Первая деталь

      Густой и серый, как туман над Зауном, дым из дула Пау-Пау оседает на коже: горячий, липкий, он въедается в поры, щекочет ноздри, заставив меня закашляться. Опускается на щеки, на косички, на пальцы, которые всё ещё сжимают рукоять. Я ее не отпускаю. Не потому, что хочу держать, просто руки забыли, как это — разжаться. Запах сгоревшего пороха, ржавчины и раскаленного металла забивается в глотку, отдает на языке вкусом жженой проводки и меди. Воздух на старом заводе мигом тяжееет. Я смотрю на свои руки: они трясутся-трясутся так сильно, что расплываются очертания пальцев.       — Нет-нет-нет-нет, — мелькает в голове рваными вспышками, — нет, погоди, подожди, это не…       Я ведь не нажала на курок, я же не хотела, это не я, это не я нажимала, это пальцы соскочили, это… что-то заело, да, точно, заело, и механизм сработал сам, а я просто держала, просто держала, я не хотела, я просто хотела, чтобы все замолчали — Вай, Майло, Клаггор, все-все-все — но вышло как всегда, вышло как всегда, вышло… Эта мысль бьется в черепе соскачившей с резьбы ржавой шестеренкой, она крутится-крутится, заставляя меня впиться ногтями в Пау-Пау.       Перевожу взгляд выше… И вижу, как, тихо хлюпнув, папа сползает по спинке кресла. Так медленно, словно сам этому удивлён. Почему так медленно, это же неправильно, люди не падают так медленно, это кино, это ненастоящее, сейчас он встанет, сейчас он…       Не встанет.       Я бросаю Пау-Пау — она звякает об пол, как граната перед взрывом, — и кидаюсь к нему. Тяну руки, чтобы зажать-заклеить-заштопать раны, но замираю: как правильно, как не навредить ещё больше, что я уже навредила, ха-ха, глупая Джинкс, глупая-глупая-глупая! Кровь. Слишком, слишком много крови на его когда-то идеальном бордовом жилете. Темное уродливое пятно расплывается и расплывается, и я гляжу на него, и не могу перестать смотреть, и понимаю, что не в силах сдвинуться с места, потому что ноги словно залиты свинцом из моих же патронов — вот ирония, вот смешно-то, мать твою.       — Нет-нет-нет, прости меня, прости… — соленые слезы смешиваются с копотью на щеках.       — Я бы никогда не отдал тебя им. Не плачь. Ты идеальна, — хрипит папа, слабо улыбаясь. На последней фразе голос ломается, будто стекло под ботинком. Свет в его единственном здоровом глазу тухнет, как перегоревшая неоновая вывеска в Зауне, и он тяжело оседает в кресле.       Бз-з! — вывеска мигает в последний раз и гаснет. Темнота. Темнота в его глазу. Темнота у меня в голове обретает звук и цвет.       Майло выскакивает первым — в окантовке синего мелка, с зубами ржавыми гвоздями. Он стоит прямо передо мной, хотя я знаю, что его нет, но он здесь, он всегда здесь, когда всё плохо. Его глаза горят, как два раскалённых угля, и он тычет в меня пальцем с обгрызенным окровавленным ногтем:       — Идеальная Джинкс! — радостно визжит Майло прямо мне в левое ухо, его вопль скребёт по черепу, как когти, впивается в виски, заставляет их пульсировать. Голос почти физически физически толкает меня в плечо, заставляя пошатнуться. Синие линии его галлюцинации пляшут перед глазами. — Ты снова всех убила, Джинкс! Как в тот раз с камнями. Помнишь камни? Помнишь Вандера? Помнишь, как из-за тебя он принял Мерцание? А теперь и второго папу — бац! — и нету! Какая же ты неудачница, ходячая катастрофа. Убиваешь всех, кого любишь. Это твой единственный настоящий талант, Па-у-дер.       — Заткнись, — хриплю, пытаюсь отмахнуться, только руки проходят сквозь.       Клаггор, с пустыми глазами и оскаленной улыбкой, садится на край стола, болтает ногами, будто мы просто чаи гоняем. Вторит Майло глухим, давящим смехом, от которого у меня вибрируют ребра.       — Убийца. — Его скрипуче-медный смех продавливается прямо сквозь барабанные перепонки, как сверло. — Убийца, убийца, убийца…       Красные, обжигающие петли тянутся от него, обвивают мою шею. Дёргаюсь, хочу вырваться, но они только затягиваются сильнее. Крики Майло и Клаггора бьют по вискам, давят на глаза, соленые слёзы попадают на губы…       — Замолчите все! Вы не настоящие! Он настоящий! Он был! Он… — кричу. Или это они кричат через мой рот? Я не знаю, но они не затыкаются. Они никогда не затыкаются.       Это я знаю точно — это единственное, в чём я уверена прямо сейчас, потому что всё остальное рассыпается, рассыпается у меня под ногами, пол уходит куда-то вниз, стены расплываются, а на обратной стороне глаз — нет, нет, только не это! — красно-угрожающим пульсирует труп папы на полу. И рядом с ним, весь в крови, — Вандер. И Клаггор. И Майло. И… Мир рушится по кусочкам: сначала цвет уходит из стен, потом из воздуха, затем из собственных рук, — а голоса в голове становятся громче, громче, громче, пока не превращаются в сплошной рёв.       Связанная Вай что-то говорит, и её слова долетают обрывками: Паудер… Все хорошо… С нами все хорошо… Я не слышу. Или слышу, но не воспринимаю: слова скользят по поверхности и не проникают внутрь, не складываются в смысл, они просто звук, просто шум поверх шума, поверх какофонии голосов. Как будто кто-то крутит ручку радио, а между станциями — только шипение.       А потом приходит третий — голос Вай, Вай в моей черепушке. Жёлто-зелёный, кислотный, как старые химикаты в канализации. Ее галлюцинация замирает в углу, скрестив руки, смотрит на меня сверху вниз, с тем же выражением, когда она ушла от меня.       — Паудер… Ты опять всё испортила? Я же говорила тебе. Я же предупреждала. Ты не готова. И теперь даже он мёртв, потому что ты не умеешь держать себя в руках, бомба с часовым механизмом, которая тикает, пока рядом кто-то не взорвётся. Поздравляю, Джинкс. Ты победила. Ты осталась одна. Как и должна была.       Её слова, как кислота, шипят на коже, оставляют невидимые красные следы.       Я не могу разобрать, кто именно сейчас разрывает мне барабанные перепонки изнутри: пощечиной бьющий наотмашь голос Вай, крушащий извилины тяжелыми железными наручниками, или скрежещущие обвинения Майло. Меня корежит так, что осколки воспоминаний собираются в уродливый калейдоскоп, в насмехающихся зубастых чудовищ из самых темных углов. Когда-то от них меня заслоняла Вай. Потом — папа. Сейчас я стою здесь одна.       Я не выдерживаю и кричу, срывая голос, падаю на колени рядом с креслом. Вай дергается на своих цепях, пытается к чему-то воззвать, но мне плевать, она для меня теперь чужая. Она — прошлое. А мое настоящее, мой отец, которого я выбрала сама, только что умер по моей вине. Он любил меня без условий, никогда не говорил: «Ты должна стараться лучше» и «Ты меня разочаровала». Любил — догадка пронзает кометой — не несмотря на, а благодаря моему безумию. Он любил меня саму. Вот скажет химбаронам что-нибудь по-деловому суховато, и только руки выдадут, коснувшись при этой моей косы, плеча, безумно бережно для человека, который умеет убивать.       Папа брал мои сломанные детали и не пытался починить, а строил вокруг них что-то новое, и я думала, что у нас ещё есть время, что я ещё успею…       «Ты никогда ничего не успеваешь. Ты всегда опаздываешь на секунду».       Что-то в моей груди изнутри ломается с хрустящим звуком. Так бывает, когда ломается механизм, детали-шестерёнки рассыпаются, и их уже не собрать. Хрусь-тяф-ц-ц-ц!       Взгляд мечется по комнате в поисках спасения. Сквозь мутную пелену слез мой взгляд цепляется за пульсирующий синий свет. Стол. Хекстековый самоцвет лежит на столе, искрами отзываясь в такт моему рваному пульсу. Папа держал его как козырную карту, как последний аргумент против сраного Пилтовера, как источник магии и силы…              Стоп, магии и силы…       Может, я утопающий, хватающийся за соломинку, но в голове мелькает безумная мысль. Я читала украденные у верхних заметки Хеймердингера и его учеников. Я видела, как хекстек искажает реальность. А что, если…       Бросаюсь к нему. Хватаю голыми руками. Кристалл обжигает ладони раскаленным углем, но я стискиваю его изо всех сил, вцепляюсь так, что белеют костяшки на моих тонких пальцах. Плевать. Вся моя боль, весь липкий, тошный ужас выплескивается в этот гребаный синий кристалл. И в темноте, которая когда-то чуть не поглотила Паудер, вижу его узкую руку, которую он протягивает мне. Я помню тот день. Он не читал мне нотаций, он не жалел меня, не обвинял, просто обнял и сказал, что теперь я — одна из них. Лучшее, что кто-либо когда-либо говорил мне.       Мне десять лет, и я тону.       Не в воде — в себе самой. Сижу в тёмном углу «Последней капли», обхватив колени руками, не плачу: слёз уже нет, они кончились три часа назад. Надо мной нависают трубы, и от их скрежета закладывает уши, а Майло уже тут: уже шепчет розово-ядовито, занозой под кожу, что я никому-никому-никому не нужна, что Вай нашла кого-то лучше, что Силко скоро поймёт, что взял не того ребёнка.

I tried to scream

But my head was underwater

They called me weak

Like I'm not just somebody's daughter

      Совсем рядом раздаются тихие шаги. Это Силко.       В своем дорогом камзоле он садится рядом прямо на грязный пол. Сначала не говорит ничего, а потом достаёт из одного кармана маленький металлический предмет и кладёт мне на ладонь. Из топорщащегося второго — игрушку в виде единорога. На ладони сияет крошечная блестящая шестерёнка, как если бы её только что начистили, в их дыре-то.       — Знаешь, что это? — спрашивает тихо.       Мотаю головой.       — Это первая деталь, она бесполезна сама по себе. Но именно с неё начинается механизм.       Пауза. Силко смотрит на меня прямо, без жалости, которую я так ненавижу.       — Ты — моя первая деталь. Без тебя ничего не будет работать.       И Майло замолкает. Первый раз за месяц.       Я помню, как задыхалась тогда, на этом же самом заводе, брошенная всеми, брошенная ей, Вай. Силко не смотрел на меня как на сломанную вещь. он вытащил меня с края пропасти, стер копоть с моего лица и дал мне имя. Дал мне меня. И я не могу позволить ему умереть. Я обязана его вернуть!       Я больше не позволю себе быть бомбой, которая разносит в пыль остатки моей семьи.       Хекстек-самоцвет обжигает, прошивает насквозь от кончиков пальцев до основания черепа, и синий свет просачивается между пальцами, и я чувствую, как хекстек читает меня — всю, целиком, со всей моей яростью, и горем, и «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста». Нечто большое и холодное заглядывает внутрь и видит там всё: панику, вину, имя, которое я больше не произношу вслух. Оно видит шестеренки, все мои шестеренки. И начинает их крутить в обратную сторону.       Реальность схлопывается с тошнотворным хрустом, рвется по швам. Цветные неоновые линии трепещут, пространство скручивается, как тугая пружина в моей бомбе. Ослепительная синяя вспышка бьет по сетчатке. Воздух трещит, идет мелкой рябью, пока время летит вспять. Я вижу, как капли крови взлетают вверх, будто красные нитки, исчезая в ткани жилета. Пули — цок-цок-цок — летят задом наперед, ныряя обратно в раскаленное дуло Пау-Пау медленно-медленно-быстро, выстрел играет в обратном порядке, всасывается. Мир сжимается до одной пульсирующей точки, пока не собирается обратно, как хлам в руках у меня, — той, кто умеет делать бомбы из ничего…       Вдох.       — Паудер, очнись! — Голос Вай бьет по ушам.       Я распахиваю глаза, глотая запах свежего пороха. Моргаю. Дыма нет. Силко сидит в двух шагах, целый, живой, невредимый и поднимает пистолет, целясь в Вай. А мой палец намертво прикипел к спусковому крючку пулемета.       — Стреляй! — вопит хор в мозгу. — Стреляй в него! Защити сестру! Нет, защити его! Убей их всех! Давай! Ты же безумная мелкая тварь, так разнеси их всех!       — Стреляй, — шипит Майло. — Защищайся. Она хочет тебя забрать. Она всегда хотела тебя сломать. Стреляй, стреляй, стреляй…       — Давай, Паудер, повтори! — медно-ржаво орёт Клаггор.       Я зажмуриваюсь до цветных кругов под веками. Легкие сводит судорогой. Я знаю, что будет, если я сейчас нажму на курок. Я только что видела папу мертвым, видела, как свет гаснет в его глазах из-за моего психоза, из-за моей ошибки. Помню его слова «Ты идеальна» — это ведь последнее, самое последнее, что он скажет мне, если я снова поддамся панике, если снова выстрелю. Вай орет, чтобы я вспомнила, кто я такая — какая-то слабая Паудер. Вай хочет, чтобы я снова стала испуганной плачущей девочкой, которая вечно бегает за одобрением к старшей сестренке. Она желает забрать Джинкс с собой и задушить ее, чтобы осталась только Паудер. Папа хочет, чтобы я завершила начатое и наконец прикончила свою сестру. Всего одно движение — и я защищу его. Убью Вай. Убью источник своих страданий.

If I knew it all then, would I do it again?

Would I do it again?

If they knew what they said would go straight to my head

What would they say instead?

      И в этой паузе, в этой крошечной трещине между «было» и «будет», пока голоса рвут меня на части, Вай кричит, а Силко держит пистолет, я понимаю кое-что. Я — не Паудер, не призрак из прошлого Вай. Паудер давно погибла вместе с Клаггором, Майло и Вандером, умерла среди дыма и синих камней, — твоих синих камней, Паудер, — оплакивать её поздно. Но я и не монстр из кошмаров Вай, не пустая лязгающая жестянка-марионетка, которая только разрушает. Если выстрелю в нее, точно превращусь в чудовище, которым меня теперь считает Вай. Я — что-то третье. Что-то, что папа разглядел во мне раньше, чем я сама. Он взял сломанную деталь и не пытался её починить, а он построил вокруг новый работающий механизм. Я — дочь своего отца. И если выпущу автоматную очередь сейчас, если поддамся этой панике, я предам единственного человека, который никогда от меня не отворачивался. Ту версию себя, которая существует только потому, что он однажды обнял меня посреди руин старого завода, а потом сел рядом на грязный пол.       Кто я? Паудер? Джинкс? Монстр? Или та, кого он создал? Он взял сломанную девочку и дал ей силу, сказал, мои демоны — это мое оружие. Выстрелив в любого из них, я снова все разрушу, не буду ни Паудер, ни Джинкс. Превращусь в пустоту, в которой не будет его голоса. А без его голоса… я потеряюсь навсегда.       Я выбираю его. Я выбираю нас.       И резко разжимаю онемевшие пальцы. Тяжелая пушка с оглушительным лязгом летит на пол.       — Джинкс? — Папа опускает пистолет, с волнением смотрит на меня.       И голоса взрываются все разом.       — Предательница. Трусиха. Слабачка. Паудер-Паудер-Паудер…       Я зажмуриваюсь. Ладони сами прижимаются к вискам, пальцы до боли, до белых пятен под сомкнутыми веками впиваются в синие косички. На сетчатке цветные линии, фиолетовые и красные, складывающиеся в насмехающиеся морды монстров из моих детских страшилок. Голоса бесятся, требуют крови, требуют развязки, царапают череп изнутри. Не различаю себя, себя не различаю, как когда взрываешь что-то слишком близко к себе и потом полчаса не слышишь ничего. Надо их заткнуть. Прямо сейчас, немедленно, иначе я уйду, и уже не вернусь, и…       Оседаю на пол, качаюсь из стороны в сторону и начинаю громко петь, срывая голос в хрип, старую заунскую колыбельную, которую папа напевал мне, когда монстры под кроватью становились слишком громкими. Вместо какофонии чужих приговоров я вдруг слышу в своей голове родной надрывный мотив, пробивающийся сквозь густую дегтярную тишину. Песня царапает горло:

I had a dream

I got everything I wanted

But when I wake up, I see

You with me

      Меня трясет. Вай замолкает, ошарашенно глядя на меня. Из глюков Майло затыкается первым, словно захлёбывается. Потом Клаггор — его смех осекается на полузвуке. Мелодия судорожно заполняет пространство. Я пою громче, перекрикивая Майло, перекрикивая свой собственный страх:

And you say, «As long as I'm here, no one can hurt you

Don't wanna lie here, but you can learn to

If I could change the way that you see yourself

You wouldn't wonder why you're here, they don't deserve you»       

      Голоса давятся ритмом. И вдруг рядом — шаги. Тихие, размеренные шаги. Совсем, как в детстве.       Я открываю глаза. Освободившийся от оставшихся веревок папа бросает пистолет и идет ко мне. Забив на Вай, на Пилтовер, на всё, опускается передо мной на колени, точно так же, как в моем воспоминании, — правда, костюм уже далеко не так безупречен, — и обнимает. Его руки крепко обхватывают меня, отчаянно прижимая к себе. Я чувствую, как его щека трется о мою макушку. Рецепторы щекочет запах сигар, машинного масла и остатков терпкого парфюма. Сердце — тук-тук-тук ровно бьётся через ткань, оно живое, живое, живое! И он живой. Это не голос Майло и не синяя спираль хекстека — это настоящее сердцебиение под ладонью.       — Пока я рядом, никто не сделает тебе больно, — хрипло, удивительно мягко подхватывает он последние строчки куплета, а его грубые пальцы зарываются в мои синие косы. — Если бы я мог повлиять на то, какой ты видишь себя, ты бы не спрашивала себя о том, зачем ты здесь. Они тебя не заслуживают.       Я вцепляюсь в его жилет, задыхаясь от слез, но это слезы облегчения. Мы живы. Камень на столе будто подмигивает. Мы сломали судьбу. Я поднимаю голову и бросаю последний взгляд на застывшую на своем месте Вай и лежащую без сознания рядом Кейтлин. В глазах больше нет надежды спасти «Паудер», там сияет шок и внезапно — горькое осознание: монстр, которого она так боялась, прямо сейчас плачет на плече у другого чудовища, и они оба самые человечные существа в этой проклятой комнате. Вай молчит. Слёзы блестят у неё на щеках, но она не кричит и не требует. До нее словно… дошло. Она наконец поняла: я нашла свое место, своего человека и свою семью, а меня она потеряла еще много лет назад. И в этом понимании блестит крохотная искра прощения, которую я, быть может, когда-нибудь приму.       Обменявшись парой взглядов с Вай, отворачиваюсь. Мне плевать на последствия. У меня уже есть всё, что нужно. И прямо сейчас оно крепко держит меня в своих объятиях. Я поднимаюсь, вытирая слезы, обращаясь к Вай:       — Паудер больше нет, есть только Джинкс. Я думала, ты сможешь любить меня, как раньше, несмотря на то, что я другая. Но мы обе изменились. И я ухожу со своим отцом.       — Так что валите подобру-поздорову наверх к пилтошкам и не приближайтесь больше к отныне независимому Зауну, — угроза в голосе ощущается явственнее, чем когда-либо. — Развяжете друг друга сами.       Мы уходим вместе.       Меня не торопят, просто придерживает за плечо, чуть-чуть, почти незаметно, будто удостоверяясь, что я рядом. Так же, как я держусь за его локоть. Мы не оглядываемся. Я знаю, что Вай смотрит нам вслед, и ничего не ощущаю, кроме окрыляющей свободы, облегчения и тепла в груди, где раньше зрел ледяной осколок. На улице ночной воздух Зауна пахнет смогом и сыростью — дом, милый дом. Несмотря на все пережитое, как это можно было променять на Пилтовер и смазливую девушку-миротворца?       — Мы построим независимый Заун вместе, моя маленькая искра. А Пилтоверу еще покажем, помнишь?       Конечно, я помню.       — Мы им покажем, мы им всем покажем, — с улыбкой повторяю я.       Где-то далеко играет радио с той самой старой колыбельной. Я слушаю, и на этот раз голоса в голове молчат.