии на стене. Семья: мать, отец, двое пацанов. Сняты, наверное, на первое сентября: пацаны в форме, с цветами, мать в белом фартуке, отец при галстуке. Все улыбаются. Думают, что впереди — целая жизнь. Реактор под саркофагом до сих пор дышит. Тихо так, еле слышно. Как зверь, который затаился и ждет. Он будет ждать тысячи лет. А город уже не ждет. Город просто стоит. И, если ты читаешь это — уходи. Не задерживайся тут. Не смотри по сторонам. Здесь каждый камень пропитан смертью. Здесь каждый вдох — лотерея. А также тут бродит какая-то хуита. Я ее не видел, но слышу. Я слышу, как она дышит, как ходит. Я чувствую, она меня преследует. Может, блядь, я сошел с ума. А может, и нет. Но эта хуита где-то рядом. Даже сидя в этой обдристанной квартире, я ощущаю ее присутствие. Может, я слетел с катушек? Ладно. Сейчас не о моих припадках». Сзади что-то упало. Я дернулся, обернулся — никого. Только тени в углах. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всем подъезде. Обратно поворачиваться было страшно. Казалось, что там, за спиной, кто-то стоит. Я резко обернулся — никого. Смотрю на листы, беру следующий, сажусь так, чтобы видеть и окно, и вход. «Я не верю до сих пор, что всё это просто так случилось. Случайность, мать твою? Да не может быть это случайностью. Они не тупые. Не могли так ошибиться. Ты хочешь знать правду? Думаешь, я нашел здесь какие-то тайные документы, чертежи, схемы? Хуй там. Вся правда — она не в бумагах. Она в воздухе этом долбаном. Она в каждой хрущевке, в каждом подвале. Но я попробую объяснить. Если ты, конечно, не съебался уже отсюда, как нормальный человек. Хотя я тебе советую свалить. Да побыстрее. Я облазил здесь всё. Каждую щель. Каждый подъезд. Я ночевал в школах, где парты стоят ровными рядами, а в классе биологии скелет висит. И он, блядь, шевелится, когда мимо проходишь. Не от ветра. Я ночевал в детсадах, где куклы лежат в кроватках. И если долго смотреть — они поворачивают голову. Может, это радиация мозг плавит. Может, я уже труп. Но я видел то, что видеть нельзя. Может, у меня крыша едет, и я сам себе это придумал. Это звучит более логично, чем всё перечисленное. Я тут встретил других сталкеров, с ними пообщался. Они тоже это замечали, но мы предполагаем, что у всех нас едет крыша. Знаешь, что там, под саркофагом? Нет, не топливо. Топливо они растащили, закопали, залили бетоном. Под саркофагом — дыра. Не в реакторе, а в самом принципе, как устроен этот мир. В ту ночь, когда рвануло, они не просто пар выпустили. Они пробили стену. Тонкую такую, блядь, мембрану между тем, что мы видим, и тем, что всегда было рядом, но ждало. Я нашел одного сталкера. Не здесь, в Припяти, а дальше, в лесу. Он сидел под деревом, прислонившись спиной к стволу, и улыбался. Лицо спокойное, глаза открытые, чистые. Только он был мертв уже недели две, сука. И не вонял. Я его толкнул — он рассыпался в пепел. Прямо на глазах. А из пепла — мелкие такие, блядь, жучки полезли. Черные, блестящие. Они на меня посмотрели и дальше поползли. К Припяти. Все твари сюда ползут. Чувствуют хозяина, бляди. Вся хуита сюда ползет, вся. Это место — оно живое. Ты думаешь, аномалии — это случайные выбросы энергии? Хуй. Это капилляры. Сосуды. Оно дышит через них. Оно перекачивает энергию туда, где ей место. А мутанты? Собаки с двумя головами, кабаны размером с «Запорожец»? Это не мутации. Это — попытки. Оно пробует создавать. Учится. Хочет сделать то, что будет жить в таких условиях. Только материал у него — дрянь. Оно не понимает, как мы устроены. Оно лепит из того, что есть, но получается криво, больно, агрессивно. Но самое страшное — оно живет и развивается. Эволюционирует, сука. А люди, которые здесь живут? Сталкеры? Думаешь, вы тут хозяева? Исследователи? Вы — корм. Вы — батарейки. Оно вас не убивает сразу, потому что мертвый сталкер — просто мясо. А живой, который бегает, рискует, боится, надеется — вот это кайф. Это как наркотик для него. Оно питается этим. Страхом, болью, отчаянием, надеждой. Выбросы — это не просто так. Это когда оно нажралось и его прорывает. Я сам сталкер. Зовут меня по-разному. Но ты можешь называть меня Старцем. Обычный сталкер-одиночка, но хоть я и один, но у меня есть те, кто мне помогут, потому-то когда-то я помог им. Когда-то пришел сюда за информацией, а теперь не может уйти. Зона не отпускает. Я часть зоны. Также как и призраки этого места. Вы все — дети. Пришли сюда порезвиться, думаете, как это весело. Но я видел Зону. Настоящую. Не ту, про которую в сталкерских байках травят. Зона — это не место. Это состояние. Это когда ты идешь по коридору больницы, слышишь кашель за дверью, открываешь — а там никого. Только койка, и на койке пятно мокрое, еще теплое. И ты знаешь, что кто-то тут лежал секунду назад, но исчез. Исчез, блядь, в тот момент, когда ты ручку двери повернул. Оно играет со временем. Я видел детей. Настоящих детей, живых, которые бегали по стадиону школы номер три. Я вышел из-за угла, а они все замерли и смотрят на меня. Человек двадцать. В школьной форме, с ранцами, с бантами. Стоят и молчат. Потом самый старший пацан шагнул ко мне и говорит: «Дяденька, а вы не видели мою маму?» Я, мудак, чуть не заплакал. Протянул руку, хотел погладить по голове, а он — хлоп! — и нет его. И всех нет. Только мяч резиновый лежит на траве. Старый, трухлявый, 86-го года выпуска. Я тот мяч пнул — он рассыпался в пыль. Не трогай Зону. Не взаимодействуй с ними. Припять этого не любит. Самое пиздатое, что я с ними разговаривал. С одной бабкой. Сидела на лавочке, семечки щелкала. Я подошел, спросил, как пройти к гостинице «Полесье». Она мне объяснила, подробно так, по-соседски. А потом говорит: «Сынок, а ты чего такой бледный? Есть хочешь? Пойдем, я тебе борща налью». И смотрит так ласково, по-матерински. Я чуть не пошел. Потом оглянулся — а лавочка пустая, и семечек нет, только пыль на том месте, где она сидела. И ветер. Я тогда понял, что это не просто радиация. Это ловушка. Для всех. Для них — навсегда. Для нас — пока не попадемся. А попасться легко. Достаточно поверить. Достаточно захотеть остаться. Достаточно жалеть их. Как только ты их пожалеешь по-настоящему, захочешь помочь — ты уже не уйдешь. Ты станешь одним из них. Будешь сидеть на лавочке и ждать, пока кто-нибудь живой не придет, чтобы рассказать ему, как пройти в гостиницу. Я уже почти поверил. Почти захотел остаться. Здесь тихо. Спокойно. Ни войн, ни новостей, ни баб, которые пилят мозг. Только вечный воскресный вечер 26 апреля 1986 года. Только закат за окном, который никогда не кончается. Только запах сирени и свежего хлеба из пустой булочной. А там булок нет уже давно. Сладко, сука. Прямо до дрожи. До ломоты в зубах. Но я не останусь. Я узнал главное. То, ради чего я сюда перся. Слушай сюда. В ту ночь, когда рвануло, они вызвали духовку. Не в смысле огонь, а в смысле — нечто. Древнее. Оно спало под землей миллионы лет. Еще с тех пор, когда здесь море было и динозавры срали и ебались. А люди построили город. На нем. Потом станцию. На нем же. А потом ткнули стержнями прямо в спящую тварь. Оно проснулось. Не сразу. Первые годы просто смотрело. Привыкало. Потом начало двигать. Аномалии, мутанты — это его пальцы, которыми оно щупает мир. Оно учится. Оно растет. И оно голодное, как тысяча гнид. Оно эволюционирует. Я был в бункере. Не в том, про который все знают. В другом. Под самой станцией. Туда ведет люк в полу разрушенной насосной. Не суйся — там на входе петля смерти. Я чудом проскочил. Понимаю, тебе интересно, ведь я написал, где это. Но нет, я написал не для исследования, а для предостережения. Внутри — лаборатория. Не наша. Не советская. Старая. Очень старая. Стены гладкие, как стекло, но не стекло. Хуй его знает, что это за выблядок. На стенах — знаки. Не буквы — знаки. Таких нет ни в одном языке, даже в латыни. Я пытался изучить — такого просто нет. И в центре зала — колодец. Без дна. Оттуда тянет холодом и чем-то сладким. Скорее всего, гниль. Только она так пахнет — резкий, сладковатый запах. И шепот. Настойчивый, который рвет мозг. Заставляет подчиниться. Я слушал его три часа. Три блядских часа, пока не понял, что это не шепот — это мысли. Оно мне показывало картинки. Как оно пришло сюда. Как оно было всегда. Как оно ждало. Как оно довольно. Оно называет себя «Мы». Оно говорит, что люди — просто скорлупа. А внутри — свет. Тот самый свет жизни, про который я писал. Оно его жрет. И чем больше страх, тем вкуснее. По-моему, это был главный пиздец. Ты думаешь, Чернобыль — это катастрофа? Это урожай. Это засеянное поле. А мы — комбайны, которые сами приходят в амбар». Слышу треск. Дергаюсь, как в припадке. Зачитался так, что потерял счет времени. Голоса знакомые — это Штык и Литий. Собираю в сумку всё, что нашел. Это нужно дочитать, а еще поговорить со старшими — может, они знают этого Старца. Спускаюсь аккуратно, тихо. Высматриваю. Да, свои. Выхожу. — Мы тебя уже потеряли. Думали, убили, — проговорил Штык, ударяя меня по плечу. Улыбнулся им. — Живой, — голос хрипит от того, что долго молчал. Только сейчас понял, насколько в горле пересохло и насколько мне страшно. — Что с голосом? — спросил Литий, выходя из здания. — Да так. Вы знаете Старца? — задаю сразу вопрос. Ребята остановились и переглянулись. — Старца? — переспросил Штык. Я кивнул. Он пошел дальше, но как-то напряженно. — Может, Леший? — поправил меня Литий. Я покачал головой. Литий задумался, но Штык его перебил. — Нет, он о Лешем, — сказал Штык, сжимая кулаки. — Одиночка, который шастал один, искал разгадки бытия и заговоры. Ебнутый, одним словом. Литий закивал, соглашаясь. — А почему он Леший? — спросил я снова. — Ну, вообще-то он отшельник. А Леший… не ебу, почему. По-моему, раньше он по лесам часто шлялся. А потом его по-новому называть не стали, — продолжал Штык. — А почему тогда Старец? — Потому что дохуя знал. И за это поплатился. Зона такое не любит. Тут вмешался Литий: — Знаешь поговорку: много будешь знать — скоро состаришься. Я замолчал. Мы дальше шли молча. Когда пришли на базу, я сбежал в самый угол и начал перебирать листы. Нашел то место, где остановился, и продолжил читать. «Я видел его лицо. Оно смотрело на меня из колодца. Там, внизу, в темноте, открылись глаза. Много глаз. Они все смотрели на меня, и в каждом глазу — я сам. Тысячи меня. Маленьких, испуганных, кричащих. Я очнулся на поверхности. Не помню, как вылез. Рядом лежал мой автомат — весь ржавый, будто пролежал в земле сто лет. Часы стояли. Дату не показывали, сдохли. Компас крутился, как бешеный. Я в лесу. Не помню, какой лес. Не помню, как сюда попал. Иду. Выхожу к Припяти. Опять. Сука, опять этот город. Он меня не отпускает. Я уже три раза уходил, три раза возвращался. Ноги сами несут. Это оно. Оно меня не убило. Оно меня пометило. Теперь я его». Меня прервали. Атмосфера была тяжелой, нагнетающей. Мне дали еды, пытались заглянуть в записи, но я их убрал. Мне важно дочитать. Интерес разожгли очень сильно. Начиная есть, продолжаю читать. «Я пытался свалить. Честно. Дошел до Кордона, чуть ли не бегом. Думал: сейчас перемахну — и всё, забуду, как страшный сон. А на КПП меня встретили вояки. Стоят, курят, на меня смотрят. Я им: "Пропустите, бойцы, свои в доску". А они молчат. И лица у них… не лица. Глаза черные, как у той девки с фотографии. И улыбаются. Мол, проходи, конечно, мы тебя пропустим. Только ты уже не уйдешь. Я развернулся и пошел обратно в лес. Потому что понял: это не вояки. Это оно. Оно везде. Оно может принять любую форму. И оно не хочет, чтобы я уходил. Ему со мной весело. Меня ловят припадки. Мне мерещится то, чего нет. Я схожу с ума. Медленно, но верно. Я понимаю, что всё это может быть моей фантазией, но меня кроет. Мне нужна помощь. Теперь я живу здесь. Не в Припяти, а так… по Зоне шляюсь. Сталкеры меня знают. Кто Лешим зовет, кто Старцем. Я им рассказываю, что видел, предупреждаю. Они не верят. Думают, с катушек съехал окончательно. Может, и съехал. Но правда от этого не меняется. Я нашел способ. Не убить его — это невозможно. Оно древнее, оно было здесь до нас и после нас будет. Но можно… запечатать. Закрыть дыру, которую они пробили в 86-м. Для этого нужно вернуться в тот бункер. В тот зал с колодцем. И сбросить туда кое-что. Я выменял у одного ходока странную хреновину. Говорит, артефакт "Плод". Выглядит как зародыш, блядь, человеческий. Только светится изнутри и пульсирует. Если его разбить над колодцем, он выделит столько жизненной энергии, что дыра схлопнется. Перегрузится. По крайней мере, так сказал тот ходок. А сам сдох через неделю. Глаза черные стали, как у тех вояк, и он пошел в Припять, как зомби. Наверное, оно его позвало. Оно зовет всех. Я слышу, как оно и меня зовет. Но я не иду. Оно не дождется. Я не хочу так. Я лучше сам. Завтра пойду. Вещи собрал, автомат почистил, нож наточил. И этот "Плод" в банке из-под тушенки храню, в рюкзаке. Лишь бы не разбить раньше времени. Если не вернусь — значит, не вышло. Или оно меня сожрало. Тогда ты, кто читает это, запомни: не ходи в тот бункер. Он отмечен. И если увидишь меня — беги. Потому что это буду уже не я. Но если у меня получится… Если дыра закроется… Тогда, может, Зона станет просто Зоной. Обычной радиацией, мутантами и аномалиями. А эта хтонь уйдет обратно в спячку. До следующего раза, когда какие-нибудь долбоебы снова ткнут пальцем в осиное гнездо. Ладно. Солнце садится. Пора. Не поминайте лихом. Старец, он же Леший, он же просто мудак, который слишком много узнал». Я отложил последний листок. Руки тряслись. Вокруг, на базе, слышались голоса сталкеров — кто-то травил байки, кто-то чистил оружие, кто-то просто матерился на погоду. Обычная жизнь. А у меня в голове сейчас был только этот колодец, эти черные глаза и «Плод» в банке из-под тушенки. — Бес! — окликнул меня Штык. — Ты чего там забился? Иди жрать давай. Я мотнул головой, пряча листки во внутренний карман куртки. Надо показать старшим. Надо, чтобы они знали. Может, вместе придумаем, что делать. — Я ел, только что, — ответил я. Помолчал, а потом начал: — Слышь… Тут такое дело… И вдруг свет погас. Весь сразу. Не лампочки — те работали от аккумуляторов, — а сам свет. Будто кто-то выключил солнце за окном. В комнате стало темно, хоть глаз выколи. Только огонек самокрутки у Штыка тлел. — Что за хуйня? — выдохнул Литий. Тишина. Ни звука. Даже ветер стих. А потом из темноты, из угла, где я только что сидел, раздался голос. Старческий, хриплый, усталый: — Не ходи туда, сынок. Он меня уже не отпустит. Но тебя — еще может. Я обернулся. В углу, в полной темноте, стоял силуэт. Сгорбленный, в старом плаще, с автоматом наперевес. И глаза… глаза горели чернотой. Штык вскинул ствол, но я перехватил его руку. Силуэт шагнул вперед, на границу света. Лицо — мертвенно-бледное, в пятнах, с провалившимися глазами. Но я узнал его по описаниям. Старец. Тот самый. — Я не смог, — прохрипел он. — Не дошел. Оно сожрало меня у самого входа. А теперь я — его часть. Но во мне еще осталось немного себя. Немного света. Я пришел предупредить. — О чем? — спросил Литий, сжимая дробовик. — Оно знает, что вы нашли записки. Оно знает, что вы знаете. И оно пошлет за вами. Скоро. Быстрее, чем вы думаете. Уходите. Все. Бросайте базу, барахло — всё. Уходите в другие сектора, подальше отсюда. И не берите с собой ничего из Припяти. Ничего, блядь. Старец кашлянул, и изо рта у него потекла черная жижа. — Я задержу его сколько смогу. Но у меня мало времени. Бегите. И он исчез. Просто растаял в воздухе. А через секунду за окном базы раздался вой. Нечеловеческий, леденящий душу. И топот. Множества ног. — Это сталкеры? — спросил кто-то. — Нет, — ответил я. — Это уже не сталкеры. Я рванул к столу, схватил рюкзак, автомат. Остальные зашевелились, заматерились, начали хватать оружие. — Валим! — заорал Штык. — Все на выход, через черный ход! Мы выбежали во двор. Там, со стороны Припяти, на базу надвигалась толпа. Люди. Много людей. В советской одежде, с черными глазами, с улыбками на мертвых лицах. Они шли медленно, но неудержимо. Среди них я узнал ту самую девушку с фотографии, бабку с семечками, пацана с мячом. И впереди, чуть поодаль, стоял он — тот, кто назвал себя «Мы». Бесформенный сгусток тьмы, в котором пульсировали миллионы глаз. — Не смотрите! — крикнул я. — Не смотрите ему в глаза! Мы побежали. В лес, в темноту, подальше от этого кошмара. В ушах стучала кровь, за спиной слышался топот погони. Я думал только об одном: успеем ли? И о том, что «Плод», о котором писал Старец, теперь, наверное, у него. А значит, дыра осталась открытой. Но мы еще живы. А значит — есть шанс. Главное — не оглядываться. Они бежали не останавливаясь. За ними бежали, преследовали, не собирались отставать. Пытались схватить, утащить, сожрать, оставить там, где им место, по мнению Зоны. Они стали частью этого кошмара, и им нет места в этой жизни. Но Старец… тот, кому не верили, кого осуждали, кого считали сумасшедшим, — он их спас. Задержал. Они выбежали, оставляя всё это дерьмо позади. Но не верили ему только те, кто не был частью зоны. Когда топот стих, а сердце перестало выпрыгивать из груди, они вывалились на какую-то поляну. Бес упал на колени, пытаясь отдышаться. Штык стоял, согнувшись, упершись руками в колени. Литий просто сел на землю и выронил дробовик. Тишина. Только их тяжелое дыхание и где-то далеко — вой. Или ветер. Хуй разберешь. — Это было… — начал Штык, но не закончил. Не нашел слов. — Я думал, нам пизда, — выдохнул Литий. Бес молчал. Он сжимал в руках папку с записками, как последнюю ценность. — Старец, — прошептал он. — Он нас вытащил. — Нахуй Старца, — огрызнулся Штык, но без злобы. Скорее по привычке. — Сам бы вытащил. — Сам бы ты сдох через минуту, — раздался голос из темноты. Все трое вздрогнули и вскинули оружие. Из-за деревьев вышел человек. Высокий, худой, в старом маскеровочном, снайперском кастюме, многократно латанном и перелатанном. Снайперка висел на плече стволом вниз — так носят только те, кому поебать, успеют выхватить или нет. Лицо — как у иконы, которую долго держали над костром: темное, прокопченное, в морщинах и шрамах. Глаза светлые, почти белые, и смотрят так, будто видят не тебя, а всё, что ты сделал и еще сделаешь. Он подошел ближе, остановился в паре метров, закурил. Папироса «Беломор» — откуда он их только берет в Зоне? — Леший, — выдохнул Литий. — Твою мать, напугал. Леший усмехнулся. Усмешка вышла кривая, без веселья. — Детки решили поиграть в сталкеров и не выдержали, — сказал Леший, смотря на них. Спокойно, без злобы. Сейчас перед ним стояли не матерые ходоки, а группа испуганных детей. — Вы знали, что, если бы не Старец, вы были бы мертвы? — Мы не детки, — огрызнулся Штык, выпрямляясь. — Мы нормальные ходоки. Не первый раз в Зоне. — А в первый раз за вами пришла толпа мертвых жителей Припяти? — спокойно спросил Леший, выпуская дым. Штык заткнулся. — Я так и думал, — Леший присел на корточки, положил снайперка на колени. — Вы знали, что если бы не Старец, вы были бы сейчас там? С ними? Или уже внутри той хуйни, что плывет за вами? — Старец — пиздобол! — не выдержал Штык. Голос его сорвался на фальцет. — Все говорили, что он местный сумасшедший! Что он байки травит, чтобы его кормили! Леший поднял руку. Жест был спокойным, но в нем чувствовалась сила, которая не терпела возражений. Штык замолчал на полуслове. — Не смей, — тихо сказал Леший. Голос его стал низким, почти шипящим. — Не смей так отзываться о том, кто пробыл в этом месте дольше, чем ты живешь на свете. — Сколько ему? — спросил Литий осторожно. — А хуй его знает, — Леший пожал плечами. — Он уже был здесь, когда я только пришел. А я пришел… — он задумался, — лет десять назад. Или пятнадцать. Время тут по-другому течет. — Он полез на верную смерть! — не унимался Штык. — Мы сталкеры. Мы ищем, берем, изучаем. Для нас это нормально. Он полез глубже. Дальше. Туда, куда вы побоитесь сунуться даже после этого разговора, вы туда не пойдете, — проговорил Леший. — Ты… — начал Литий. Бес поднял голову: — А почему вы его не спасли? Если он столько лет тут… если он ваш? Леший посмотрел на него долгим взглядом, взглядом, пережившим столько всего, успевший повидать слишком многое. Потом усмехнулся — на этот раз с горечью. — Спасти, говоришь? А ты знаешь, сколько раз он сам себя спасал? Сколько раз вытаскивал таких, как вы, из задницы? А потом полез туда, куда даже я не суюсь. Под станцию. В дыру. — Зачем? — спросил Штык, уже спокойнее. — Затем, что он узнал то, что знать не надо было. А узнав, понял, что надо это закрыть. Цена не важна. Он всегда был таким. Потому и прозвали Старцем — не по годам, а по уму. Только ум в Зоне — не подмога, а приговор. Леший замолчал, докурил, притушил папиросу о подошву берец и спрятал окурок в карман. Местные привычки — не сорить, а то придет кто-нибудь на запах. — Вы Зоне не нужны, — продолжил он уже другим тоном — усталым, почти отцовским. — Вы тут не выживете. Идите отсюда. — Мы хотим остаться! — выпалил Бес, сам не ожидая от себя такой смелости. — Мы хотим понять, что тут происходит. Хотим помогать. Леший встал. Посмотрел на Беса сверху вниз. Тот выдержал взгляд, хотя внутри всё тряслось. — Помогать, — повторил Леший. — Знаешь, что Старец говорил про таких, как ты? "Глаза горят, а жопа горит еще быстрее". Помогать тут некому. Тут или выживаешь, или сдыхаешь. Или становишься кормом. Выбирай. Выбор обширный. — А вы? — не унимался Бес. — Вы же тут живете. Вы не корм. Леший усмехнулся. Усмешка вышла странная — не злая, но и не добрая. Какая-то… старая. — Я — другое дело, — сказал он. — Я с Зоной договорился. Она меня приняла. А вас — нет. Вы для нее — чужие. Игрушки. Если бы не Старец, вы бы сейчас уже были теми, кто стоял в толпе. Штык хотел что-то сказать, но Леший поднял руку — и он снова заткнулся. — Если бы не Старец, я бы вас убил, — сказал Леший спокойно, будто о погоде. — Здесь, на этой поляне. За то, что притащили за собой эту, херь. За то, что нарушили покой, за то, что не выжили в зоне. Но я ему должен. — Должны? — переспросил Литий. Леший кивнул. Помолчал, собираясь с мыслями. — Лет пять назад я попал в переплет. Под Затоном. Думал, всё — пиздец. Аномалия меня скрутила так, что не дернуться. И тут эта хтонь… ну, та самая, что вы видели. Пришла за мной. Я уже прощался. А он появился. Старец. С этой своей банкой с "Плодом". Он ее не разбил — просто показал. И оно отступило. Не потому, что испугалось. А потому, что он был готов. Оно таких не трогает. Кто готов — того не берет. — А Старец был готов? — спросил Бес. — Старец был готов всегда, — Леший посмотрел в сторону Припяти. — Поэтому он туда и пошел. Знал, что не вернется. Но пошел. А вы — идите отсюда. Он развернулся и сделал шаг в темноту. — Леший! — крикнул Бес. Тот остановился, не оборачиваясь. — Что мне делать с записками? Леший молчал долго. Потом ответил, не поворачивая головы: — Читай. Думай. Решай сам. Хочешь — сожги. Хочешь — храни. Только не таскай их в Припять. Там каждая бумажка пахнет живым. А оно на запах идет. — А если я захочу пойти туда? — спросил Бес тихо. — В бункер? Леший резко обернулся. Глаза его сверкнули в темноте — Бес мог поклясться, что они светились. — Не ходи, — сказал Леший жестко. — Там дыра. Оно ждет. А ты еще не готов. И не факт, что будешь готов вообще. Иди на Кордон. Живи. Забудь. Это не твоя война. — А чья? — спросил Бес. Леший посмотрел на него, на Штыка, на Лития. Потом перевел взгляд куда-то в небо, где занимался рыжий рассвет. — Ничья, — сказал он тихо. — Оно сама по себе. Мы просто гости. Одни уходят, другие приходят. А Зона остается. Всегда остается. Меняются только декорации. Он закурил новую папиросу, жадно затянулся. — Идите, ребята. Правда. Вас тут ждут. А вам такое не нужно. Штык дернул Беса за рукав: — Пошли. Чего встал? Бес не двигался. Он смотрел на Лешего, на его лицо, изрезанное морщинами, на снайперку, который висел так расслабленно, будто был частью тела. — А вы? — спросил Бес. — Вы останетесь? Леший усмехнулся. — А я уже не могу уйти, — сказал он. — Я тут свой. Я тут... дома. Он повернулся и пошел в темноту. Медленно, не оглядываясь. Через несколько секунд его силуэт растворился среди деревьев. Только огонек папиросы еще мелькал какое-то время, а потом и он погас. — Пошли, — повторил Штык, на этот раз настойчивее. — Хватит стоять. Бес кивнул. Спрятал папку в рюкзак, затянул лямки. Они пошли на Кордон. На восток. К рассвету. К относительной безопасности. Но Бес все время оглядывался. Ему казалось, что из темноты за ним кто-то смотрит. Не враждебно, а скорее... изучающе. И в этом взгляде было что-то древнее. Что-то, что было здесь всегда. До людей. До города. До взрыва. Что-то, что будет здесь всегда. Пока они шли, Бес молчал. В голове крутились слова Лешего: "Ты не готов". "Оно ждет". "Не ходи". А еще крутилась мысль: если не я, то кто? Штык и Литий переговаривались вполголоса — обсуждали, куда податься, где передохнуть, у кого из знакомых можно перекантоваться. Обычные сталкерские разговоры. Обычная жизнь. Бес молчал. Он знал, что вернется. Не сейчас. Не завтра. Но вернется. Потому что в папке, что лежала в рюкзаке, была не просто история. Там была правда. А правду, если узнал, уже не забыть. И не спрятаться от нее. Она будет сниться. Она будет звать. Как зовет тот город. Как зовет та дыра. Как зовет то, что называет себя «Мы». — Бес, ты чего отстаешь? — крикнул Штык. Бес ускорил шаг. — Иду, — ответил он. Но про себя добавил: «Пока иду. Но вернусь». Тот, кто остался. Утро вставало над Зоной. Рыжее, как всегда. Этот цвет не спутаешь ни с чем — не то золото, не то ржавчина, не то старая кровь, смешанная с песком. Солнце выползало из-за горизонта медленно, нехотя, будто тоже боялось того, что увидит. Оно освещало верхушки сосен, искривленных радиацией, пробивалось сквозь мутные стекла пустых высоток, ложилось пятнами на асфальт, который давно уже перестал быть асфальтом — трава пробила его в тысяче мест, и теперь это была просто серая крошка с зелеными прожилками. Где-то в Припяти скрипело колесо обозрения. Оно скрипело всегда. Даже в безветрие. Сталкеры привыкли, уже не замечали. Но новички каждый раз вздрагивали, когда этот звук долетал сквозь тишину. Кто-то говорил, что это ветер. Кто-то — что ржавчина. А кто-то молчал и крестился, хотя в Зоне креститься бесполезно. Тут бога нет, есть только закон. Колесо крутилось само по себе. Без людей. Без ветра. Просто скрипело, поворачиваясь пустыми кабинками к небу, будто показывало: смотрите, мы еще работаем. Мы еще ждем. Леший шел по пустым улицам Припяти. Он не прятался, не крался, не вслушивался в каждый шорох. Он шел как по своей квартире — уверенно, спокойно, даже лениво. Снайперка висел на плече стволом вниз. Берцы ступали по битому стеклу и бетонной крошке — хруст разносился эхом между домами, но Леший не обращал внимания. Город молчал. Не той мертвой тишиной, от которой волосы встают дыбом, а тишиной уставшего старика, который сидит на лавочке и смотрит в никуда. Город дышал. Леший слышал это дыхание — в шелесте листвы, в далеком скрипе колеса, в редких птичьих криках. Город жил своей жизнью. Жизнью, в которой людям уже не было места. Только ветер шелестел листвой. Листва была странная — местами зеленая, местами бурая, а кое-где — черная, будто обугленная. Но деревья росли. Упрямо, нагло, пробивая корнями фундаменты, взламывая подвалы, карабкаясь по стенам. Природа брала свое. Ей было плевать на радиацию, на смерть, на людей. Она просто росла. Потому что так надо. Леший остановился посреди улицы, задрал голову к небу. Рыжее солнце слепило глаза. Он прищурился, достал папиросу, прикурил от старой зажигалки — еще советской, с ракетой на боку. Затянулся глубоко, с наслаждением, будто это был не «Беломор», а лучший табак в мире. Где-то вдалеке скрипело колесо. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Как метроном. — Слышу, — сказал Леший вслух. — Не надо так громко. Колесо скрипнуло еще раз, но тише. Будто поняло. Леший усмехнулся и пошел дальше. Он знал, что Старец не вернется. Это знание пришло не сразу. Сначала он ждал. Первую неделю после того, как Старец ушел в бункер, Леший каждый вечер выходил на окраину, смотрел в сторону станции, курил и ждал. Вторую неделю — уже реже. На третью — просто понял. Не увидел, не услышал — понял нутром, той самой звериной чуйкой, которая держала его в Зоне живым столько лет. Старец сделал свой выбор. И выбор этот был окончательным. — Старый дурак, — сказал Леший вслух. — Предупреждал же я тебя. Не лезь, говорю, глубоко. А он: "Надо, Леший, надо. Ты не понимаешь". А я всё понимал. Сразу понимал. Он выдохнул дым. Тот смешался с утренним туманом и пополз куда-то в сторону школы. — Теперь сиди там, со своими глазами. А я тут...один опять. Он знал, что дыра все еще открыта. Знал по тому, как вели себя мутанты — они стали смелее, чаще выходили днем, меньше боялись огня. Знал по тому, что аномалии смещались быстрее обычного, будто их кто-то передвигал. Знал по тому, что в городе стало... тесно. Будто кто-то невидимый дышал в затылок. Но Леший не боялся. Это было странное чувство — отсутствие страха. Не бравада, не глупость, не усталость от жизни. Просто — спокойствие. Как у человека, который пережил всё, что можно пережить, и теперь ему уже всё равно. Он давно стал частью этого места. Не кормом — частью. Зона признала его. Приняла. Может, потому что он не пытался ее понять. Не лез в дыры, не искал артефакты ради наживы, не строил теорий о том, что здесь произошло и почему. Он просто жил здесь. Как научил его Старец, до того, как говорят многие, поехал крышей. Как дерево. Как тот асфальт, который трава пробивает. Как колесо обозрения, которое скрипит само по себе. Как то, что просто тут находится, от безысходности, но по сравнению с ним, кто пытается исследовать и лезть глубоко, — он был хозяином. Или не хозяином. Скорее — соседом. Которого приняли, потому что он не мешает. Просто есть и все, у зоны своих проблем навалом. Леший зашел в подъезд знакомой хрущевки. Тут пахло сыростью, мышами и еще чем-то сладковатым — то ли старые обои, то ли газ, то ли просто время, которое здесь остановилось и начало гнить. Ступени были истерты тысячами ног — живых и не очень. На стенах — граффити сталкеров, даты, стрелки, предупреждения. "Не ходи налево — убьет". "Здесь был Кум". "Славянск — город героев". И чье-то, выведенное кровью или ржавчиной: "Оно смотрит". Возможно Старец, или какой-нибудь неудачник. Леший поднялся на пятый этаж, не запыхавшись. За пятьдесят с лишним лет в Зоне он научился экономить силы. Дверь квартиры была приоткрыта — она давно уже не запиралась. Зачем? Воровать тут нечего. А если кто и зайдет — либо сдохнет, либо сам станет соседом. Он толкнул дверь. Та противно скрипнула — петли заржавели намертво, но Леший знал, под каким углом толкать, чтобы не разбудить мертвых. В прихожей было темно. Пахло пылью, старыми тряпками и чем-то неуловимо домашним — то ли борщом, который здесь варили тридцать лет назад, то ли духами, которые женщина оставила на тумбочке, уезжая "на три дня". Тумбочка стояла на месте. Пузырек с духами — тоже. Леший иногда брал его, нюхал и ставил обратно. Зачем — он и сам не знал. Наверное, чтобы помнить, что люди здесь были. Настоящие. Не эти... ходячие. Он прошел в комнату. Здесь ничего не менялось годами. Проржавевшая кровать с панцирной сеткой, на которой давно никто не спал. Шкаф с раскрытой дверцей — оттуда торчал рукав женского платья, когда-то модного, теперь просто тряпка. Стол, покрытый слоем пыли в палец толщиной. На столе — кружка с темным ободком внутри, ложка, тарелка. Кто-то не допил чай. Тридцать лет назад. И фотографии на стене. Он смотрел на них каждый вечер. Это стало ритуалом. Прийти, сесть на подоконник, закурить и смотреть на лица, которые никогда не изменятся. Мать — молодая, красивая, в белом фартуке, с косами, уложенными короной. Улыбается чуть смущенно — наверное, фотограф сказал что-то смешное. Отец — при галстуке, в выглаженной рубашке, серьезный, но глаза теплые. Рука на плече у старшего сына. А два пацана — лет семи и десяти — в школьной форме, с букетами цветов. Первое сентября. Новый портфель, белые рубашки, начищенные ботинки. Счастливые. Они не знали, что через несколько лет город умрет. Что они разъедутся по разным углам страны, будут умирать в больницах от лучевой болезни или доживать свой век в чужих квартирах, каждую ночь видя во сне этот проспект, этот парк, эту квартиру. А двое... Двое остались здесь. Навсегда. В этом самом доме. Леший не знал их истории. Не знал, почему именно эта квартира стала для него убежищем. Может, потому что фото на стене напоминали ему, что он тоже когда-то был человеком. Семьи у Лешего не было никогда — сталкерская жизнь не для баб и детей. Но глядя на этих людей, он чувствовал что-то похожее на... уют. Наверное, так и выглядит нормальная жизнь. Которой у него не было. Тут до этого часто тусовался Старец, это было его логовом. — Я вернулся, — сказал он тихо. Голос в пустой комнате прозвучал глухо, будто стены не хотели его принимать. Никто не ответил. Как всегда. Леший подошел к окну. Рама рассохлась, стекло треснуло в углу, но еще держалось. Он открыл створку — та заскрипела, но поддалась. В комнату ворвался свежий воздух, пахнущий лесом, радиацией и утренней сыростью. За окном занимался рассвет. Рыжий, как та пыль, что летела из реактора много лет назад. Солнце подсвечивало верхушки деревьев, и они казались золотыми. Где-то внизу, во дворе, валялась детская коляска — ржавая, пустая, с одним колесом. Рядом — качели, которые скрипели на ветру. Город просыпался. Или не просыпался — просто продолжал свое вечное существование между жизнью и смертью. Где-то в городе запела птица. Леший прислушался. Птица пела по-настоящему — заливалась, щелкала, выводила трели. Живая. Настоящая. Не та мутировавшая тварь, что издает звуки, похожие на пение, а потом набрасывается на все, что движется. — Ишь ты, — сказал Леший. — Выжила. Птица замолчала на секунду, будто прислушиваясь к его голосу, и запела снова. Громче, увереннее. Леший улыбнулся. Улыбка вышла странная — на лице, изрезанном морщинами и шрамами, она выглядела почти неуместно. Но Леший улыбался. Потому что птица пела. Потому что солнце вставало. Потому что он был жив. — Живите, — сказал он кому-то невидимому. Может, птице. Может, людям на фотографии. Может, тем, кто ушел на Кордон и пытался там забыть этот город. — Живите, твари. А мы тут посидим. Покараулим. Он сел на подоконник. Широкий, бетонный, еще советский. Такие делали, чтобы можно было сидеть и смотреть на улицу. Хозяйки цветы на них ставили, мужики курили, дети играли. Леший закинул ногу на ногу, достал папиросу, прикурил. Затянулся глубоко, с наслаждением. Выдохнул дым в открытое окно. Тот смешался с утренним туманом и поплыл куда-то в сторону парка. Солнце поднималось над городом, которого нет. Но оно все равно светило. Ему было плевать — есть город или нет. Солнце просто делало свою работу. Где-то скрипело колесо обозрения. Где-то пела птица. Где-то в темноте подвалов шевелилось то, что называло себя «Мы». А Леший сидел на подоконнике, курил и смотрел на рыжий рассвет. Ему некуда было идти. И незачем. Он был дома. Записки Старца так и остались лежать в рюкзаке у Беса. Он не стал их выбрасывать, хотя Штык советовал сжечь нахуй. Иногда, сидя у костра на Кордоне, Бес доставал пожелтевшие листки и перечитывал отдельные места. Сталкеры крутили пальцем у виска, но Бес не обращал внимания. Ему казалось, что в этих записках — правда. Или хотя бы ее часть. А правда, как известно, Зону не интересует. Зона интересуется только теми, кто ее ищет. Бес искал. И Зона уже знала об этом. Где-то в Припяти скрипело колесо обозрения. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Кто-то ждал. Кто-то его звал. Леший не даст этому пиздюку повторить судьбу Старца. Старец просил его защитить. И Леший защитит. Эпилог, как Старец и Леший познакомились. Бес сидел с Лешим в Кордоне. Редко, но тот туда приходил. Навестить беса и проверить, живой ли он еще, или сдохнет. Они сидели в бункере и выпивали. Леший прям от туши заливал в себя разбодяженный алкоголь. Штык и Литий сидели с ними и тоже пили, все были уже под шафе. ‒ Леший, я могу задать вопрос? ‒ Начал Бес. Леший был в прекрасном настроении. ‒ Конечно! Задавай! ‒ А как вы познакомились? Леший похлопал невидящими глазами. ‒ С кем? ‒ С старцем. ‒ А, интересная история, конечно, расскажу! Я тогда в Зоне всего ничего был. Год, может, полтора. Молодой, злой, глупый — как все вы, в общем. Думал, что если я прошел армию, умею стрелять и не боюсь темноты, то мне всё по плечу. Ха! Зона таких быстро ломает. Меня вот поломала. Только не убила, а согнула в дугу и сказала: "Живи теперь с этим". Я тогда тусовался с одной группой. Нормальные вроде пацаны были — Дрон, Цыпа, Химик. Ходили на хапки, таскали арты, торговали с учеными. Жили на Кордоне, в старом сарае, который мы обжили под базу. Всё путем. Было вроде как. И вот поступила инфа: в Припяти, в старом детском саду, есть схрон. Типа еще с первых лет, когда сталкеры только появляться начали, кто-то заныкал ящик с консервами, патронами и, главное, с медикаментами. А медикаменты в Зоне — это золото. За них можно выменять что угодно. Ну прицепе что тогда, что сейчас так. Ну, мы и поперлись. Дошли нормально. Припять тогда уже была... ну, не такой, как сейчас. Еще не обжитая, дикая. Мутантов полно, аномалий — жопа. Но мы пролезли. Детский сад нашли. Двухэтажное здание, обшарпанное, с выбитыми окнами. Внутри — тишина. Только ветер гуляет по коридорам да где-то капает вода. Схрон нашли быстро. В подвале, за старой котельной. Ящик был — мама не горюй. Консервы, патроны, бинты, обезбол. Мы уже руки потирали, считали барыши. И тут началось. Сначала Химик пропал. Пошел проверить выход — и не вернулся. Мы ждали, звали — тишина. Потом Цыпа дернулся искать — тоже сгинул. Дрон психанул, заорал: "Валим отсюда, нахуй!" — и побежал к лестнице. Я за ним. Только выскочили из подвала — а там... Я даже сейчас не могу объяснить, что это было. В коридоре стояла темнота. Не просто отсутствие света — а густая, липкая, живая темнота. И в ней — глаза. Много глаз. Они смотрели на нас со всех сторон: из стен, из потолка, из-за углов. И эти глаза — они смеялись. Дрон выстрелил. Одиночными, очередью — похуй. Пули уходили в темноту, и ничего не происходило. А потом его дернуло. Буквально — оторвало от пола и утащило в эту херню. Он даже закричать не успел. Я остался один. И тут оно пошло на меня. Я стрелял, пока патроны не кончились. Потом достал нож. Потом просто орал матом — от страха, от бессилия, от того, что сейчас сдохну в этом вонючем детсаду, и даже хоронить меня некому. Темнота подбиралась ближе. Я чувствовал ее запах — сладковатый, приторный, как от гниющих цветов. И холод. Такой холод, что кости ломило. И вдруг — свет. Не фонарик, не вспышка — а именно свет. Теплый, желтый, живой. Он ударил откуда-то сбоку, и темнота зашипела, как мокрая кошка. Глаза зажмурились, а когда я открыл их — увидел человека. Стоял в проходе, в старом плаще, с автоматом на плече. В руке — банка стеклянная, обычная, литровая. Из банки свет шел. Ярко так, слепяще. — Бегом, — сказал он. Я не стал задавать вопросов. Просто рванул к нему, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Он схватил меня за шкирку и вышвырнул в окно. Я вылетел наружу, проломив головой гнилую раму, и кубарем покатился по траве. Вскочил, оглянулся. Человек стоял в окне. Свет в банке погас, и теперь он просто курил, глядя внутрь здания. — Эй! — заорал я. — Ты чего там? Валим! Он обернулся, посмотрел на меня. Лица я не разглядел — далеко было, да и темно уже. Только глаза запомнил. Светлые, почти белые. И в них — ни страха, ни усталости. Только спокойствие. — Иди, — сказал он. — Я догоню. И спрыгнул вниз. Я побежал. Не геройствовал — просто ноги сами несли. Отбежал к забору, спрятался за кустами, жду. Минута. Две. Пять. Думаю: всё, пизда мужику. Сейчас выйдет эта херня и его сожрет. А он выходит. Из главного входа, не торопясь. Закуривает новую папиросу, поправляет плащ и идет ко мне, как будто с прогулки возвращается. Подошел, посмотрел сверху вниз. — Живой? — спрашивает. — А ты? — спрашиваю. — А я всегда живой, — говорит. — Пошли отсюда. Тут сейчас весело будет. Мы пошли. За нами из окон детсада лился тот самый сладковатый свет, и кто-то выл. Не по-человечески. Долго, протяжно, обиженно. Отошли подальше, остановились. Я сел на поваленное дерево, руки трясутся, зубы стучат. А он стоит, курит, на меня смотрит. — Дрон, Цыпа, Химик, — говорю. — Мои пацаны. — Знаю, — говорит. — Видел. — А ты чего не вытащил? — А зачем? — спрашивает. — Они уже не жильцы были. Ты единственный, кто дрался до конца. Орал матом, ножом тыкал в пустоту. Мне такие нравятся. Остальные сдались сразу. Их уже не спасти. Оно их жрало. Я замолчал. Потом спрашиваю: — А что это было? Он посмотрел на меня долго. Потом говорит: — Это Зона. Настоящая. Не та, про которую байки травят. Это ее изнанка. — А ты? — спрашиваю. — Ты чего не боишься? — Я уже свое отбоялся, — говорит. —Теперь просто живу. И тебе советую. Мы пошли дальше. Он привел меня к какому-то своему схрону в лесу, накормил, напоил, дал выспаться. А утром говорит: — Как звать-то? — Лешим кличут, — говорю. — А тебя? Он усмехнулся. — Старцем, — говорит. — Хотя по паспорту я вообще-то Володя. Но это уже неважно. — А почему Старец? — спрашиваю. — Потому что много знаю, — говорит. — А много знать в Зоне вредно. Сгинешь быстро. Я тогда не понял. А потом, годы спустя, понял. Он меня не просто спас. Он меня научил. Как ходить, как дышать, как не бояться. Как ужиться с Зоной, а не портить ее жизнь. Он единственный, кто знал про этот город больше, чем все ученые вместе взятые. И он единственный, кто не пытался это знание использовать. Просто хранил. До одного момента. Мы много лет вместе шастали. Я учился, он — молчал. Иногда рассказывал истории. Про тот взрыв, про пожарных, про эвакуацию. Я слушал и думал: откуда он всё это знает? Он же там не был. А он смотрел на меня своими светлыми глазами и говорил: "Был, Леший. Я там был. Не тогда, так потом. Зона всё помнит. И мне показывает". — За месяц до того, как уйти, он будто с ума сошел, — сказал Леший. Они сидели у костра на Кордоне. Ночь, звезды, привычный вой мутантов где-то вдалеке. Бес слушал, затаив дыхание. Леший курил одну папиросу за другой и смотрел в огонь. Глаза его стали совсем пустыми — он был там, в прошлом. — Я сначала не понял. Думал, может, артефакт какой на него повлиял. Или радиация догнала. Мы же все здесь облученные, у каждого своя доза. У него, наверное, зашкаливала уже. Но потом понял — не радиация. Радиация так не действует. Она тело жрет, а не голову. А у него голова поехала. — В смысле? — спросил Бес. — В прямом. Он начал слышать то, чего другие не слышат. Видеть то, чего нет. И при этом — записывать. Сука, как он много писал! У него в схроне целая папка была, потом вторая, третья. Он исписал все бумаги, какие нашел в городе. Старые бланки, оборотная сторона плакатов, детские тетради — всё в ход пошло. Сидел ночами, при свете свечи, и строчил. А если свечи не было — писал в темноте. Я как-то зашел, спрашиваю: "Ты чего, Старец, писем навоевал?" А он поднял голову, и глаза у него... не человеческие. Пустые, но в то же время — полные. Будто он внутрь себя смотрит. — Что он писал? — А хуй его знает. Я не читал. Не лез в чужие тайны. Но потом, когда он ушел, я нашел одну папку. То, что ты сейчас читал — это только малая часть. Там было больше. Гораздо больше. Про Зону, про дыру, про то, что под станцией. Про глаза в колодце. Я многое не понял, а что понял — забыть хотел. Леший замолчал, затянулся. — Но самое пиздатое было не в записках. Самое пиздатое — это Зона. — А что Зона? — А то, что она взбесилась, — сказал Леший, и голос его стал жестче. — Ты представь: тридцать лет она была относительно спокойной. Ну, аномалии, ну, мутанты — всё в рамках. А тут — пиздец. За месяц до его ухода началось. — Что началось? — Всё, блядь. Всё сразу. К ним подсел ворон. ‒ О чем монолог? ‒ спросил парень, пожимая всем руки. ‒ Когда Припеть слетела с катушек. ‒ А, вы о судном месяце говорите. Это когда Старец уходил? ‒ Да. ‒ О, помню, поню. ‒ Расскажи ты Ворон, а я дополню. ‒ Ну в первую неделю, только все начиналось. Сначала были аномалии. Они полезли отовсюду. Там, где годами была ровная дорога, вдруг открывались "воронки". Там, где рос обычный лес, появлялись "жгучие пустоши". Старые аномальные поля смещались, новые возникали за ночь. Сталкеры, которые ходили одними маршрутами годами, вдруг пропадали — уходили по привычной тропе и не возвращались. — Я сам видел, — сказал Леший. — Иду по Знаменскому, знаю каждый куст. И вдруг — земля уходит из-под ног. Я ебу, как выпрыгнул. Обернулся — а там "мясорубка". Такая, что от меня бы мокрое место осталось. А секунду назад ее не было. Аномалии вели себя странно. Они не просто убивали — они играли. "Комариные плеши" появлялись в самых неожиданных местах, засасывая воздух так, что деревья гнулись к земле. "Электры" били разрядами не в сталкеров, а друг в друга, создавая целые сети молний. А "гравиконцентраты" поднимали в воздух целые куски асфальта и держали их там часами, пока те не начинали светиться. — Я помню, иду через Припять, — сказал сталкер по кличке Ворон, который тоже сидел у костра. — А над площадью висит автобус. Целый "Икарус". Парит в воздухе, блядь, как птица. И медленно крутится. Я тогда развернулся и пошел в обход. Нахуй такие зрелища. — А самое страшное, — добавил Леший, — это было ночью. Аномалии светились. Не как обычно — тускло, еле заметно, — а ярко, на полную катушку. Ночью Зона горела, как новогодняя елка. Только радости от этого не было. Потому что в этом свете двигались тени. — Тени? — Тени людей, которых уже нет. Погибших сталкеров. Жителей Припяти. Они ходили между аномалий, заходили в них и выходили. Смотрели на нас. Молча. На вторую неделю Мутанты озверели. — Обычно они людей боятся, ну в то время еще, — сказал Ворон. — Ну, не все, конечно, но большинство предпочитает не связываться. А тут — поперли. Слепые псы сбивались в стаи по сотне особей и рыскали по всей Зоне. Кабаны, которые обычно паслись в лесу, выходили на открытые пространства и стояли, глядя на горизонт, будто ждали чего-то. Кровососы перестали прятаться — они нападали средь бела дня, не используя невидимость, просто шли напролом. — Я одного встретил возле школы, — сказал Леший. — Он не прятался. Стоял посреди двора и смотрел на меня. Щупальца шевелятся, глаза красные. Я автомат вскинул, а он... поклонился. Представляешь? Кровосос, блядь, поклонился мне. И ушел. Не напал. Просто развернулся и ушел в подвал. — И что это значило? — А хуй его знает. Может, он Старца ждал. Может, они все его ждали. Они же все тогда кукухой нахуй слетели Болотные твари, которых обычно никто не видел, повылезали из своих нор. Огромные, склизкие, с множеством конечностей. Они выползали на дороги и умирали там, прямо на глазах. Их тела разлагались за минуты, оставляя вонючую слизь, от которой у сталкеров начиналась рвота и галлюцинации. — Я на такую наступил, — сказал Ворон. — Три дня потом чертей ловил. Казалось, что стены шевелятся, а из углов руки тянутся. Еле отлежался. Думал сдохну к хуям собачим Контролеры, которые обычно прятались в глубине Зоны, вышли на поверхность. Их видели на крышах домов, на балконах, на деревьях. Они стояли неподвижно и смотрели в одну точку — в сторону станции. А если какой-то сталкер попадался им на пути, они не нападали. Просто провожали взглядом. — Это было блять хуже, чем нападение, — сказал Леший. — Когда на тебя смотрит контролер и не трогает — значит, ты для него неинтересен. Значит, он ждет кого-то другого. В третью неделю, нас блять тогда к хуям собачим решили добить Погода сошла с ума. В Зоне никогда не было нормальной погоды — то дождь, то солнце, то радиационный туман. Но тут началось что-то невообразимое. Гроза без туч. Молнии били из ясного неба, попадая в одни и те же места — в крышу детского сада, в колесо обозрения, в четвертый энергоблок. Иногда молнии били в землю и не гасли — горели часами, образуя кратеры с оплавленными краями. Дождь шел снизу вверх. Буквально. Капли поднимались с земли в небо. Сталкеры, попавшие под такой дождь, говорили, что чувствовали, как их тянет вверх. Некоторых утянуло. — Я видел, как мужика подняло метров на десять, — сказал Ворон. — Он орал, махал руками, а потом исчез. Просто исчез в воздухе. А дождь все шел. Снизу вверх. Ветер выл так, что закладывало уши. Он не дул — он орал. Голосами. Тысячами голосов. Мужских, женских, детских. Они звали по именам. Каждый сталкер слышал свое имя. — Меня звала мать, — тихо сказал Леший. — Она умерла, когда мне десять было. А тут слышу: "Сынок, иди сюда, я суп сварила". Я чуть не пошел. Потом очухался — нет там никого. Только ветер и пыль. Это сводило с сума. Мы тогда вместе с зоной летели с катушек. Все летели. Без исключения, по-моему, даже мутанты. Туман стал плотным, как кисель. В нем нельзя было дышать — он забивал легкие. А если вдохнуть — начинались видения. Люди видели свою смерть, свои страхи, своих мертвецов. Некоторые выходили из тумана седыми. Некоторые не выходили вообще. — Мы тогда перестали ходить в рейды, — сказал Леший. — Сидели по схронам, ждали. Зона бушевала, как зверь в клетке. И все знали — это из-за него. Из-за Старца. Тот посягал на святое, решил, что может залезть туда, куда зона не позволяла. А сам Старец сходил с ума вместе с зоной. Или зона сходила с сума вместе с ним. Я так и не понял, кто кого доводил, но эта была их драма. В которой участвовали посторонние. Не быстро, не резко — по чуть-чуть. С каждым днем. Сначала он перестал спать. Просто сидел ночами и писал. Потом перестал есть — глотал только воду и изредка сухари. Потом перестал разговаривать. На вопросы отвечал односложно или вообще молчал. — Я к нему пришел, — сказал Леший. — Говорю: "Старец, очнись. Зона бесится, люди гибнут. Может, хватит?". А он поднял голову, и глаза у него... они были черные. Совсем черные. Не белые, как обычно, а черные. И говорит: "Она знает, Леший. Она знает, что я иду. И она боится". — Боится? — переспросил Бес. — Да. Он так и сказал. "Зона боится. Она не хочет, чтобы я закрыл дыру. Она будет драться. Но я все равно пойду". Леший затянулся. — Я тогда не понял. Думал, у него крыша окончательно поехала. Какая, нахуй, дыра? Какое "оно"? Я же не видел того, что он видел. Не слышал того, что он слышал. Думал — радиация, галлюцинации. А теперь... теперь я знаю. Он прав был. Во всем прав. — А что он делал, когда писал? — спросил Бес. — Он говорил. Вслух. С кем-то разговаривал. Я как-то подкрался, послушал. Он сидел, смотрел в стену и говорил: "Я знаю, что ты здесь. Я знаю, что ты слышишь. Я иду к тебе. Ты не спрячешься". А потом засмеялся. Страшно так, не по-человечески. Я тогда ушел. Понял — это не мое. Мне не понять. Ворон добавил: — Я его встретил за неделю до ухода. Он стоял на площади возле гостиницы "Полесье". Смотрел на колесо обозрения. Я подошел, поздоровался. А он не обернулся. Только говорит: "Слышишь?" Я прислушался — тишина. Ничего не слышу. А он: "Оно плачет. Боится. Впервые за столько лет боится". И пошел дальше. Я так и стоял, смотрел ему вслед. В бункер еще веселее было. Перед уходом он пришел ко мне. Сидели на этом же подоконнике, курили, смотрели на закат. Рыжий, как всегда. — Леший, — говорит, — я, наверное, не вернусь. — Чего заладил, — говорю. — Возвращайся давай. — Нет, — говорит. — Там дыра. Ее закрывать надо. А я единственный, кто знает как. — А я? — спрашиваю. — Я с тобой. — Нет, — говорит. — Ты останешься. Ты должен жить. Смотреть за этим всем. А я пойду. — Володя, — говорю. А у самого ком в горле. — Не надо. Он улыбнулся. В первый и последний раз я видел, как он улыбается. — Надо, Леший. Ты не понимаешь. Если не я — то, кто? Молодые все туда лезут, думают, артефакты найдут, богатыми станут. А там не артефакты. Там смерть. Я хоть знаю, что делаю. А ты оставайся тут и учи молодняк. Он встал, закинул рюкзак. — Ты держись, — говорит. — И, если увидишь когда-нибудь пацана с горящими глазами, который будет слишком много спрашивать — пригляди за ним. Может, из него толк выйдет. Я тогда не понял. Он знал будто, а может не знал, кто его знает, но тогда он поехал крышей. Его перестали уважать. А теперь понял. Про кого он Про тебя, Бес. Про таких, как ты. Которые ищут правду. Которые не могут просто жить — им надо знать. Я тогда сказал: — Вернешься — вместе посидим, покурим. Он посмотрел на меня. Глаза его стали совсем прозрачными. — Не вернусь, Леший. Ты сам знаешь. И ушел. А я остался. Сидел на этом подоконнике, курил и смотрел, как рыжий закат становится черной ночью. Он не вернулся. Но иногда, когда я иду по ночной Припяти, мне кажется, что кто-то смотрит на меня из темноты. Светлыми глазами. И улыбается. И я знаю — он там. Не живой и не мертвый. Просто есть. Смотрит. Караулит. Вместе со мной. За тот месяц полегло много ребят. — Счет шел на десятки, — сказал Леший. — Обычно за месяц в Зоне гибло человека три-четыре. Кого мутанты сожрут, кого аномалия сожмет. А тут — валом. Одни попадали в новые аномалии, которые возникали прямо под ногами. Других разрывали мутанты, озверевшие до крайности. Третьи сходили с ума от вида Зоны и сами лезли в петлю или под пули. — Я помню пацана, Студента звали, — сказал Ворон. — Молодой совсем, только пришел. Он в туман попал. Вышел оттуда через час, сел на землю и засмеялся. А потом достал нож и перерезал себе горло. На моих глазах. Я не успел ничего сделать. — Другой, Крюк, с ума сошел, — добавил Леший. — Он всегда крепким считался, опытным. А тут его ночью понесло в Припять. Мы кричали: "Стой, вернись!" А он шел и шел, как заведенный. Зашел в подъезд, и больше мы его не видели. Через неделю нашли его автомат возле детского сада. Ржавый, будто сто лет пролежал. Были и те, кто просто исчезал. Без следа. Уходили в рейд и не возвращались. Их искали, но находили только вещи — рюкзаки, оружие, артефакты. А тела — нет. Будто Зона забирала их целиком. — Она питалась, — сказал Леший. — Зона жрала наших, чтобы набраться сил перед тем, как Старец пойдет. Она готовилась к битве. В ночь перед уходом Старца Зона взбесилась окончательно. — Такого не было никогда, — сказал Леший. — Ни до, ни после. Аномалии вышли на улицы Припяти сплошным ковром. Город горел всеми цветами радуги. Мутанты собрались на площади перед станцией — тысячи тварей. Они стояли молча и смотрели на саркофаг. Контролеры возглавляли это сборище, их глаза светились в темноте, как прожекторы. Гроза не прекращалась ни на минуту. Молнии били в землю каждую секунду. Ветер выл так, что срывал крыши с домов. Дождь шел то сверху вниз, то снизу вверх, то вообще в стороны. — Я не спал ту ночь, — сказал Леший. — Сидел на базе, сжимал автомат. Вокруг меня ребята молились. Кто богу, кто Зоне, кто просто в потолок смотрел. Мы все знали — что-то происходит. Что-то большое. А Старец в эту ночь не писал. Он сидел в своей квартире на пятом этаже, смотрел на фотографию семьи на стене и курил. Просто курил и смотрел. Потом встал, собрал рюкзак, положил туда банку с "Плодом" и вышел. — Я его встретил на выходе из города, — сказал Леший. — Стоял, ждал. Не знаю зачем. Просто чувствовал — надо. Старец подошел, остановился. Посмотрел на меня своими белыми глазами. Они снова стали белыми. Не черными. Чистыми. — Не ходи, — сказал я. — Погибнешь. — Все там будем, — сказал он. — Рано или поздно. — Тогда я с тобой. — Нет. Ты останешься. Ты должен рассказать. Если я не вернусь — ты расскажешь тем, кто придет после. Ты скажешь им правду. — Какую правду? — А ты сам поймешь. Когда придет время. Он протянул мне пачку листков. Часть того, что написал за месяц. — Это тебе. На память. И чтобы не забыл. Я взял. Руки дрожали. — Володя... — Иди, Леший. Живи. И не вздумай за мной идти. Там не место живым. Он развернулся и пошел к станции. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся в тумане. А потом Зона взвыла. В первый и последний раз я слышал, как Зона воет. Это было страшнее всего, что я видел. Она звала его. И он шел. Бес молчал, когда Леший закончил рассказ. В костре потрескивали дрова, где-то вдалеке выл мутант, а над головой висело рыжее небо. — А почему он выбрал вас? — спросил Бес тихо. — Почему именно вы остались? Леший усмехнулся, затянулся папиросой. — А хер его знает, — сказал он. — Может, потому что я тоже орал матом в пустоту и тыкал ножом. Может, потому что я не сдался. А может, просто повезло. В Зоне главное — везение. Остальное приложится. Может узнал себя во мне. Этого я знать не могу. Никогда у него не спрашивал. Утром Зона затихла. Аномалии вернулись на свои места. Мутанты разбрелись по лесам. Погода стала обычной — серой, дождливой, зоновской. Но Старец не вернулся. — Я ждал неделю, — сказал Леший. — Потом месяц. Потом год. Он не пришел. — А дыра? — спросил Бес. — Она закрылась? Леший посмотрел на него долгим взглядом. — Не знаю, — сказал он. — Иногда мне кажется, что да. Иногда — что нет. Зона стала спокойнее, но... она изменилась. Будто затаилась. Ждет. — Чего ждет? — Следующего, — просто сказал Леший. — Того, кто придет туда, куда Старец ушел. Бес помолчал. — Ты ищешь правду, пацан. Ищи. Только помни: правда — она как тот свет в банке. Если не умеешь с ней обращаться — она тебя сожрет. А если умеешь — может, и спасешь кого-нибудь. Леший встал, закинул оружие на плечо. — Ладно, бывайте. Мне пора. Город ждет. — Леший! — окликнул Бес. — А если я все-таки пойду туда? В бункер? Леший остановился. Не оборачиваясь, сказал: — Если пойдешь — иди с открытыми глазами. И не бери никого. Это одиночный рейд. Там каждый сам за себя. Даже если кажется, что рядом друг. Он шагнул в темноту. — И не забудь банку, — донеслось уже из темноты. — Свет пригодится. Бес остался сидеть у костра, глядя на языки пламени. Ребус, но понятный ребус. Ворон сидел на против и смотрел на Беса. ‒ Не поворуй ошибок Старца, зона второй раз не простит. Она и в первый раз не простила, а во второй и подавно, нам же платить за твои грехи. Бес молчал, смотря как Ворон уходит к своим. Штык и Литий седели рядом и молчали, это все то, что им остается делать сейчас. Зона снова что-то чувствует. Но пока что не реагирует. Выжидает. В этот раз она момента не пропустит. Наверное.