Счастье внутри

      Когда-то Джисон и представить не мог, что отыщет своё безмятежное счастье в совершенно ином от того, в чём находил раньше. Сцена, аплодисменты, адреналин от выступлений, огонь в сердце из-за восхищённых взглядов и бесконечные слова благодарности от фанатов. Музыка, ноты, аккорды, лирика — этим пылала и плавилась душа, стоило вдохновению хотя бы немного притронуться к сознанию. И казалось, так будет всегда. Даже тогда, когда время, не жалея никого и ничего, продолжало бы просто неумолимо нестись вперёд. Несомненно, любовь ко всему сохранялась, а запереться в небольшой студии, чтобы сотворить из слов и нот новую вселенную, до сих пор являлось чистейшим удовольствием. Только всё же теперь всего себя Джисон отдавал другому. Самому яркому и чистейшему счастью, которое ему только доводилось испытывать. Чувства, пробуждающиеся при возможности прикоснуться к нему, возвышались такие, аж дыхание перехватывало. И это несмотря на то, что из своих рук и сердца Хан своё счастье не выпускал почти ни на секунду скоротечности мира. Как и сейчас, например, его раскрытая ладонь, еле касаясь, поглаживала мягкую щёку спящего рядом Минхо.       Внеземное тепло, источаемое нежной кожей, слишком приятно притрагивалось к грубоватой коже руки, отчего Джисон улыбался самой глупой улыбкой, чуть прикусывая щёки изнутри. Знал, что если бы хотя бы на мгновение Минхо открыл бы глаза и заприметил в приглушённом свете его поплывшее от счастья выражение лица, то мелких подколов было бы не избежать. Не то чтобы это тревожило или вообще волновало, просто до мурашек вдоль позвоночника было боязно разрушить хрупкую атмосферу умиротворённости. Лёгкий полумрак уютной спальни; тихая болтовня из динамиков ноутбука какой-то девушки, вещающей о созвездиях; еле слышимое сопение и бормотание нечленораздельное — спокойная гавань, где желалось остаться. Застыть, вероятно, навечно, потому что именно здесь Джисон чувствовал себя нужным. Ощущал себя собой и не боялся осуждения или непонимания.       Да, Минхо всегда являлся тем, без кого Хан не представлял своей жизни. С момента первой встречи под рёбрами что-то поселилось непонятное, пугающее, доводящее до разных мыслей, порой вынуждающих отстраняться. И лишь со временем оно расцвело самыми прекрасными цветами — космеями. Их лепестки буквально обнимали сердце при одном только взгляде на безграничную мягкость и доброту, какие Ли демонстрировал долгое время только с мемберами. А потом уже, когда самые, казалось, тяжёлые времена становления свободными в своей музыке артистами остались позади, пришло и понимание, принятие. Пусть каждый осознавал, кто и кем являлся, открыть для себя природное влечение померещилось поначалу чем-то нереальным. Именно влечение к тому, в ком получилось распознать свою родственную душу. Работа блокаторов и подавителей действительно заслуживала всех похвал, потому что иногда Хан напрочь забывал, кем Минхо родился. Да и омежья сторона в нём давала о себе знать настолько редко, аж и поверить не удавалось в такое положение дел. Слишком сильный, невозможно упрямый и самостоятельный. Сложно представлялось, что в его жизни бывали дни уязвимости и жажды, чтобы рядом оказался кто-то, способный защитить. Да и Джисон себя таковым для него никогда не видел — тот доверялся лишь самому себе или Бан Чану. Прирождённому альфе.       Хёнджин и Чанбин тоже были омегами, но данный факт никогда не трогал Джисона, даже если изредка он мог своим обонянием уловить их естественные ароматы. Спелая черешня и сладкая корица. Вроде они должны были манить, как заложила природа, а чувств никаких не пробуждали. Зато Минхо не выходило попробовать очень долго, только нечто неосязаемое бурлить внутри принималось при одном мимолётном касании. На время течек, которые искусственным путём вынудили синхронизироваться, омег отделяли от альф, а потом все просто продолжали продвижение одним единым организмом. И по возвращении, какими-то интуитивными желаниями, Джисон постоянно пытался принюхаться к Ли: однако ничего ему не отвечало снова и снова. Поэтому Хан и терялся в собственных ощущениях весьма долго. Его тянуло к Минхо каким-то внутренним магнитом, а потом глубина этой тяги пугала, хотя на неё отвечали с не меньшей страстью. Так яро Джисон страшился потерять зародившуюся дружбу и не хотел оскорбить частичку своего сердца, полагая, что влечение станет проблемой. Да и запрет на даже на мысли об отношениях долгие годы висел над головой дамокловым мечом. Поэтому своё счастье Джисон воспитывал в музыке и выступлениях, сохраняя в сердце особое место для Минхо, ведь этого ему никто не мог запретить.       А потом столь терзающая ситуация подвешенных отношений и невысказанных чувств разрешилась одной совершённой ошибкой, как бы глупо ни звучало. В появившееся время для небольшой передышки все разъехались кто куда, да и сам Джисон планировал провести несколько дней с отцом. Переигралось всё в последний момент, и уже спустя двое суток ему пришлось вернуться обратно в пустое общежитие, где сидеть в пустоте четырёх стен совершенно не желалось. Вместо этого Хан задумал порадовать такого же погруженного в одиночество Минхо, оставшегося в покинутом всеми общежитии «милашек». И кто же мог знать, что Ли не договаривал так много? Что он взял и скрыл то, в каком состоянии находился? Потрясающий аромат сантала окутал сразу с порога, изумление на зардевшемся лице ввергло сердце в сумасшедший трепет, стоило ввалиться зверем оглушённым в комнату, а тихие звуки, срывающиеся с слишком давно манящих губ мольбами о тепле, довели до точки невозврата.       Тогда мозг, поглощённый развернувшейся перед глазами самой восхитительной и порочно красивой картиной, не пытался думать о том, каким Минхо стал: ласковым, доверчивым, жаждущим и открытым. Таким влекущим взять в свои ладони, прямо как во всех книжках, которые Хан изучал, чтобы познать природу себя, как альфы, и омег. После прочтения которых в своей голове рисовал невозможное развитие событий и доводил себя до исступления с запечатлённым образом удовлетворённого на его коленях Минхо под веками. Однако близости он не дозволял распуститься, хотя чудилось, что от переполняющих тело жаром чувств и ощущений можно было взять и испепелиться. Дал только то, о чём его просили — заботу и тепло. Обнимал, убаюкивал, целовал. В лоб, в щёки во влажную от течной лихорадки шею, никак не в губы, пусть и хотел. Распознавал же в этом нечестивость, потому что мог воспользоваться положением и исполнить свои заветные, отвратительно грязные мечты. А в их дружбе и так появилась бездонная пропасть невысказанности. Поступить так подло с тем, к кому невозможно долго и кропотливо Хан взращивал любовь, олицетворённую нежнейшими космеями, он не посмел. За что Минхо оставался благодарным по сей день, ведь лишь после признания в проживаемом сердцем смог полностью раскрепоститься и понять — время пришло.       Медленно и старательно оба начали выстраивать свои отношения, которые для всех ничем не отличались от прежних. Всего два человека знали, что пряталось за неловкими касаниями, затянувшимися взглядами друг на друге, за глупыми смешками и единением душ. Как два влюблённых подростка, они запирались в комнатах то в одном общежитии, то в другом, стараясь урвать драгоценные минуты наедине друг с другом. Признавались, открывались, делились всем, о чём теперь можно было рассказать. И, конечно, мемберы всё видели и понимали, по-доброму подшучивали и принимали их без каких-либо «но». Без их поддержки, как до сих пор считал Джисон, наверное, ничего бы не вышло. Потому что было непросто, порой невыносимо тяжело, когда вдобавок ко всему наваливалась запредельная усталость и бесконечные порицания то за одно, то за другое. А близкие друзья помогали справиться и пройти все этапы, отчего сейчас он и имел драгоценную возможность вот так засыпать и просыпаться рядом со своим истинным. — Я так благодарен, — прошептал почти беззвучно Хан, бережно убирая тёмные пряди волос за аккуратное ухо. — Благодарен за всё, моя внеземная любовь.       Узнать про особенность их связи, которая выходила далеко за рамки душевной, давно красной нитью сшивших два сердца, обернулось чем-то поистине безумным. Случилось всё в первую близость, абсолютно нежную и чувственную, и к ней оба шли весьма долго. Даже когда стали жить только вдвоём в своём тихом и уютном месте, они чаще отдавались ласкам рук и поцелуям, прерывающимся на шелестящие разговоры. Это виделось намного более интимным и сближающим, потому Джисон без зазрения совести утопал и растворялся. В мягком голосе, в искрящемся любовью взгляде и в трогательности слов. Тогда он, распалённый распустившимися космеями под рёбрами, и предположить не мог, что Минхо боялся переходить к большему. Хотел попробовать и не мог решиться, ведь чувства таким отчаянием сжимали его грудную клетку и затуманивали голову, что он попросту не узнавал себя и страшился поглотить Хана целиком. Животная сторона брала власть над разумом нечасто, и Джисон всегда умудрялся Ли успокоить, отвлечь и помочь природу приструнить. Даже не догадывался о внутренних терзаниях Ли и его стеснении предстать полностью обнажённым. Ведь тот никогда и не думал проявить хотя бы на мгновение своей слабости и сиял на сцене и вне её так, будто был уверен в себе на сто процентов.       И лишь перед течкой, в которую Минхо позволил побыть рядом дольше обычного, он, поддавшись эмоциям и переборов себя, смог поведать обо всех своих страхах и довериться полностью. Безмолвие запаха Джисона каждый день и особенно в уязвимые моменты не позволяло отдаться собственным желаниям без остатка. Внутренняя омега не могла прочувствовать альфу и потому порождала опасения за саму себя. А ещё несовершенная самооценка, нелюбовь к своему телу, пренебрежение ко всему в себе. Однако в этот раз природа взяла своё, будучи абсолютно не утешенной столь долгие годы. Решившему задурманить все органы чувств санталу ничего не помешало обратить Хана в существо ведомое. Каким Джисон и относился ко всему, чего жаждал заполучить Ли, роняющий крупные слёзы от чрезмерной чувствительности. Неловко, с вплетённым под кожу смятением, ориентируясь только на чутьё и наитие, и чуть-чуть на просмотренные порнофильмы, Хан пытался действовать максимально бережно. Ощущалось же всё таковым, что ничего не происходило верно. Но руки лежали на подрагивающих боках, слух улавливал сдавленные стоны, а узел запирал в сгорающем в удовлетворении теле омеги вышедшее семя, способное подарить этому миру новую жизнь.       Уткнуться потным лбом между напряжённых лопаток, пока пальцы продолжали сжимать неутихающие в дрожи бёдра, а с собственных искусанных губ слетали рваные выдохи, сплетённые с "Ирино", вбитым в подсознание, виделось высшим пиком наслаждения. Раскрытые ладони неосознанно тогда скользнули по влажной коже и замерли на мягком животе, сокращающиеся мышцы которого приятными импульсами окликались коже. Именно там могло зародиться их дитя, именно дрожащая омега, отдавшая свою невинность, могла его выносить. В те мгновения Джисон всем собой распробовал, что такое пробуждение альфы. Он ощущал грубоватую вибрацию в своём горле, однако за бормотанием о восхитительности пульсирующего члена внутри и лёгких движениях бёдрами, словно узел просили протолкнуть глубже, не распознавал собственного рычания. Потерялся во времени и пространстве и наслаждался тем, кто находился в его руках. Сам не понял, как под властью природы и инстинктов, впился зубами в заднюю сторону шеи Минхо, отдавая ему всего себя. И потребовались лишь сутки, чтобы в месте оставленного укуса стали проявляться очертания непонятного рисунка, разлившегося по коже внеземной красотой. Истинность оставалась редким и особенным явлением, и обнаружить себя предначертанными не только судьбой, но и природой, обрело самые тёплые оттенки безграничного счастья. А со временем это счастье приумножилось в разы, когда в душе поселилось понимание, что внутри себя Минхо носил и согревал их общую частичку искренней любви.       Наверное, именно в минуты полнейшего осознания себя и мира вокруг, Джисон влюблялся всё сильнее в эту сторону своей жизни. Ему всегда казалось, что любовь — абсолютно хрупкое и почти неосязаемое чувство, которое способно вечно жить только в лирике и на страницах книг. Стоило же оказаться в объятиях способного защитить от всего ранящего и терзающего Минхо, то эта мысль растворялась и мерещилась абсурдной. Только иногда размышления и настроение всё же доводили и подводили, погружая во всепоглощающую печаль, из которой и рождались трогающие до глубины сердца песни, сотканные тоской и красочными представлениями о реальных для кого-то событиях. Иногда появлялись и сомнения в собственном «я», в таланте, в предназначении. Терялся даже огонь от выступлений или съёмок, и виделось правильным лишь одно — сбежать от самого себя. Может, ото всех. А потом домой возвращался Минхо, и безликие краски принимались приобретать свои истинно правильные цвета. И за это счастье, вложенное в руки волею судьбы, Джисон держался, внимая желанию сохранить всё до самого конца. Ли Минхо стал его крошечным мотиватором для достижения самых неподъёмных, как казалось, высот. Оставался при этом несравнимой ни с чем нежной любовью, которую никто и никогда не смог бы затмить. Так думал Хан, пока кое-что не переменилось. — М? — шурша тёплым одеялом, Джисон обернулся к прикроватному столику, с трудом оторвав свой взгляд от очаровательно надутых губ и слегка подрагивающих ресниц спящей омеги. — Не спится?       Наконец крышка ноутбука оказалась опущенной, и тихий голос прекратил своё звучание про очередное созвездие. Смысл того, что красиво излагала девушка, потерялся ещё тогда, когда уставший Минхо забрался в постель и бессовестно устроил свои холодные руки на обнажённом теле Хана, прижимаясь в поисках столь необходимого тепла и запаха чистейшей ванили. Самая красивая и яркая звезда, которая поистине сильно влекла и манила к себе с космической силой, очутилась рядом, и слушать про другие, интерес быстро пропал. Как бы скоротечное время ни пыталось всё отобрать и обратить в прошлое, в Джисоне лишь сильнее распалялось искрящееся счастье, до которого путь был тернистым и долгим. А уже это счастье подарило нечто невинное и обожаемое каждой клеточкой тела. К чему тихими шагами и торопился Хан, неаккуратно натягивая на себя пропахшую санталом домашнюю футболку Минхо. — И что же мы тут делаем? — мягким голосом, тональностью утопленным в упоении, поинтересовался Джисон, пока взглядом рассматривал то, что для него являлось, пожалуй, высшей значимостью в этом мире. — Па!       Маленькие ручки почти мгновенно вытянулись вперёд, стоило Хану немного нагнуться над кроваткой-домиком, украшенной тончайшим балдахином и слабой в свечении гирляндой, придающей небольшой комнате какую-то особую сказачность. И подавить довольную улыбку просто не выходило, да и не хотелось, когда маленькое существо, так похожее на Минхо, забралось в объятия и тихо засопело, утыкаясь маленьким носом куда-то в шею в поисках природного аромата. — Прямо как папа, — с бескрайней нежностью заметил Джисон и обнял своего сына теснее. — Роха, ты почему проснулся? — осторожно похлопывая по попе ребёнка и одновременно укачивая, спросил он, немного встревоженный. — К папе! — малыш отстранился и задорно зашевелил ногами, абсолютно наполненный энергией, а не желанием спать. - Хочу к папочке! — Папа так долго тебя укладывал, а ты и спать не думаешь! — одна рука удерживала смеющегося мальчика, пока второй Хан ласково, почти невесомо, щекотал его по животу, пробираясь подушечками пальцев под рубашку мягкой пижамы. — Да!       Пожалуй, среди всего, чего удалось добиться в жизни, Джисон понимал для себя одно: его маленькая семья — его бесценное сокровище. Он находил в ней всё. От безграничного понимания до пылающего вдохновения. Последние три года и вовсе стали чем-то до сих пор не до конца осознанным. Беременность Минхо, пусть и запланированная; девять месяцев его странного состояния, иногда обращающееся в критически плохое; роды и появление на свет чистейшей любви. А Ли Роха именно таким и был. Спокойный, отзывчивый, любящий бескорыстно, забравший у Минхо все его прекрасные черты, а у Джисона сладкий цвет кожи. И за ним Хан мог наблюдать вечно, ведь его сердце срывалось в безумное обожание. Большие глаза, длинные ресницы, нос-кнопка, пухленькие губы и пушистые чёрные волосы — сплошное очарование. Их сын родился творением истинной любви и продолжал в ней же расти. За что благодарить не переставал Джисон свою половинку — Минхо, так долго хранящего в себе их общее счастье. — С нами будешь спать? — привычный вопрос за последние месяцы и такой же уверенный кивок в ответ.       После совместного позднего перекуса, разделённого на двоих, в лице печенья и тёплого чая, Джисон ощутил лёгкую сонливость и заприметил, как Роха тоже принялся потирать маленькими кулачками свои глаза и зевать. Забавно дул щёки, доедая мягкий снек, и морщил нос от удовольствия. В такой живой динамике Хан узнавал себя и свои повадки, отчего улыбался лишь шире, не справляясь с обилием чувств. Снова взял сына на руки и, укачивая, пошёл вместе с ним в спальню, залитую ласковым свечением, где сразу же столкнулся взглядом с сонным Минхо. Тот сидел на постели, кутаясь в плотное одеяло, и пытался в полумраке комнаты рассмотреть двух блуждающих полуночников, постепенно подбирающихся всё ближе. — Чего вы? — поинтересовался севшим из-за сна голосом он, когда Джисон передал ему в руки задремавшего малыша. — Кто-то снова подъедал неприкосновенный запас сладкого? — подрагивающими пальцами, совершенно бережно, Минхо убрал мелкие крошки с губ ребёнка и осторожно устроил его в подушках, тут же принимаясь поглаживать по кругленькому животу. — Он проснулся и начал тихо плакать, а я услышал это, — кивнул на стоящую на прикроватном столике радионяню Хан. — Побоялся, что он опять испугается быть один, поэтому сразу пошёл к нему. — Спасибо, — руки не останавливались в поглаживаниях. — Прости. Знаю, что моя очередь сегодня… Но я просто… — Ох, Ирино, тебе не за что извиняться! — Джисон быстро оказался в постели и перехватил руки Ли, чтобы с любовью сжать их в своих. — Спасибо тебе за всё.       С невообразимой аккуратностью, переполненный множеством чувств, Хан приблизился к Минхо и оставил на его приоткрытых губах боязливый поцелуй. Несмотря на то, как долго они в браке, иногда Джисона переклинивало, и он вновь видел в Минхо того самого парня, при виде которого его сердце стремилось покинуть тело. Его личных грех, чьим пламенем ему хотелось согреваться до конца дней, даже если бы оно его обжигало и оставляло ожоги. Возможно, этого бы и желалось на самом деле, ведь порой наличия метки будто было мало. Сантал необходимым ощущалось поселить в каждую клеточку своего тела, дабы всегда им пахнуть и чувствовать его. Ему постоянно было мало Ли, пусть их связь за эти годы стала настолько крепкой и нерушимой, что они могли не разлучаться по несколько суток и просто проводить их бок о бок. В тишине, каждый в своём занятии, лишь отвлекаясь на ласку и поцелуи — и молчать обо всём со своей истинной любовью было невозможно приятно.       Очень часто в беременность Минхо Джисон часами обнимал и поглаживал его, оставаясь в шелестящим нежностью покое. Это время по-прежнему в памяти сохранялось непростым и одновременно самым лучшим, когда дозволенным обернулась всевозможная забота и бескрайняя мягкость. Даже подколы Ли оборачивались какими-то детскими и абсолютно глупыми, настолько этот период переменил его. Наиболее прекрасными и запомнившимися в памяти остались моменты того, как Минхо обнажался и сгорал от чистейших в искренности касаний, так порочно распускающихся у него на животе. А Джисон этим пользовался: любовался. Смущённым румянцем на щеках и кончиках ушей; приоткрытыми губами, с каких лились невообразимо сладкие и звучные стоны; горящим санталом, пышущим желанием и невинностью. Подобное оборачивалось во много раз более интимным и сближающим, чем какой-либо секс. Потому что своими же раскрытыми ладонями, так осторожно расположенными на небольшом, но заметном животе, Хан чувствовал, как его счастье жило там, внутри, и готовилось появиться на свет.       И после рождения Роха вся жизнь заиграла новыми красками. Казалось, что любить сильнее попросту не являлось возможным, однако каждый новый день Джисон влюблялся в Минхо только глубже. Насколько он был хорошим папой, хотя, как и сам Хан, не имел никакого опыта, сводило с ума. Его отношение к малышу, бережное и внимательное, приковывало взгляд, вынуждало сердце лихорадочно стучать, отчего Хан на его фоне становился способным издавать одни нечленораздельные звуки восхищения. Да, он старался изо всех сил, помогал и выполнял всю ту работу, на которую у Минхо не хватало времени, однако чувствовал, что и этого мало было. А потом ночью Ли отбирал у него возможность думать и раскрывался в страсти огненной, отдаваясь всецело и полностью. Чтобы уже утром снова стать самой яркой путеводной для Джисона звездой, которой он посвящал свои самые счастливые песни о любви. — Спасибо, что ты мне подарил такое счастье. Спасибо, что когда-то доверился мне, — после очередного поцелуя, под тихое сопение Роха, произнёс низким голосом Хан. — Наш маленький альфа так похож на тебя. — Он похож на тебя, — улыбнулся Минхо и, как и делал ранее, убрал из уголка губ Джисона оставшиеся там крошки от печенья. — А теперь давай спать?       На своевременное предложение Хан только улыбнулся и бросил взгляд на уснувшего в позе морской звезды Роха, чтобы в следующий момент оставить на его мягкой, такой же, как и у него самого, пухлой щеке поцелуй. На что мальчик отозвался тихим мычанием, но даже не открыл свои глаза. И когда рядом с ним, осторожно устроив свою руку на его животе, улёгся Минхо, Джисон понял — он самый счастливый человек в этой вселенной.