Сладость унижения

Мадара смотрит на это, совершенно не понимая, что должен чувствовать. Без своих доспехов Белый Демон выглядит почти неузнаваемо, совершенно иначе. Кто бы мог подумать, что его тело настолько тонкое и гибкое под этими уродливыми, громоздкими щитками. Кто бы мог подумать, что Мадара когда-либо узнает, как оно выглядит без одежды. Кожа Сенджу бледная, едва ли не прозрачная, до того, что Мадара видит синеву проступающих вен, там, на напряжённых руках, вцепившихся в ткань, или там, на тонких, сотрясающихся щиколотках. Видит красноту следов после чужих прикосновений, видит, как тут и там эти следы синеют — здесь от звонкого шлепка, а там, возле ключицы, от небрежного укуса. На пояснице точно останутся восемь почти симметричных бордовых пятна-вмятины от того, как в нее впиваются грубые пальцы. Еще два — также симметрично под выпирающими костяшками таза. Мадара может разглядеть их уже сейчас. Он мог бы подумать, что это нелепое совпадение, схожесть, плод его воображения, но под закатившимися глазами, на этом бледном, задыхающемся лице, алые росчерки печатей, что невозможно с чем-либо спутать. Также, как и то, что особый ужин этого богатого ублюдка Ишики не мог бы сопровождаться какой-нибудь убогой подделкой. Нет, перед ним Тобирама Сенджу. И Тобирама Сенджу лежит на чёртовом столе, в окружении, вероятно, таких же, как и Ишики, богатых ублюдков, задыхаясь и издавая совершенно уродливые, хрипящие звуки под всеобщий одобрительный гам. Лежит, широко раздвинув свои длинные, бледные ноги, царапая скатерть. К нему руки тянутся, множество рук, то звонко, весело шлепая по щеке, прежде чем схватить что-нибудь съедобное со звенящих тарелок, о которые Тобирама то и дело бьется головой, вертя ей в разные стороны, то по телу скользя, то пальцы в рот запихивая, оттягивая в стороны, надавливая на язык. Повсюду руки, оставляющие все новые и новые багровеющие следы. Мадара припозднился, но никто его не обвиняет, Ишики лишь ухмыляется, впивается в бледные бедра крепче, не удостаивая Мадару приветствиями или комментариями, однако и без того ясно, что все это шоу — для него, и не более. Смотри, мол, что могу. Смотри, ты с ним дерешься насмерть, тут и там, воюете по разные стороны за тех, кто больше заплатит, а мне обоих вас поиметь ничего не стоит. Мадара рад, что его не встречают с насмешливой помпой, он не хочет, чтобы Сенджу слышал его имя, чтобы кто-либо привлекал к Мадаре его внимание. Кивает провожающей его прислуге, пялится издали на ёрзающий затылок, не желая подходить ближе. Остается ждать в стороне, возле дивана, выглядящего так, что, Мадара уверен, за одну только его стоимость можно кормить весь его клан ближайший год. Руки очередной богатой свиньи тянутся к сжатым ладоням Сенджу, тянут их на себя. Свинья поднимается под общий одобрительный смех, толкается в эту ладонь своим вялым членом. Ишики только смеется и толкается в тощую задницу Тобирамы грубее. Мадара думает, является ли это извращенной платой за какую-нибудь провинность, дабы избежать последствий для клана? Или насколько хорошо Ишики отплатит Сенджу за эту работу? Насколько отчаянно положение Сенджу, в этом случае, и знает ли Хаширама, где его брат? Смотрит внимательнее в рожи гостей, и осознает вдруг, что это вовсе не гости. Нет здесь гостей, кроме него самого, больно рожи смазливые, все под стать самому Сенджу. Ишики стонет протяжно, отталкивается в сторону, и дёргает себя рукой, вновь прижимаясь ближе к раздвинутым бедрам, едва ли не падает, пока заливает бледный живот белесыми каплями, и кряхтит как свинья. Мадару тошнит. Мадара смотрит на белый затылок, надеясь, что отвращение на его лице не слишком очевидно. Он давно научился молча терпеть выходки платящих ему ублюдков. Ишики присоединяется к нему, в стороне, всего несколько минут спустя. Несет два бокала, наверняка какой-нибудь очередной дорогой дряни, прекрасно зная, что Мадара, как и всегда, молча откажется. — Нравится мой подарок? — Усмехается он, подпоясываясь и падая на чертов диван, как ни в чем ни бывало, хлопает ладонью рядом, приглашая Мадару присоединиться. Тянет с низкого стола что-то в рот, жует противно, и, вероятно, неверно истолковывая внимание Мадары к седой голове. — Надеюсь, это убедит тебя взяться за парочку не самых приятных миссий, а? Он хорошая шлюха, послушная, сделает все, что захочешь. Насладись зрелищем, Мадара. Мадара видит, как Сенджу вздрагивает тут же, как замирает, и как Ишики тоже это видит. Скалится тут же в удовольствии, наконец получая то зрелище, ради какого и затеял весь этот фарс. У Ишики деньги, а у Мадары за спиной клан, который нужно кормить. У Ишики власть, и Мадара не может просто и без слишком ощутимых последствий сжечь его к чертям прямо здесь. Мадара не знает, кому из них с Сенджу в этой ситуации повезло меньше. Тобираму не оставляют в покое ни на мгновение, даже после того, как Ишики кончает и уходит с импровизированной площадки, присоединяясь к нему. Напротив, когда его внимательные глаза скользят со стороны на представление, весь этот проплаченный сброд как по команде стремится угодить своему спонсору достойным зрелищем. Конечно, никакие это не прихвостни. Красивые и умелые шлюхи. Ноги Сенджу раздвигают вновь, прижимают к себе под колени на разные стороны, трутся об него, толкаются, руками ощупывают каждый сантиметр. Мадара смотрит на затылок неотрывно, будто эти чертовы оргии не были чем-то омерзительно примитивным для всех этих ублюдков с их кучей денег и такой же кучей дерьма в голове. Ишики смотрит одобрительно за тем, как умело ласкают тело Сенджу. Как его глаза закатываются, когда кто-то вновь толкается в него, как целуют его, почти задыхающегося, совершенно потерянного в ощущениях. — И всё-таки, какой же ты мудак, — Вместо ответа устало бормочет Мадара, все же усаживаясь рядом. — Это угроза? Его слова не злят Ишики, он знает это, они его забавляют, не более. Ишики не такой уж и мерзкий ублюдок, на самом деле. Если уж брать общий срез мерзости феодалов Огня, Мадара видел и значительно хуже. Ишики хотя бы умен, просто молод и избалован. Ухмыляется, заинтересованно разглядывая теперь уже самого Мадару. — Я всего лишь подумал, что тебе будет интересно, а может, и приятно посмотреть. Не думал, что ты сочтешь, будто окажешься на его месте, если откажешь мне в моих просьбах. — А я не должен был? Ишики тихо смеется, будто разочарованно покачивая головой, но все еще без тени оскорбления. Бросает на него хитрый взгляд. — Это кажется тебе ужасным, да? — улыбается он. — Унизительным. И я определено точно безнравственный ублюдок, но задайся вопросом, почему, на твой взгляд, Тобирама получает от меня подобные предложения, а он, заметь, получает их далеко не впервые, а вот ты — ни разу? Очередной смазливый парень перестраивается куда-то в сторону, и Мадара снова видит лицо Сенджу. Его голова откинута назад, глаза еле размыкаются от пробившихся слез, смотрят в никуда. Из его рта все еще слышны задушенные стоны, тело все еще трясёт от множества прикосновений, им вертят умело, давая лучший ракурс для главного зрителя. Мадара почти успевает отвернуться, но застывает, когда Тобирама вдруг ловит его взгляд. Он смотрит, не моргая, не отворачиваясь. Голова ходуном ходит от резких толчков, но он продолжает смотреть, и Мадара понимает, что тоже не может отвести глаз. — Не в твоем вкусе? — Рассеянно отвечает он, что вызывает очередной ответный смех. — Вовсе нет, Мадара-сама. Потому что тебе бы это ни за что не понравилось, а я не нахожу никакого удовольствия в принуждении, каким бы негодяем ты меня ни считал. Но ему… — Мадара видит, замечает краем глаза, как Ишики указывает на Тобираму, как задумчиво наблюдает за ним, почти прищурившись. — Ему это не просто нравится. Он тянется к этому, как к свету. Как к собственному наказанию. Как к чему-то, что позволяет ему продолжать жить, понимаешь? Мадара думает, что ничерта не понимает. Он думает, но он продолжает смотреть в глаза Сенджу, и чем дольше смотрит, тем сильнее осознает, что Ишики имеет ввиду. В этих глазах опустошение и мольба, это не похоть, не низость или распущенность. Он не знает ни жизни Тобирамы, ни его мыслей, не может сформулировать ни одной внятной причины, что имела бы хоть сколько-нибудь веские аргументы, но он может понять, что эта мольба — она об апогее. Она о том, чтобы довести все до абсолюта, унижение ли, использование — Мадара не имеет понятия, но он способен понять, как именно и почему именно это позволяет после, когда все закончится, продолжать жить. Понять, как это может быть наказанием самому себе, необходимым и желанным. Почему этого можно жаждать. Сенджу — упрямый мудак, хотя бы это Мадаре известно наверняка. По войне, конечно. По стратегиям, по ведению их, давно перешедших на личное, сражений с Изуной, но он уверен, что это и есть показатель, и как человек Тобирама ровно такой же, каким он его знает как шиноби. И это горделивое упрямство, надменное и самоуверенное. И одно только это не оставляет никаких сомнений, что оно, само это упрямство, зародилось и существует вопреки. Может, где-то в этих мыслях нашлись бы ответы на вопрос, почему, а может, Мадара ищет вовсе не там, где следовало бы. Тобирама стонет протяжно, закрывая глаза. Цепляется пальцами за чужие плечи, руки, скользит по ним, царапает, тянет к себе. Мадара думает, с какого бы черта его вообще взволновали причины. — И все же, как бы грубо ты ни вел себя, Мадара-сама, ты мягкий человек, по глазам вижу. Мягкий и чувствующий, а в наши дни это такая редкость. Другой бы на твоем месте самодовольно, брезгливо веселился. Может, даже, сочился ядом и порывался убить врага, с сопутствующим унижением. А ты не только на меня тут же взъелся, не спорь, я же вижу, но и на него с пониманием смотришь. С принятием, я бы сказал. Нет в тебе непримиримого раздражения к людям, что в корне отличны. Мадара фыркает, дернув плечом. Не в раздражении даже, скорее в неприятном смущении, будто это поможет сбросить назойливый, сканирующий его взгляд. — Будто для того, чтобы понять стремление высвободить всё накопленное внутри дерьмо, и впрямь требуется больше, чем банальное наличие мозгов. — Ты удивишься, насколько. — Хмыкает Ишики. — Угадаешь ли ты, почему я пригласил тебя именно сегодня, сюда? Если уж мы выяснили, что я не настолько глуп, чтобы пугать угрозами клан Учиха. Мадара думает. Мадара слушает стоны, смотрит на то, как Тобирама упрямо ищет его взгляда, и думает. Если для Тобирамы важен апогей, то сам факт, что Мадара видит его таким — как раз им и является. Может, большим унижением для него мог бы стать, разве что, Изуна. Тобирама отдает своё тело, упрямо отдает. Не просто кому бы то ни было, а на растерзание многим, позволяет брать себя, как куклу, как продажную девку в борделе. Позволяет смотреть за этим, смотреть на себя таким. Следит за Мадарой, будто молит не отрывать взгляда, будто это особенно сладкая пытка. После подобных ночей он наверняка уходит прочь с ясным осознанием, что никакое больше унижение не сумеет сломать его. Позволяет использовать себя, зная, что вернется в привычный ему мир, и никакой приказ более не станет для него неисполнимым. В верном ли направлении он мыслит, или всё это бред, все это его разыгравшееся воображение, домыслы на почве тех крупиц, что он знает о Сенджу. Может, дело не в этом вовсе. Может, это все — не более, чем похоть, и Тобирама, со свойственным ему упрямством, идет и в ней до самого конца, потому, что достигнув апогея, не станет линчевать себя за низменность простых желаний. Может, все это вовсе не важно, и не об этом был вопрос. Нужен ли здесь Мадара для самого Мадары, или для того, чтобы Ишики насладился его реакцией, как наслаждался представлением. Нет, теперь Мадара думает, что не в нем ответ, и не в Ишики вовсе. Ответ в ловящих его взгляд на краю сознания глазах Тобирамы Сенджу. Он понимает, что первопричины желаний самого Сенджу не имеют значения, его имеет только его собственная роль. Имеет то, чего Сенджу ждет от него. О чем умоляют эти глаза. Он смотрит в них, смотрит также упрямо, как сам Тобирама щурится на него на полях сражений, поднимается вдруг с места, будто под гипнозом, решив не удостаивать Ишики словесным ответом. Он не знает, прав ли он, того ли ждал Ишики, но это также не имеет никакого значения, потому что он уверен в том, чего от него ждет Тобирама. Если Сенджу нужен апогей, если ему необходимо пасть, в собственном представлении, на самое дно, чтобы утром суметь вдохнуть полной грудью, ему мало того, что Мадара видит его. Мало всех этих шлюх, мало всего, что ему послушно дают сейчас. Мадара знает, о чем умоляют его глаза. Он не знает, почему ему самому эта мольба кажется первостепеннее и важнее всего прочего. Он подходит ближе, тянется молча через стол к свободной руке Тобирамы, хватается за нее и тянет на себя, наплевав на все. Наверняка все эти слащавые мальчишки возмущены, или, как минимум, растеряны, да к счастью никто не смеет возразить ему ни единым словом. Ишики тоже молчит. Мадара тянет его на себя, пока голова Сенджу не свешивается со стола, упираясь ему в пах. Смотрит на него сверху вниз — на взгляд, почти испуганный, неожиданно стыдливый, но все еще упрямый. Все еще молящий не останавливаться. На губы, искусанные, пересохшие, на алую линию на подбородке, тянущуюся к шее. Хватается за этот подбородок, сжимает в руке крепко, так, что Тобирама снова впивается освободившимися пальцами в смятую, давно съехавшую скатерть. Мадара слышит тихий, довольный смех Ишики на фоне грохота битой, слетевшей со стола посуды. Он развязывает оби свободной рукой, распахивает полы кланового хитатарэ, стягивая штаны и толкаясь в горячий, послушно открытый рот Сенджу.

***

Тобирама не смотрит на него после. Он понятия не имеет, когда тот исчезает, на самом деле. Ишики утром тоже ничего не говорит на этот счет. Рассказывает ему о миссиях, вручает свитки, да провожает. Не упоминает, как и когда отослал от них всех своих шлюх, и когда вышел сам. Не задает никаких вопросов, будто Мадара не трахал в его чертовом поместье своего заклятого врага, снова и снова, вгрызаясь в каждый синяк на его теле и игнорируя весь остальной мир, абсолютно все за пределами податливого тела Сенджу. Будто прислуга не нашла Мадару утром, расслабленно, совершенно не свойственно шиноби, отключившимся на все том же диване. Тобирама не смотрит на него в очередном столкновении. Он крепко, холодно и сосредоточенно держит свой меч, скачет расчетливым взглядом по целям и выдерживает каждый выпад Изуны, привычно сводя сражение к ничьей. Мадара не слышит о нем ни слова несколько месяцев, отдавая себе отчет в том, что сам он не может не думать. Когда от Ишики приходит очередное послание с просьбой лично прибыть в поместье за новыми миссиями, Мадара чувствует неожиданную нервозность и предвкушение, что никак не вяжется с его привычной реакцией на подобные приглашения. Он всегда ненавидел дворы богатеев до глубины души. Он всегда ненавидел Сенджу. По крайней мере, он так думал. Он хотел так думать. Мысль встретить Сенджу в имении Ишики должна была вызывать в нём худшие из существующих эмоций, а не то, что вызывала на деле. Он прибывает без опозданий, раньше назначенного времени. Проходит в один из залов для отдыха, игнорирует откланявшуюся прислугу и смотрит на белый затылок. Чувствует, как сердце предательски пропускает удар, когда Тобирама оборачивается, смотрит на него молча, так и не отводя взгляда. Ишики в зале даже нет. Никто и не сказал ему, прибудет ли он вообще, или, может, Мадара не слушал вовсе. Он проходит внутрь, смотрит на Сенджу также неотрывно, пока не подбирается вплотную. Пока Тобирама не задирает на него голову, отказываясь отводить взгляд, так и не поднимаясь с кресла, на котором сидит. Это еще не тот взгляд, не тот потерянный, растоптанный и умоляющий, но и не тот холодный, к которому Мадара привык. Он понятия не имеет, какого черта они делают. Он знает только то, что они оба здесь по собственному желанию, знает это наверняка. Может, теперь он нуждается в этом также сильно, как нуждается Сенджу. Может, в его собственных глазах со стороны очевидна та же мольба. И они оба знают, чем закончится этот вечер, и, наверное, им и не нужно как-либо объясняться друг с другом, ведь здесь — это здесь. А там, в их мире, за пределами тишины этих стен, всё это не имеет и никогда не будет иметь ровно никакого значения.