Очень плохой день

      У Эрвина бывают плохие дни. Дни, когда он запирается в своем кабинете и сидит за бумагами, строчит письма управляющей верхушке, богатой знати. Отсылает свидетельства о смерти одно за другим, отвечает на гневные письма. И кажется, он никогда больше не выйдет на свет, так и сгинув под горой бумаг и стратегическими картами, превратившись в призрака и вечно бродя по углам командорского кабинета.       У Эрвина бывают очень плохие дни, когда он уже в ночи приходит к Леви в комнату и без слов забирается в кровать. Едва дышит, почти не двигается, свернувшись в его руках. За мгновение до того, как испугаться, Леви проверяет — живой. Эрвин не спит. Лежит всю ночь рядом и позволяет гладить себя по голове. Позволяет делать что угодно, в полголоса отвечает на вопросы. В такие дни у него не стоит, сколько бы они ни лежали в постели нагишом. Иногда он остается в кровати весь следующий день. Его желудок жалобно урчит, но Эрвина выворачивает от любой еды. Его преследуют голоса погибших солдат. Он — причина смерти сотни людей. И в будущем — еще больше.       В такие дни Леви придумывает какое-нибудь правдоподобное оправдание для отсутствия командора и при необходимости отсылает письма, подделывая почерк. Он заставляет Эрвина выпить миску супового бульона, иногда удается договориться на тарелку каши. На следующий день он просыпается от того, что Эрвин целует его в лоб — шепчет «доброе утро» и беззвучно покидает комнату, возвращаясь в четыре стены уже заждавшегося кабинета.       Но иногда — очень редко — у Эрвина бывают дни, когда он сам становится и сатаной, и бедствием, и у каждого, кого приглашают на порог командорского кабинета, трясутся коленки.       В такие дни, обычно, все идет наперекосяк с самого утра.       Солдаты устраивают балаган в столовой. Офицеры не понимают приказов и ведут себя как безмозглые овцы. Спонсоры присылают абсолютно бессмысленные письма и урезают бюджет Разведки в половину. И даже лошади — подхватывают аллергию на какие-то редкие травинки в новой партии сена.       Эрвин сидит в кресле, прямой спиной к широкому окну, и его фигура источает физически заметную зловещую ауру. Его голос звучит лишь немного холоднее привычного. Он никогда не изменяет своему воспитанию. Он не кричит. Но что-то в его взгляде заставляет бояться его — по-настоящему. В такие дни Ханджи запирается в лаборатории и объявляет «важные испытания, не мешать!». В такие дни в коридорах казарм царит зловещая тишина.       Эрвин редко выходит из себя — Леви может пересчитать эти дни по пальцам одной руки.       На собрании, на котором командор объявляет введение новой системы тренировок, Леви улавливает изменившуюся атмосферу с первой секунды. Ханджи, которую все-таки вытащили из лаборатории, тяжело сглатывает и едва не трясущимся голосом предоставляет отчет о последних разработках. Все старательно отводят взгляд — даже Майк хмуро уперся взглядом куда-то в половицу посередине кабинета. Тогда Леви поворачивает голову — и едва не прикусывает собственный язык.       Эрвин слушает доклад Ханджи с внимательным выражением лица, в котором угадывается затаенное раздражение. Смотрит остро, словно взглядом препарирует каждого в комнате. Отделяет мышцу от мышцы — срезает связки своим взглядом-скальпелем. Выкручивает суставы. Когда Эрвин замечает Леви и смотрит в ответ, кажется, воздух в комнате мгновенно раскаляется. Леви стискивает челюсти и невольно подбирается, словно готовясь к драке. От этого взгляда хочется спрятаться. Или подняться и вдарить в челюсть. В выборе «бей или беги» у него всегда побеждает первое.       — У вас есть вопросы, капитан Леви?       Голос — снежная пустыня. Ледник. Со всех сторон дует морозный ветер, каждая снежинка оставляет кровоточащий след. Заставляет задуматься, что случилось на этот раз.       Взрыв в лаборатории, устроивший пожар?       Или драка кадетов на плацу?       Или сезон дождя, из-за которого все дороги развезло, и обоз с провизией опаздывает уже на несколько дней?       А, может, причина кроется в горе свежих писем на рабочем столе?       Что сказать, у Разведкорпуса сейчас не лучшие времена.       Леви в ответ хмурится и складывает руки на груди.       — Вопросов нет.       — Хорошо. Тогда останьтесь после собрания. Есть пункт, который я хотел бы обсудить лично.       — Понятно.       На мгновение кажется, что в этой пустыне за стеной непроглядной вьюги показывается кроваво красное пламя — но оно тут же прячется, и Леви спрашивает себя, не показалось ли ему?       Взгляд Эрвина скользит холодным клинком по его скуле, шее, и начинает казаться, что Леви действительно сходит с ума.       Он не собирается лезть Эрвину в голову и разбираться, что вывело его из себя. Тот может откусить руку, которая собиралась его погладить. В этой голове полно демонов, встреча с которыми будет не самым приятным событием.       Как только посторонние выходят из кабинета, он хмурится еще сильнее и скрючивается на стуле, напрягая ноги — готовясь к муштре, причины которой не может понять. Или к побегу. В крайнем случае.       Эрвин тяжело вздыхает и поднимается с места, скрипя ножками стула. Он подходит ближе, и его горячая ладонь ложится Леви на плечо, и от этого по спине бежит стадо мурашек. Эрвин наклоняется, и Леви понимает, что задерживает дыхание. Его сердце, между тем, колотится как сумасшедшее.       С каких пор он ведет себя так?       Эрвин давит на его плечо и тихо произносит:       — Ты придешь сегодня в мою комнату?       Его голос тихий и все еще холодный как лед, но Леви улавливает в нем знакомые ноты. Он не может точно сказать, что это, но от одной фразы кровь в его венах вскипает и начинает шуметь в ушах.       — Не знаю. А надо?       Отвечает напряженно. И недовольно. Злясь на Эрвина, подающего смешанные сигналы. Злясь на себя, что поддается.       — Приходи, — подтверждает, чуть смягчив голос. — И подготовься как следует.       — Понятно, — поджимает губы и вдруг вскидывает подбородок, смотря прямо в глаза.       — Это все?       — Да, — Эрвин выдерживает его взгляд, не меняясь в лице. — Можешь идти.       Он сжимает плечо еще раз и отходит назад, отступает, освобождает от давящей ауры. Леви поднимается места и в несколько шагов покидает кабинет, не утруждая себя отдать честь, как предписывает устав. Он чеканит шаг вдоль коридора, спускается на этаж ниже и вдруг застывает где-то на пролете, до боли сжав кулаки. Дышит часто, тяжело.       Кажется, тот кровавый огонь, который он разглядел в чужом взгляде, был животным, безумным желанием — направленным на него. Кажется, он возбудился от одного этого взгляда.       Поздно вечером он приходит в комнату Эрвина, но та оказывается заперта. Развернувшись на каблуках, Леви берет курс на рабочий кабинет и не ошибается.       В полумраке двух свечей Эрвин продолжает читать бумаги.       — Угадай, что я нахожу, придя в твою комнату по твоей же просьбе? — вещает недовольно. — Запертую дверь. Как гостеприимно.       Эрвин поднимает на него взгляд из-под бровей — и Леви осекается.       — Ты прав. Боюсь, работы оказалось больше, чем я предполагал.       Эрвин говорит спокойно. Но смотрит так, будто хочет сожрать его — прямо тут, со всеми потрохами. Как чертов титан или даже хуже. В конце концов, он оставит Леви в живых. Но то, что он заставляет просчитывать в голове собственные шаги — начинает порядком надоедать.       — Подойди сюда.       Эрвин откладывает бумаги и поворачивается боком, приглашая пройти за стол с его стороны. Леви хмурится и ступает вглубь кабинета. Он ведет себя, будто гипнотизирует ядовитую змею. Никаких слов. Никаких лишних движений. Шагает навстречу плавно и бесшумно. Пытается угадать правила игры. В глазах напротив лишь чернота, отражающаяся в полоске ночного неба в окне между шторами.       Он останавливается у края стола, не подходя ближе, оставляя расстояние для побега или для вытянутой руки. Эрвин касается его бедра почти невесомо и тянет на себя. Прижимается щекой к его животу, горячо дышит в тонкую ткань рубашки. Леви надеется, что он не услышит, как загнанно бьется его сердце.       — Ты пахнешь мылом. Сразу после ванной?       — Да.       — Молодец.       Эрвин ведет носом по белой рубашке прямо меж ребер. Что-то там придумывает в этой черепной коробке с запертыми в ней демонами. И если он змея, то Леви сейчас — кажется, всего лишь серая мышь.       Он выбирает молчание. Пытается сам понять, что-то просчитать, надеясь методом перебора найти нужный ключик к чужому безумию. Но это оказывается сложнее обычного.       — Ты сам не свой, — замечает тихо.       Эрвин задирает голову и смотрит снизу вверх. Смотрит темно-темно. Жадно. Жарко. Кажется, не слышит ничего — только собственных демонов.       — Ты хорошо подготовился?       — Нормально.       Эти слова как красная тряпка для быка. Эрвин поднимается со стула и теснит Леви к книжному шкафу. Прижимает к полкам, давит собственным весом, душит жаром широких ладоней, нагло разводящих бедра. Полки впиваются в спину, но Леви лишь пыхтит сквозь зубы и решает подождать. Узнать, что будет дальше. За этим Эрвином, ведущим себя как голодный зверь, интересно наблюдать. Отчасти он начинает понимать Ханджи, которой так нравится изучать титанов. Они действуют по каким-то своим законам, непредсказуемые, но закономерные. Конечно, Эрвин не похож на них. Леви в принципе не знает никого, кто был бы на Эрвина похож.       Справедливости ради, до этого дня он даже не думал, что и сам Эрвин умеет так целоваться.       Нагло, грубо. Бесцеремонно впиваться в его губы и пересчитывать языком верхний ряд чужих зубов.       Так, будто поцелуй — это орудие убийства. Как пытка. Как форма насилия. Как акт подчинения.       Леви задыхается в чужие губы, кажется, впервые в жизни настолько сбитый с толку. Эрвин удерживает его челюсть одной рукой, лезет языком куда-то в глотку, кусает губы. Леви чувствует, как по подбородку стекает слюна, и брезгливо морщится. Между тем, второй рукой Эрвин пытается разобраться с ремнем на его брюках. Едва не отрывает пуговицу, без слов сдергивает брюки, и Леви невольно вздрагивает от неожиданности.       — Давай аккуратнее, — хрипит приказом в горячие губы, но его игнорируют.       Он не видит — чувствует, как Эрвин стягивает собственные форменные брюки, и горячий влажный член скользит меж бедер, задевает яйца, трется о сухую кожу, оставляя следы эякулянта. Леви вжимается позвонками в книжные корешки и скребет короткими ногтями по плечу, стаскивая с Эрвина жакет. У него самого стоит так сильно, что кружится голова.       Сердце бьется где-то в глотке, но это беспокоит не так сильно, как Эрвин, вгрызающийся в его шею зубами. Яркая вспышка проходит через чело и замирает в паху. Он надеется, что ему, по крайней мере, не пустили кровь.       Леви хрипит «сука». Леви стискивает челюсти и не знает, что делать.       Тело принимает грубые касания без малейших возражений — гнется в мозолистых ладонях и едва не течет, пачкая полы белой рубашки.       Разум, в то же время, начинает понимать, что этот Эрвин — возбужденный, отчаянный, яростный — вообще-то, очень похож на злого Эрвина.       На раздраженного Эрвина. На Эрвина, который пытается найти выход своим эмоциям. На Эрвина, чьи мысли сейчас совсем не здесь, и трахает он Леви не потому, что хочет его трахнуть в самом прямом и бесхитростном смысле этого слова, а потому, что ему нужно на что-то воздействовать. Сжать зубами до крови. Оставить синяки. Вбить покорность и порядок в кого-нибудь, чтобы погасить свой ад.       Эрвин сжимает его запястья до боли. Давит к полкам, оставляя все меньше кислорода. Леви брыкается и уворачивается от поцелуя. Леви говорит «блять, больно, Эрвин, ручищи свои расслабь». Эрвин лишь напирает сильнее и задирает его бедро, сжимая под коленом, заставляя открыться.       Леви впивается пальцами в его плечо, чтобы не упасть, и когда горячая головка члена прижимается к анусу — без предупреждения, без смазки, — его терпение заканчивается.       Эрвин получает точный удар по челюсти. Вторым — прямо под ребра — отправляется на пол на середину комнаты. Он кашляет, глухо стонет и прежде, чем успевает подняться, Леви уже садится на его бедра и сжимает боевым захватом, удерживая на месте.       Леви наклоняется и берет Эрвина за подбородок, специально надавливая пальцами на место удара — мужчина скрипит зубами от боли и мрачно смотрит из-под бровей. На Леви остается одна рубашка, едва прикрывающая промежность, но это его нисколько не смущает.       Он стискивает чужой подбородок, встряхивает разок и заставляет посмотреть на него снова.       — Как я понял, у тебя сегодня не лучшее настроение, — чеканит ледяным тоном. — Но какого черта ты решил, что можешь вымещать свою злость на мне, а, командор?       Эрвин под ним загнанно дышит и молчит, бегая взглядом по лицу. Затем прикрывает глаза и глубоко вдыхает, и в комнате становится слышно их тяжелое дыхание. Когда он вновь смотрит на Леви, его взгляд обретает большую осмысленность. Наверное, хороший удар все-таки вправил ему мозги.       — Прости, — проговаривает сквозь зубы, морщась от боли. — Ты прав.       Он переводит дыхание и, стоит Леви отпустить его подбородок, откидывает голову назад, прижимаясь затылком к полу. Прячет лицо в изгибе плеча.       Проходит несколько секунд, прежде чем он говорит вновь.       — Я веду себя как придурок.       — Ты всегда ведешь себя как придурок, — едко вторит Леви. — Я, конечно, польщен, что ты выбрал меня, чтобы снять стресс. Но если не хочешь остаться без зубов, тебе лучше перестать вести себя как кобель в гон. Прямо сейчас.       — Я понял. Я потерял контроль. Сегодня все… — он замолкает и проводит языком по разбитой губе, — все идет не так.       — И ты решил меня трахнуть, чтобы это исправить?       — Леви.       — Слушаю.       — Это было подло по отношению к тебе. Я виноват.       Леви хмурится и оглядывает Эрвина — разом растерявшего весь запал и браваду. Ерзает тазом, наконец позволяет себе расслабить колени и опуститься чуть ниже — и чей-то возбужденный, каменный член скользит по ягодице. На лице сам собой вырастает хищный оскал.       — Ты извращенец, Смит. Я врезал тебе по ребрам, а у тебя встал еще сильнее.       Эрвин как-то задушено стонет в локоть, и его побежденный вид вновь разжигает в животе уголек возбуждения.       — Может, тебе стоит избить меня изо всех сил, чтобы я пришел в себя.       На секунду Леви действительно рассматривает эту возможность. Иногда ему очень хочется врезать Эрвину — но только за дело и не слишком сильно, чтобы ненароком не сломать то, что не надо. Но бить Эрвина, который выглядит так жалко и потерянно — который валяется на полу и просит себя избить, считая, что заслужил наказание за собственную злость — это поднимает в глотке неподдельную тошноту.       — Черта с два. Ты жалок. Я не бью лузеров, которые валяются в собственных слюнях и боятся посмотреть мне в глаза.       Косвенный приказ. И наконец — Эрвин его слышит.       Он медленно вздыхает и убирает руку с лица.       Возможно, он действительно понял, что перешел какую-то черту, но дикое желание никуда не делось. Только теперь, когда Эрвин голодно смотрит снизу вверх — вслушивается в каждое слово и не решается прикоснуться вновь, — теперь Леви готов продолжить игру.       Он опускает ладонь на чужое солнечное сплетение, проводит по смятым полам рубашки и двигает бедрами, вполне однозначно имитируя толчки.       Эрвин бывает не в духе, и от его звания сложно избавиться даже за стенами спальни. Оно липнет к плечам, не дает ему вдохнуть полной грудью и ядовито шепчет «нельзя терять контроль, нельзя, никак нельзя». Его упрямая, баранья натура бывает крайне раздражающей, но для Леви он делает какое-то перманентное исключение. Для Леви он не приказывает — предлагает. Просит. В нем много настойчивости, но мало жестокости — особенно физической.       Для Леви насилие стало ответом на многие вопросы. Физический контакт — неприятная необходимость в виде кулака, ломающего кому-то ключицу. Но когда дело касается Эрвина — возможность проявить доверие.       — Ты можешь меня трахнуть, — снисходительно объясняет Леви, — но только если хочешь именно этого.       Ведет ладонью выше, по горячей, широкой груди, и жмет в место, куда пришелся второй удар.       — Я не твоя игрушка для снятия стресса. И не шлюха. И пока я в твоей постели — ты будешь думать обо мне, — серьезный голос, превосходство во взгляде. — И если тебе вздумается трахать меня как бешеная псина, тебе лучше сначала спросить разрешения. Иначе кости переломаю. Уяснил?       — Да.       Эрвин молчит мгновение, потом осторожно опускает ладони на его бедра и ведет выше. Леви едва не сгибается пополам, когда мозолистые пальцы дотрагиваются до члена — он сам игнорировал собственное возбуждение слишком долго. Прикусывает изнутри щеку, выгибается в пояснице. Эрвин ласкает его лениво и откровенно дразня.       — Леви.       — Чего еще?       — Я могу взять тебя как бешеная псина прямо сейчас?       Леви переводит дух и кидает мутный взгляд, оглядывая Эрвина. Мольба во взгляде, растрепанные волосы и наглые руки, которые с усилием проводят по его члену, зажимая головку в жаре ладони.       — Думаешь, я тебе позволю?       — Пожалуйста.       Эрвин, как воспитанный мальчик, отлично умеет просить, давить на жалость и добиваться желаемого легкими путями.       Леви замолкает и смеривает его оценивающим взглядом, решая, как поступить. С одной стороны он чувствует ответственность — потребность помочь Эрвину расставить всех чертей по местам в его голове, и если для этого необходимо позволить растерзать себя на этом полу — он готов это сделать. В нем всегда была эта жертвенность. Особенно сейчас — особенно по отношению к Эрвину.       Ведь когда Леви говорит «трахать как бешеная псина», он имеет ввиду что-то весьма определенное. Это синяки — много синяков. Возможно, несколько ушибов. Это кровавые укусы — кровь, слюна, пот и смазка. Это грубые движения, почти разрывая. Не для удовольствия. И не для разрядки. Леви читает это по взгляду — его просят о том, что выходит за рамки их обычных ночных безумств. Эрвин, явно, не в себе.       И здесь Леви проводит черту.       Хоть он уверен, что сможет выдержать этот раунд, позволить обращаться с собой подобным образом идет вразрез с его натурой. С его инстинктами, закаленными жизнью в подземном городе и висящими на руках кандалами, которые никогда не получится снять — но которые, тем не менее, помогают ему выживать.       Там, куда не попадает солнечный свет, люди живут совсем иначе. Там намного меньше социальных норм, регулирующих поведение. Всем правит один закон — сильный победит. Сильный выживет. Сильный никогда не показывает слабость и уж конечно не позволяет обращаться с собой, как с мусором. Там, в подземном городе, больше похожем на большой крысиный лабиринт, Леви ломал пальцы за любые кривые взгляды. Выбивал зубы за слова, которые ему не нравились. Возможно, иногда он бы предпочел этого не делать, но позволить одному проявить неуважение, значит потерять статус «сильного» в глазах у всех. Значит, его перестанут бояться. Значит, люди решат, что каждый желающий может попытаться прирезать его в подворотне.       Леви ненавидит грязные дома — и пыльные полки, посуду со следами чих-то рук и грязные ладони, которыми пытаются к нему прикоснуться. Он придирчивый. Чистоплюй, каких поискать. Но он может быть на удивление гибким, когда дело касается насилия.       Потому что грубость — полезный инструмент. Он знает не понаслышке.       В конце концов, он, может, и готов в любой момент отдать свою жизнь, если Эрвин прикажет. Но также в нем много гордости, которая вынуждает им сталкиваться лбами снова и снова.       Леви решает использовать свое положение, чтобы разрешить это недопонимание раз и навсегда.       Он прижимает ладонь к чужой груди и давит, давит до тех пор, пока не чувствует, что его рука крепко удерживает Эрвина на месте, прижатым лопатками к полу. Тот сжимает ладонь на его бедре и хмурится.       — Только посмотрите, бедному маленькому Эрвину не дают поиграть с любимой игрушкой, — тянет противным голосом. — Эти глупые людишки разозлил тебя? Тебе нужно выпустить пар?       — Леви, — Эрвин предостерегающе зовет его по имени и качает головой. — Прекрати говорить ерунду.       — Что-то не так? — голос становится громче, приобретая ядовитые ноты. — Я лишь пытаюсь разговаривать так, чтобы ты меня понял. Сейчас я вижу перед собой только слюнявого ребенка, Эрвин.       — Я не ребенок. И я понял, что ты пытаешься мне объяснить. Если собрался издеваться, лучше отпусти.       — Я обязательно воспользуюсь этой возможностью. Если ты еще не заметил, ты уже потерял право голоса.       Справа на полу валяются брюки — Леви тянется к ним и выдергивает ремень.       — Что ты задумал?       Вместо ответа он ловко перекидывает одну ногу, полностью слезая с чужих бедер, и грубо толкает Эрвина на бок. Стискивает его запястья за спиной и перевязывает ремнем, закрутив прочный узел. Эрвин недовольно пыхтит, но позволяет.       — Мне неудобно.       — Поделом.       Леви переворачивает его обратно и вновь седлает крепкие бедра, поправив волосы, упавшие на лицо. Он не смотрит на Эрвина, когда поднимается и направляет его член себе между ягодиц. Размазывает смазку с головки, почти морщится от брезгливости. Почти стонет от нетерпения. Он опускается медленно и осторожно — дышит глубоко, жмурится, а внизу все равно все горит, тянет. Распирает изнутри. Длинная, бесконечная минута.       Пауза. Громкий вдох. Леви опускает голову к плечу и смотрит, как его бедра вплотную прижимаются к чужому тазу, кожа к коже.       Он знает, что его не должно так трясти. Он знает, что это всего лишь секс. И член у Эрвина, хоть и толстый, но все же самый нормальный — человеческий. В этом обмене слюнями нет ни особой необходимости, ни эстетики.       Он знает, что ему так хорошо прижиматься к чужой горячей коже, потому что это не незнакомец, а один определенный мужик под метр девяносто. Он знает, что стоит каменно у него от одного стона, потому что этот голос — знакомый и почти родной.       Леви знает, что пьянеет без вина, расстегивая пуговицу за пуговицей на чужой рубашке, потому что это не просто секс — и никогда им не было. Он знает, что между ними есть чувства. А еще, что все чертовски сложно, учитывая род их деятельности.       А еще — когда они остаются только вдвоем за закрытыми дверьми и снимают одежду, все становится просто.       Эрвин молчит. Пыхтит под ним разъяренным быком, выгибается, дышит громко носом. Едва слышно ругается, стоит начать движение. Леви жмет ему в грудную клетку, удерживает на месте, объезжая ретивого коня.       Тише, мальчишка.       Смотри, что я делаю.       По телу разливается горячечный жар, волна кипятка вместо крови. Напрягаются бедра. Леви скользит вверх и снова вниз — до упора. Берет медленный, неторопливый темп.       В конце концов, это у него тут садистские наклонности.       Эрвин скрипит зубами и откидывает голову назад, бьется затылком об пол. Вздыхает — раз, два. Не выдерживает, вскидывает бедра, гнется в пояснице, сбивает с ритма. Леви недовольно рычит и нагибается, хватая того за волосы на макушке.       — Не так.       Замирает, сжимает бедрами чужой таз, удерживая на месте. Он научился отлично держаться в седле за эти пару лет. И без седла — тоже.       Секунда бездействия. Выжидает, копит чужое напряжение, считывает недовольство с потрескавшихся губ. Но не целует.       Эрвин под ним едва заметно дрожит и глухо, почти беззвучно стонет от каждого толчка.       Наконец, Леви отпускает руку и выпрямляется. Поднимает бедра — снова в неспешный ритм. Расслабить мышцы. Опуститься на выдохе. Крепкий член скользит внутри с таким знакомым, правильным напором, что по спине бегут мурашки.       Теперь, когда Эрвин перестает брыкаться, Леви позволяет себе чуть-чуть увеличить темп. В ответ растерянно стонут. Эрвин взлохмаченный, разгоряченный, раскрасневшийся. Смотрит то ли зло, то ли слишком возбужденно. От него пахнет чернилами, бумагами и потом. Леви удерживает зрительный контакт и седлает его с показательным равнодушием.       Ему почти верят.       Колени начинают болеть, стертые об пол, но это ничего — по сравнению с усилием, с которым он вновь и вновь насаживается по самые яйца. Если кому-то и легко принимать что-то подобного размера, то Леви искренне завидует этим людям. Обычно он не любит ждать — через дискомфорт продирается мужественно и молча стиснув зубы. Разводит колени шире и подпускает Эрвина ближе — подпускает к себе, каждый раз заново учится принимать его тягучие, тяжелые толчки с выворачивающим чувством, будто вот-вот сойдет с ума.       Сейчас, вспомнив об этом так некстати, Леви чувствует себя заведомо проигравшим. Почти сдается: а, может, бросить все и развязать Эрвина?       Тот, словно прочитав мысли, дергается и подается бедрами, вгоняя член глубже, сбивая с ритма. Леви рычит неожиданно громко и сжимает его таз едва ли не до синяков, заставляя замереть. Эрвин тут же прикрывает глаза, измотанный собственным нетерпением.       — Леви, — зовет он.       В этот самый момент Эрвин сдается и смотрит на него жалобно, отчаянно. Поднимает белый флаг. Трется лопатками о деревянный пол и тяжело сглатывает. По его груди, едва прикрытой рубашкой, скатывается капелька пота.       — Леви.       Шепчет так, будто читает молитву. Будто кается в самых страшных грехах. Просит посмотреть на него. Просит помилования. Или быстрой казни.       — Чего тебе?       Эрвин облизывает пересохшие губы и вымученно тянет:       — Прости меня.       Леви убирает со лба налипшие пряди и вновь опускается на член. Его бьет мелкая дрожь. Он протягивает руку и ласково — возможно, слишком ласково — ведет ладонью по горячей щеке. Эрвин ластится к его руке и смотрит — одним взглядом молит о пощаде.       Леви не может сдержать улыбку, кривящую губы.       — Если ты готов быть хорошим любовником, то можешь двигаться.       И тогда Эрвин напрягает живот и осторожно ведет бедрами, встречая движение его таза. Входит неспешно, плавно — удивительно плавно для его состояния. Затем замирает на несколько секунд, вжавшись в горячее нутро всей длиной. С его губ срывается тихий стон. Леви упирается ладонями в пол по обеим сторонам от его плеч и в том же ритме движется сам — вверх и вниз. Эрвин хмурится, смотрит разбито, абсолютно потерянно. Выжидает мгновение и вновь толкается, скользя меж горячих стенок.       У Леви по рукам бегут мурашки. Он успевает почувствовать каждый сантиметр, каждое движение напряженных бедер. Успевает проследить реакцию собственного тела, выгибающегося на члене Эрвина так, как не подобает ни одному мужчине. Он смирился с тем, что в его жизни нет ничего нормального. Ему ничего и не нужно.       Леви переводит дыхание и старается выровнять голос:       — Теперь понял, как надо?       Эрвин встречает его на полпути — подхватывает ритм, изгибается над полом. Его пресс заметно напрягается — Леви с нажимом проводит по нему ладонью. Теперь, наконец, они движутся в одном ритме. Теперь Эрвин слышит его. Наблюдает за его реакцией. Следит за движениями бедер. Едва не считает вслух, как тренировке — раз, два. Леви криво усмехается, но больше в этом выражении нет яда.       Эрвин, наконец-то, смотрит только на него. В его голубых глазах, потемневших от возбуждения, отражается только Леви.       — Я понял.       — Тогда будь послушным мальчиком и дальше.       Леви тихо хрипит. Между ягодиц хлюпает смазка, а по внутренней стороне бедра стекает капля пота. Он липкий и грязный. Сейчас — это допустимо.       — Ты развяжешь меня?       — А я могу тебе доверять?       — Можешь.       Эрвин упрямо ловит его взгляд. Даже в таком положении его слова звучат почти как приказ. Но Леви знает — на самом деле это мольба.       — Хорошо.       Эрвин подрывается вперед в ту же секунду. Его запястья красные от ремня, но больше не связаны. Он садится на полу и скользит горячими ладонями по животу, груди, ласкает болезненно стоящий член. Леви беззвучно усмехается и гнется под этими прикосновениями, считая: один-один.       Как давно он развязал ремень? Как давно он лежал вот так послушно, хотя мог повалить Леви на пол и взять, как собирался вначале? Как давно?       У командующего всегда припрятана пара тузов в рукаве. Чаще всего его туз — сам Леви, но сегодня он превосходит самого себя.       — Неплохо. Для того, кто сутками сидит в кабинете.       — Ты выбрал не тот узел, — шепчет Эрвин, вжимаясь губами в его щеку. — Если бы ты сделал это всерьез, я бы не смог развязать его.       — Допустим.       Эрвин прижимает его к своей груди, поднимает за талию, насаживает на член, притираясь животом. Держит темп. Трется губами об угол челюсти, целует вспотевшую кожу. Леви прикрывает глаза и хмурится, чувствуя, как кружится голова. Из него медленно, но уверенно выбивают весь воздух. Ему горячо. Глубоко. Тесно. Эрвин придерживает его за талию, стискивает бедра едва не до синяков.       У Эрвина щеки, шея и грудь красные от прилившей крови. Волосы влажные от пота у висков. Леви думает, что впервые видит его таким — в шаге от безумия. Каким-то растерянным, чувствительным.       Эрвин прижимается губами к шее, ведет куда-то выше, за ухо. Мышцы на его руках напряжены — Леви чувствует их под ладонью и проводит с усилием, словно пытается подсчитать.       Вдох. Выдох. Он сходит с ума.       — Так хорошо? — спрашивает Эрвин.       Леви сжимает его волосы на затылке и надеется, что мурашки на его собственных руках останутся незамеченными.       — Да. Вот так, — он выдерживает несколько толчков и сдается.       Наклоняется, цепляет зубами ушную раковину. Хрипло командует:       — А теперь сильнее.       В секунду, когда Эрвин подхватывает его под ягодицы, Леви знает, что игры закончились. Его укладывают на пол, задирают колени к самым плечам — Эрвин входит без заминки, качает бедрами на пробу. Леви стискивает челюсти и издает какой-то тихий, задушенный звук.       Его прибивают к полу как бабочку булавкой. Ни вдохнуть — ни выдохнуть. Воздух замирает в глотке вместе с чужим именем на языке. Что-то внутри выкручивается, ломается с каждым толчком — и вместе с тем лишь становится больше, будто надвигается снежная лавина. Чужое безумие будит в нем самом чудовище, о котором он и знать не знал — или предпочел забыть. Леви рычит и хватает Эрвина за шею, притягивая к себе, карябая кожу едва не до крови. Эрвин дышит ему в губы — выдыхает с толчком, шумно.       Леви касается чужих губ всего на мгновение.       — Сильнее, — приказом. Заклинанием.       Бедра дрожат от напряжения. Эрвин жмется лицом в изгиб плеча, и Леви удерживает его на месте, вцепившись в короткие светлые волосы на затылке.       — Леви, — он уже близко.       — Сильнее.       — Леви.       Леви сжимает чужие бедра в железные тиски и хрипит–стонет, содрогаясь на толчках. Его гнет над полом идеальной дугой, и он жмурится, хватая ртом воздух. Эрвин вгоняет член с силой, входит по самые яйца, впечатывается тазовыми косточками в бедра. Сбивается с ритма. Что-то говорит. Чертыхается. Леви разбрасывает по полу, ломает кости, так, что не собрать, не склеить. Он кончает, испачкав собственную рубашку, и повторяет как в бреду, выталкивая из легких последний воздух:       — Сильнее, Эрвин.       Чувствует, как дёргается внутри чужой член — как толкается глубже и глубже, пульсирует, давит на нежные стенки и изливается горячим семенем. Эрвин сжимает его бедра до боли и мычит куда-то в плечо, вздрагивая всем телом.       Они замирают в этой неудобной, странной позе на несколько минут. В душном воздухе комнаты раздается их громкое дыхание. Леви уверен, что слышит, как у Эрвина бьется сердце. Тот осторожно отпускает его ноги и медленно укладывает на пол — Леви болезненно морщится и ведет плечами, притираясь саднящими лопатками к полу — даже сквозь рубашку. Эрвин ловит его взгляд.       — Ты в порядке?       — Конечно.       Он протягивает руку и касается уголка челюсти, куда ударил в самом начале. В свете свечей особо не видно — лишь бы не было синяка.       Его руки касаются горячей ладонью и переплетают пальцы — Леви отворачивается, чувствуя, что это уже слишком. Дыхание не хочет выравниваться.       Он не знает, что творится в голове у Эрвина, когда тот наклоняется и целует его в губы — невесомо. Целомудренно. Леви жмурится, боясь, что в его глазах прочтут эмоции все и разом — и открывает рот, проходясь языком по чужой нижней губе. Его целуют снова. Нежно. Слишком нежно для того, чем они занимались минуту назад. Слишком ласково.       Из горла рвется то ли стон, то ли всхлип. Леви душит его, как топят слепых котят, безжалостно — и осторожно целует в ответ.       Они просто соприкасаются губами, но он чувствует себя как на исповеди.