Сквозь солнце и грозу мы не видим его

Солнце Улыбки. Тихий звон браслетов. Громкий смех. Ты слышишь и видишь всё это — и сразу знаешь, кто находится рядом. Он улыбается ярче всех; у любого другого давно бы свело скулы, но не у него. Он улыбается, сверкая серыми глазами. Ты поворачиваешь голову в его сторону, и начинается борьба: отвернуться от столь яркого света «ходячего солнца» или радостно ослепнуть, утонув в желанной улыбке и двух серебристых колодцах. Когда он говорит, его руки разлетаются в разные стороны. Тебя тянет к нему, но ты делаешь шаг назад, чтобы размашистые движения не задели тебя. Но уже в следующее мгновение ты оказываешься рядом: его рука лежит на твоих плечах, обнимая. Браслеты легонько давят. Прекращается вечный перезвон цепочек и камней, что следует за ним при каждом разговоре, шаге, движении. Но и это продолжается недолго — он вообще не может долго оставаться на месте. Энергия хлещет через край. Звон, блеск серебристых звезд, наклон головы — и вот он идет задом наперед, лишь бы видеть других. Длинные волосы покачиваются из стороны в сторону. Хвост хлестает по щеке, но он не замечает. Слова вылетают быстро, собираясь в предложения, рассказы, смешные истории, которые порой кажутся ложью, но, зная его, понимаешь: это может оказаться самой настоящей правдой. Не стоит удивляться его порыву поболтать со старушкой у дороги или тому, как он мигом успокаивает кричащего ребенка, а после собирает вокруг себя десяток веселых детей, которым рассказывает истории. В эти моменты улыбка у него яркая, расслабленная, но еще сильнее в ней проглядывает озорство. А когда его брат начинает злиться или грустить, он тоже улыбается. Получает «за две изогнутые губы», за вечно неунывающую натуру. Он ждет, когда негативные эмоции выльются, а после ведет брата к милейшей сестре, которая уже наливает суп из свиных ребрышек. Он успокаивает своего нервного, застенчивого друга одной лишь нежной рукой на плече и лёгкой улыбкой, которая не похожа на другие. Никто не удивляется, видя холодного, вечно безэмоционального, отстраненного одноклассника, с которым никто не общается, гуляющим в его окружении. Никто не удивляется, потому что это — он. Его сопровождают звон, свет, движение. Он — солнце. Гроза Но звон превращается в шум. Свет всё так же ослепляет, но уже причиняя боль. Движения неестественно прекращаются. Его ненавидят. Ненавидят за то, что он слишком хорошо устроился. За то, что он слишком весел. За его дерзость. Смелость. Самоуверенность. За всё то, что другие в нем любят. За браслеты, которые отвлекают своим звяканьем. За волосы, слишком длинные для парня. За отзывчивость к незнакомым людям. За ум. За рост. За стиль. За любящую семью. Но не поэтому он меняется. Августовская гроза, всегда такая громкая и ненужная, надвигается из-за слов, которые он слышит. Они не прекращаются. Лишь слегка умолкают, когда он появляется рядом. А иногда становятся громче, злее: «Уничтожил репутацию семьи». «Разрушил отношения». «Его невозможно контролировать». «Пропащий ребенок». «Таких надо в интернат сдавать». «Он должен их боготворить за то, что его приютили». Эти слова бесконечны. Можно лишь надеяться, что их громкость поутихнет. И он шумит, гремит, бьет молниями, поджигая деревья. И все вокруг горит. Звон браслетов становится громче, оглушительнее, чересчур навязчиво. Непрекращающийся смех, неумолкающий разговор — всё, чтобы перекрыть чужой шёпот. И от этого люди напрягаются, отдаляются, и их шум лишь подтверждает догадки: «Надоедливый». «Напыщенный». «Неблагодарный». «Бесполезный». «Не знает границ». И он верит. Верит каждому их слову, потому что они повторяются на протяжении десятилетия. Шумный защитный механизм больше не работает, а наоборот — делает хуже. А всё, что делает хуже, надо вырезать. Браслеты теперь не для тихой мелодии. Они стали чем-то большим, чем просто образ. Комната заполняется широкими фенечками, которые он плетет вместе с тем самым застенчивым другом. Появляются кожаные ремешки вокруг запястий, покрытые выжженными узорами; сверху ложатся тонкие цепочки и шармы с символикой для каждого дорогого сердцу человека. Их немного, но их количество растет, словно они аккуратно размножаются на специальной подставке на полке. Они растут и на его руках. Поначалу кажется, что этого хватает. Хватает мелких надрезов на подушечках пальцев или на крепком запястье. Но потом... После того как ему ненадолго легчает, он начинает замечать то, чего не видел раньше. Других. Женщина, которую он по её же приказу не смеет называть матерью, кричит на того, кто его спас. Один самовлюбленный «павлин» так плохо относится к сестре, заменившей ему маму, не видя всей её доброты и нежности. А с «Льдышкой» — который лишь при чужих ведет себя холодно — так строго обращается собственный дядя. Он замечает это, и не знает, от чего больнее: от того, что у него всё хорошо, а у них нет, или от того, что всё это косвенно отравляет и его самого. Но в любом случае — браслетов больше недостаточно. Этому нет оправдания в начале пути — просто так надо. Однако постепенно всё встает на свои места. Он виноват. Он разрушил семью. Чью? Всех. «Не-мать» кричит на его спасителя из-за него. С «Льдышкой» общаются строго, потому что тот связался с ним. Он разрушил семью брата. А сестра и милая, разношёрстная семья нервного друга... он всегда был слишком глупым, и то, что он не видел своей вины раньше, делает ситуацию только хуже. Ведь он виноват. Всё, что портит жизнь другим, нужно вырезать, искоренить. Нож становится острее, алые полоски — ярче. Он играет в «крестики-нолики» на собственной бледной коже: красные крестики рассекают плоть и выигрывают у бледных ноликов. Нолики — выпуклые и старые, шрамы прошлых проигрышей. Шепот в голове то затихает, то возобновляется; заезженная пластинка твердит одно и то же: Надоедливый. Напыщенный. Неблагодарный. Бесполезный. Их слишком много. Нет. Правды не может быть слишком много. Это его слишком много. Приставучий. Неблагодарный. Такие, как он, должны в ножки кланяться за кров и еду. А он — неблагодарный. Он не должен есть их еду. Он не достоин наслаждаться даже супом сестры. Браслеты скатываются до локтя — приходится утягивать их всё сильнее. Ремень на бедрах затягивается на новые дырки. Он утягивает шнурки на штанах и кроссовках. Одежда превращается в мешок. Футболки, которые раньше облегали подкачанные руки и спину, теперь висят безжизненным оверсайзом. Вкус супа позабыт. Слова не становятся тише. Мысли не звучат тише. Этого недостаточно! Нужно стать еще тише, еще меньше, «воспитаннее». Волосы больше не задевают впалую щеку. Они перестают «доставать» окружающих. Теперь они короче, чем были в тот день, когда он впервые встретил своего спасителя. Смех становится тише, он больше не пугает. К нему снова тянутся люди. Руки шевелятся меньше — нехватка энергии играет со своим хозяином смешную шутку: теперь к нему подходят ближе, больше не опасаясь быть задетыми его вечной жестикуляцией во время разговоров. Голос больше не кричит — надо быть тише. Шепот в голове прав: он слишком приставучий. Но этого недостаточно! Его всё еще слишком много. Надоедливый. Напыщенный. Неблагодарный. Бесполезный. Всё, что портит мир, нужно вырезать, искоренить, уничтожить. Пропащий ребенок должен просто... пропасть. Он должен стать лучше, сильнее, воспитаннее. Хорошие мальчики не носят длинные волосы. Хорошие мальчики прилежно учатся. Хорошие мальчики не носят браслеты. Браслеты... Семь штук он сплел вместе с сестрой. Пять были подарены нервным «другом-булочкой». Четыре — «Знайкой-Незнайкой». Остальные восемь он купил сам в редкие моменты счастья, чтобы зацепиться за них, запомнить какой-то период жизни. Он не может перестать носить браслеты. Ладно, если он оставит себе одну эту «ошибку», ведь ничего страшного не случится? Поведение. Вот что важно. «Стань тише. Говори, только когда спрашивают. Не размахивай руками как ненормальный. Перестань со всеми заигрывать. Смейся скромнее. Приходи вовремя, никогда не задерживайся. Говори: "спасибо", "прости", "пожалуйста". Извинись перед всеми». Не выходит. Он не может перестать рассказывать истории и шутить; он физически не выносит эту тишину, заполненную лишь шепотом самобичевания! Не может держать при себе руки. Чертовы пальцы! Чертовы эмоции — почему они зашкаливают и заставляют руки взлетать в воздух? Почему эта бешеная жестикуляция не останавливается? Почему сестра не принимает его извинений? Почему она со слезами на глазах спрашивает, всё ли с ним в порядке? Бесполезный. Ты заставил её переживать. Никудышный. Болтливый. Почему на него теперь смотрят так странно? Где он ошибся? Почему у него не получается стать «правильным»? Это уже точно больше одной ошибки. Их слишком много. Их слишком много, и его слишком много. Его даже родители бросили. Собственный дядя относится к нему лучше, чем к родному сыну — разве это не доказательство его неблагодарности? Надоедливый. Напыщенный. Всё, что портит жизнь окружающим, должно быть уничтожено. Браслеты больше не звенят — они туго затянуты на исхудавших руках. Смех больше не срывается на истерику, он просто затухает. Глаза больше не смотрят с той прежней глубиной эмоций. Больше не обманывают незнакомцев своим наигранным весельем. Больше никто не почувствует на своих плечах тяжесть его руки. Энергия больше не сочится сквозь его существо — она вытекла вместе с каплями на кафель. Вкус супа из свиных ребрышек окончательно забыт.