Но одна из них не в ряд

белые фартучки мчатся на волю, —

кончился майский последний урок.

Солнце палило так щедро, что воздух над асфальтом плавился и дрожал, заставляя щуриться даже самых серьезных выпускников. Арина, теребя пальцами накрахмаленный фартук, в сотый раз разглаживала невидимые складки на хлопковом платье. Алый галстук, завязанный тугим узлом — всё по уставу, по правилам, — нетерпеливо бился на ветру, словно живой. Казалось, даже он торопился жить дальше. Сегодня у неё выпускной. Девять классов, девять лет — и всё на «отлично». Позади. Где-то там, в толпе родителей, наверное, стоит мама и утирает слезу гордости. Но Арину волновало сейчас совсем другое, не мамины слёзы. Мысли путались, убегая вперёд, туда, где начиналось лето. Впереди — целая вечность каникул: жаркое солнце, упругие брызги тёплой реки и звонкий смех подружек. А потом — новая жизнь. Новый класс, сцепленный с параллельным, будто вагоны одного поезда. А значит — новые знакомства, новые лица за партами, только самые важные, «взрослые» предметы и, наконец-то… свобода. Ну, настолько, насколько это вообще возможно в шестнадцать лет. Справа и слева, по стойке смирно, замерли Дашка и Каринка. Подруги сегодня были до мурашек красивые: собранные, торжественные, будто не на линейку пришли, а на обложку журнала. Им предстояло впервые в жизни отпраздновать настоящий выпускной. Конечно, для половины класса это лишь промежуточная станция, остальным ещё пахать и пахать до одиннадцатого. Но разве это повод грустить? Ведь сегодня день особенный. Впервые он не просто для всех уставших школьников, дождавшихся лета, а именно для них — для тех, кто шагнул за порог девятилетки. Миленькие пионерки в белых передниках и славные юноши в отглаженных рубашках выстроились в несколько неровных шеренг, образовав живой, распахнутый к школе квадрат. На крыльце, возвышаясь над этим морем юных лиц, стояла директриса. Она сдержанно и гордо улыбалась, высоко вскинув подбородок, словно капитан, глядящий на свой отплывающий корабль. Из старых, видавших виды колонок, хрипло дохнуло музыкой. Проигрыватель издал предсмертный треск, кашлянул, и над притихшим двором разнёсся бодрый, чеканный голос. — Добрый день, дорогие ребята, уважаемые учителя и родители! Сегодня для нашей школы особенный, волнительный день. День, когда мы провожаем во взрослое плавание тех, кто прошёл первый серьёзный рубеж. Кто-то из вас останется с нами, чтобы штурмовать финишную прямую, а кто-то уже сейчас готов свернуть на свою, новую тропинку. Но где бы вы ни были, знайте: эти девять лет навсегда останутся с вами. В добрый путь, выпускники! Арина же слушала вполуха. Её взгляд, сияющий ярче солнца, скользил по лицам, выискивая тех, кто скоро станет частью её новой истории. Вон там, чуть поодаль от крыльца, в тени старых лип, толпились ребята из параллели. Те самые, с кем ей теперь предстоит делить парты, перемены и, кто знает, может быть, даже школьные тайны. Конечно, почти всех она знала в лицо — поселок маленький, школа одна, — но чтобы вот так, по-настоящему, быть знакомой? Раз-два и обчёлся. Те, кому предстояло стать её новыми одноклассниками, пока оставались для Арины просто тенями из параллельного коридора. Но это ненадолго. Скоро, совсем скоро рассадит их всех за одной партой новая учительская рука. Девочки вокруг, собравшись в тесные стайки, уже стреляли глазами по сторонам, перешёптываясь и прыская в кулачки. Взгляды то и дело ныряли в мальчишеские ряды. Арина понимающе улыбнулась про себя: за лето эти нескладные пацаны вытянутся, раздадутся в плечах, станут мужественнее, взрослее. Интересно, кто в кого влюбится к первому сентября? Её собственный взгляд вдруг споткнулся и замер. Там, на левом фланге, особняком держалась компания из трёх парней. Формально они стояли в общей шеренге, но казались отрезанными от всего этого праздника невидимой стеной. Будто их занесло сюда случайным ветром, и они сами до сих пор не поняли, как тут оказались. Расслабленные, чуть насмешливые, абсолютно невозмутимые — им будто было всё равно на торжественную музыку, на речь директрисы, на белые фартуки вокруг. Ромка Пятифанов и его шайка. Именно так — «шайка» — про них шептались за спиной учителя и благовоспитанные мамочки. Арина никому из троих не сказала за всю жизнь и пары слов. Так, разминулись пару раз в коридоре или в очереди в столовку. Столкнулись взглядами — и отвели. А на вопрос «как так вышло?» ответ был прост до безобразия. Посёлок — да, крошечный. Школа — одна на всех. Но миры внутри неё вращались по разным орбитам. Арина вращалась на орбите «правильности». Примерная пионерка, гордость родителей. Все перемены — не у подоконника с девчонками (сплетничать некогда), а за партой, носом в учебник, пока не прозвенит звонок. После уроков — или за пианино в пыльном музыкальном классе, разучивая гаммы, или бегом помогать по волонтёрке, если бабушкам-соседкам требовалась помощь. А Рома… Ну, Рома жил на другой орбите. Если он вообще появлялся в школе (в чем Арина сомневалась, но слухи ходили упорные), то максимум — крутился у «подвешенного». Так пацаны называли курилку за углом, в слепой зоне школьных окон. Место, куда учителя предпочитали лишний раз не соваться. А после уроков начиналась его, Ромина, жизнь — пацанские дела, дворовые законы, компании, о которых Арина была наслышана, но видеть не видела. Да и не рвалась особо. И тем было хорошо. Ей — в своей орбите, ему — в своей. Они никогда не пересекутся. Правда ведь? *** Рома тяжело вздыхал и нервно переминался с ноги на ногу, будто асфальт под ним вдруг стал раскаленной сковородкой. Вся эта напыщенность — речи, банты, белые фартуки, сияющие лица — казалась ему фальшивой декорацией. Ну чего они лыбятся-то, спрашивается? Закончили девять классов — ура, товарищи! А ему-то с какого перепугу радоваться, если торчать в этом душном скворечнике еще два года? Два года терпеть стерву Катьку с её вечными подколами. Два года ловить замечания от учителей, которым лишь бы придраться. Мысль об этом сворачивалась внутри холодным комком. Но ничего. Он сжал кулаки в карманах и подумал о главном: сразу после линейки — на реку. Вода, конечно, ещё прохладная, но кто ж там пузом к верху лежать-то собирается? Для начала — шашлыки, дымок, запах жареного мяса. А там, глядишь, и повод найдётся опрокинуть пару банок пива. Он покосился на старшаков, которые уже перемигивались в стороне. Те точно проставятся — не в первый раз. Солнце слепило, Рома щурился, но лениво, по-хозяйски, рассматривал толпу. Интересно, с кем из этих «счастливчиков» ему теперь два года в одном классе киснуть? С кем делить парты, перемены и общую тоску? Взгляд — цепкий, как колючая проволока, — скользнул по рядам и вдруг зацепился. Девчонка из параллельного. Стояла чуть поодаль, с подружками, и поправляла фартук. Идеальная светлая коса — ну просто картинка, на солнце почти слепит, будто внутри лампочку включили. Галстук красный, ровный, без единой складочки. Пионерка, блин. Алинка? Аринка? Он попытался вспомнить и понял, что имя вылетело из головы. Да и какая разница. Вроде симпатичная, если приглядеться. Нет, правда: волосы хорошие, фигурка ладная, лицо чистое, без дурацких прыщей, как у некоторых. Но… скучная. Незаметная. Пустое место, почти мебель. Он наморщил лоб, пытаясь выудить из памяти хоть что-то об этой девице. Она же вроде из города приехала пару лет назад? Переехали с родителями, или бабушка тут, или ещё что-то такое, о чём бабы шепчутся. И что? Ни слухов, ни гулянок, ни историй. Ноль. Только и знают про неё, что из пионеров никак не выходит, как все, да ходит куда-то вечно — то ли на кружки свои дурацкие, то ли старушкам помогает (слышал краем уха, но не верил, думал, прикалываются). С подружками своими, такими же правильными, трётся по углам. Паинька, каких поискать. Училки, небось, налюбоваться не могут. Он хмыкнул и отвернулся. Красивая — да. Но тоскливая, наверное, как дождь в воскресенье. С такой и поговорить не о чем — только о литературе и нормах поведения. За лето, может, хоть распустится, если повезёт. Хотя вряд ли. Такие, как она, либо ломаются к выпускному, либо так и ходят правильными до самого конца. Ску-ко-та. *** Утро выдалось тягучим, как патока. Мать суетливо кружила вокруг дочери, вплетая в турую косу атласные ленточки и невидимки-шпильки. Голова и без того гудела — ночь выдалась долгая, тревожная, бессонная. Арина ворочалась до первых петухов, и теперь веки налились свинцом. ТВсё лето пролетело незаметно, будто его и не было. Почти всё время Арина просидела дома — зубрила устав ВЛКСМ, повторяла пройденное за прошлые классы. «Чтобы голова не пустела», — наставляла мать. Лишь изредка удавалось вырваться на улицу, добежать с подружками до реки, поболтать ногами в ещё прохладной воде. Арина чувствовала: за три месяца между ней и девчонками образовалась тонкая трещинка. Они будто говорили на чуть другом языке, смеялись над шутками, которые она не слышала. Но она всё равно ждала первого сентября. В школе они будут видеться чаще, трещинка затянется, и скука домашних стен отступит. Платье, выглаженное ещё вчера, висело на плечиках, готовое к торжеству. Арина оделась наспех, затянула галстук тугим узлом перед зеркалом. Она давно могла его не носить — как и все её сверстники. Но хотя бы на линейке хотелось уважать традиции. К тому же она, как никто другой в этой школе, мечтала стать настоящей комсомолкой. А галстук — это первый шаг. Небо нахмурилось, налилось серой влагой. Туфли на маленьком каблуке застучали по асфальту, который ещё хранил ночное тепло, но уже принимал на себя первые тяжёлые капли. Дождь начинался нехотя, словно раздумывая. Возле школы Арина быстро нашла свой новый класс и принялась шарить взглядом по толпе в поисках родных лиц. Даша и Карина нашлись почти сразу. Они стояли в кружке с Катей — той самой, из параллели, которая теперь стала их общей одноклассницей. Тройка о чём-то оживлённо щебетала, и Арина даже улыбнулась, шагнув к ним. — Привет! А вы чего тут? Я думала, у ворот встретимся. ИКарина медленно перевела взгляд на подошедшую, задержалась на секунду — и демонстративно отвернулась, будто Арина была пустым местом. Даша же дёрнулась, словно её укололи, посмотрела с виноватой жалостью и тихо, почти шепотом, выдавила: — Арин, мы теперь с Катей и… Ну, ты сама понимаешь. Арина не понимала. Совсем. Совсем ничего. В голове будто вату затолкали — мысли вязли и не складывались в слова. Что значит «понимаешь»? Что она теперь не в их компании? Или только сейчас, в эту секунду, потому что девочки увлечены разговором? Она стояла и смотрела на Дашу, надеясь, что та улыбнётся, скажет: «Да шучу я, дурочка, привет!» Но та молчала и отводила глаза. И тогда Арина поняла. Не умом — кожей, всем телом, каждой клеточкой. Это не на минуту. Это насовсем. Её место занято. Её списали, как старый школьный учебник, и даже не предупредили. В груди что-то больно сжалось, защипало в носу. Она неловко сделала шаг назад, будто наткнулась на невидимую стену, и опустила взгляд в асфальт. Только бы не разреветься. Только не здесь, не при всех. Капли дождя падали на туфли, и Арина смотрела на них, боясь поднять глаза. Перед самым носом выросла мужская фигура, заслонив серый свет. Она подняла взгляд — Лёша. Одноклассник с прошлого года. Стоял, смотрел как-то… по-другому. Тепло, что ли. — Привет, Арина. Ты сегодня очень красивая. Галстук этот… — он запнулся, подбирая слова, но Арина не дала договорить. Кивнула, выдавила из себя улыбку — тонкую, как лезвие. — Спасибо, Лёш. Она отошла в сторону, даже не заметив, как парень проводил её взглядом. А он смотрел и думал о том, как давно приметил эту девочку. Её красоту, её упорство. Почти все в школе, кому стукнуло четырнадцать, побросали галстуки по дальним ящикам, открестились от любого движения. А она вот — уже шестнадцать, а всё ещё стремится. Носит алый узел на линейках, учит устав, верит во что-то светлое. Это вызывало уважение. И восхищение. И тихий интерес, о котором Лёша даже сам себе боялся признаться. Арина же ничего не замечала. Ни Лёшиного взгляда, ни его чувств. Мысли липкой паутиной облепили другое. А вот Катя с подружками заметили всё. Из их кружка донеслись приглушённые смешки, шёпот, острые взгляды в спину Арине. Кто-то фыркнул, кто-то толкнул локтем соседку. Арине вдруг отчаянно захотелось сжаться в маленький комочек, стать невидимкой, переждать эту линейку где-нибудь под крыльцом. Чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать. Чтобы дождь смыл её с этого асфальта, и всё закончилось. *** В класс Арина зашла как приведение. Бледное, бесшумное, почти прозрачное. Никто не обернулся, никто не кинул взгляд — ну вошла и вошла. Большинство ребят уже расселись, заняв тёплые места у окон и на задних партах. Вон там, в углу, примостились её вчерашние подруги — теперь уже чужие. Даша что-то шептала Кате, прикрывая рот ладошкой, Карина поправляла чёлку и даже не смотрела в сторону двери. Арина заставила себя отвернуться и пробежаться взглядом по рядам. Всё занято. Везде пары, пары, пары... И вдруг — средний ряд, ближе к доске. Там, за второй партой, сидела девушка. Одна. Тёмные волосы собраны в аккуратный пучок, из которого выбиваются непослушные прядки. Спина прямая, но не напряжённая. Она что-то писала в дневнике, низко склонив голову. Полина Морозова. Точно. Они пару раз сталкивались в музыкальном классе после уроков — Арина за пианино, Полина со скрипкой. Здоровались, расходились. Ни разу не говорили по-настоящему. В горле запершило от волнения. Арина переступила с ноги на ногу, сжала лямку сумки так, что пальцы побелели. Подойти? А если пошлёт? Скажет, что место занято, ждёт кого-то? Но отступать было некуда. Стоять посреди прохода истуканом — ещё хуже. Она сделала шаг. Потом ещё один. Оказалась рядом с партой и замерла, не решаясь заговорить. Полина подняла глаза — тёмные, глубокие, с искоркой любопытства. В них не было ни раздражения, ни высокомерия. Только вопрос. — Привет, — голос предательски дрогнул. — Ты одна сидишь? Можно я сяду к тебе? Полина, которая до этого опиралась подбородком на ладонь, медленно повернула голову. Губы тронула мягкая, какая-то очень домашняя улыбка. — Да, конечно. Арина выдохнула — кажется, впервые с того момента, как переступила порог школы. Села рядом, с облегчением опустила сумку на пол и принялась выкладывать на потёртую, исписанную ещё прошлыми хозяевами парту, дневник и простую шариковую ручку. Пальцы всё ещё мелко подрагивали. — Ты же Арина Светлова? — осторожно спросила соседка, чуть склоняясь ближе. Тёмные прядки упали на щёку, и Полина машинально убрала их за ухо. — На пианино играешь? Арина замерла с ручкой в руке. Её знают? Помнят? В голове промелькнуло смутное удивление — обычно такие, как она, не задерживаются в чужой памяти. — Да. А ты Полина. На скрипке. Брюнетка кивнула — просто, без лишних слов, но в этом кивке было что-то тёплое, принимающее. На том и разошлись. Полина снова повернулась к доске, но взгляд её упал на дневник, который она так и не закрыла. Палец медленно повёл строчку за строчкой, но Арина почему-то была уверена — та не читает. Просто даёт им обеим время привыкнуть друг к другу. Арина ещё с минуту рассматривала соседку украдкой. Как та сидит — ровно, но без вычурности. Как поправляет волосы. Как иногда останавливает руку, задумываясь над словом. И вдруг поймала себя на мысли, что впервые за сегодня ей не хочется сжаться в комок и исчезнуть. Она опустила глаза в свою тетрадь и поступила так же. Стала писать. Рядом с тем, кто не прогнал. И от этого почему-то было спокойно. *** Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену и жалобно скрипнула, перекрывая своим грохотом даже пронзительный школьный звонок. Все головы как по команде повернулись на звук. В проёме стоял Рома — лохматый, раскрасневшийся, сбивший дыхание где-то на лестнице. Секунду он изучающе щурился, привыкая к свету, а потом шумно, без тени смущения, ввалился в класс, на ходу задевая плечом косяк. Учительница — Мария Дмитриевна, пожилая, с вечной усталостью в глазах — уже открыла рот, чтобы поздравить класс с началом года, но замерла с поднятой рукой. Взгляд её упёрся в опоздавшего, и тонкие губы сжались в нитку. — Пятифанов! — голос резанул воздух, как линейкой по столу. — Учебный год ещё не начался, а ты уже умудрился опоздать! Совесть есть? Рома, даже не сбавляя шага, пожал плечами с таким видом, будто его спрашивали о погоде. Лицо оставалось невозмутимым, только в уголках губ дрогнуло что-то похожее на усмешку. — Так часы не ходят, Марь Дмитриевна, — бросил он на ходу, проскальзывая между партами. — Время, видать, за нас решило, что мы и без первого звонка обойдёмся. Кто-то хмыкнул в задних рядах. Учительница лишь покачала головой, но промолчала — спорить с Пятифановым было себе дороже, да и первый день, чего уж. Рома плюхнулся на шаткий стул рядом со своими, откинулся на спинку, раскинув локти так, будто парта была личной собственностью. Стул жалобно скрипнул, но выдержал. — Здаровченка, пацаны, — процедил он сквозь зубы, протягивая кулак. Два ответных удара — глухих, коротких, своих. Бяшка справа, Семён слева. Лицо Ромы разрезала довольная, чуть наглая ухмылка. Он лениво обвёл взглядом класс, цепляясь за лица без особого интереса, просто сканируя обстановку. Катька со своей свитой — ну да, та же шобла, что и в прошлом году. Успела уже, смотрю, новых шестёрок набрать. Вон та, светленькая, вроде из параллельных раньше была. А эта — Дашка, кажется? Раньше с пионеркой той тусовалась, а теперь к Катьке перетекла. Быстро, однако. Взгляд скользнул дальше. В среднем ряду, ближе к доске — Полинка Морозова. Тихая, со скрипочкой своей, вечно в музыкалке пропадает. Рома её уважал молча, пусть где то в груди до сих пор таилась боль невзаимности, — хоть и не общались сейчас, но она была из тех, кто не лезет, не стреляет глазами по сторонам и не строит из себя не пойми кого. Просто сидит и делает своё дело. А рядом с ней... Рома прищурился, будто проверяя зрение. Та самая. Пионерка. Светлова, кажется? недавно на линейке косу свою идеальную расправляла, сейчас уже за парту села. С Полинкой. Ну надо же. Он хмыкнул про себя. Правильные с правильными. Полинка хоть и скрипачка, но нормальная вроде, а эта... С виду вся такая правильная, паинька, галстук красный, взгляд в пол. Интересно, они о чём говорят, когда остаются вдвоём? О нотах? О моральном облике пионера? Рома представил эту картину и чуть не фыркнул вслух. Но взгляд почему-то задержался на ней дольше, чем на Катьке или Дашке. Отвернулся, мотнул головой, прогоняя непрошеные мысли. Да плевать. Пусть сидят, лишь бы не лезли. Он снова повернулся к пацанам, толкнул локтем Бяшу: — Че после уроков? На реку? И класс для него снова сузился до задней парты, друзей и планов на вечер. Но где-то на краю сознания ещё теплилось — Полинка и пионерка. Странная парочка. Надо будет понаблюдать. *** В коридоре было нечем дышать. Воздух — густой, спёртый, пропитанный сотнями выдохов, школьной пылью и чужими духами — застревал в лёгких комом. Арина никак не могла понять: ей душно из-за этой духоты или из-за того, что она чувствует себя здесь лишней? Среди этих подростков, разбившихся на пары, тройки, шумные компании. Каждый о чём-то увлечённо болтал — про уроки, про планы после школы, про общих знакомых. Или про неё. Она шла к раздевалке, лавируя между учениками, когда краем уха выцепила из общего гула знакомые голоса. Катя. Даша. Карина. Стояли у окна, тесным кружком, головы склонены друг к другу. И говорили не как все — не громко, не весело, а почти шёпотом, но таким ядовитым, шипящим, что Арину будто током ударило. Она сбавила шаг. Остановилась. Сама не заметила как. Фамилия. Её фамилия. Мелькнула в этом шипении, как искра. Арина не видела, но кожей чувствовала — пара взглядов метнулась в её сторону и тут же отпрянула, будто обожглась. И затылок вдруг стал ледяным. Потому что она знала, кто там стоит. Потому что про Катю Смирнову ходили слухи — сплетница, каких поискать, выдумщица, мастерица приукрасить и додумать. Но раньше это было где-то далеко, не про неё. А теперь — про неё. Мурашки поползли по спине, холодные и липкие, как капли дождя за воротник. Арина вдруг остро, до дрожи, осознала: она одна. Совсем одна. И те, кто там, у окна, — их много. И у них есть то, чего нет у неё, — друг. Им есть с кем шептаться. А ей не с кем даже переглянуться. Сердце забилось где-то в горле. На секунду показалось — сейчас все в этом коридоре обернутся и уставятся на неё. Все до одного. Словно они знают что-то, чего не знает она сама. Словно над ней уже поставили жирный крест, а она ещё дышит и не понимает. Тревога разъедала изнутри, как кислота. Ноги стали ватными, но Арина заставила себя покрепче перехватить лямку сумки — до боли в пальцах, — вдохнула поглубже и рванула к выходу. Быстрее. Не оборачиваясь. Только бы не разрыдаться прямо здесь. *** Дома она выдохнула. Буквально — прислонилась спиной к закрытой двери, закрыла глаза и выдохнула так, будто не дышала всю дорогу. В прихожей было тихо, пахло мамиными пирогами и привычным, каким-никаким, но уютом. Арина разулась, бросила сумку прямо на пол (обычно мать ругала за такое, но сейчас было всё равно) и побрела в свою комнату. Упала на кровать лицом в подушку — и замерла. И тут же на плечи обрушилось всё, что она сдерживала весь день. Комом подкатило к горлу, защипало в носу, в груди стало тесно и больно. Арина лежала не двигаясь, только пальцы сжимали край одеяла, и думала: как? Как так вышло? Учебный год только начался, прошло всего ничего, а жизнь уже трещит по швам. Подруги — теперь не подруги. Место в классе — чужое. Именитые люди за спиной шепчутся. Она перевернулась на спину, уставилась в потолок. Мысли ворочались медленно, тяжело, будто в тумане. Что делать дальше? Как жить с этим? Зачем вообще завтра идти в школу? И вдруг сквозь эту муть, сквозь обиду и отчаяние, что-то царапнуло. Цель. Она ведь есть. Самая главная. То, ради чего она вообще терпит эту школу, этих людей, этот день. Комсомолка. В их классе она одна, кто всерьёз к этому стремится. Другим плевать, другие давно сняли галстуки и забыли. А она — нет. И если она добьётся, если вступит, если станет... Мама будет гордиться. Учителя — уважать. А может, и новые знакомства подтянутся? Ведь там, в комсомоле, наверняка есть такие же, как она. Кому не всё равно. Кто не будет шептаться за спиной и бросать косые взгляды. Арина глубоко вздохнула, вытерла щёку (когда успела намокнуть?) и села на кровати. В комнате сгущались сумерки, за окном догорал серый день. Она ещё посидит так, подумает. А завтрашний день для будущей Арины, которая обязательно справится со всем. А сейчас — можно просто быть. Перевести дух, чтобы собрать остатки сил и придумать решение проблемы.