Ночи на маяке

рассматривая звёзды, научи меня любить,

по воде ходить, летать, от тоски не умереть,

и я хочу с тобой немного помолчать,

рассматривая звёзды.

1.       Над безмолвием застывшего в вечном сне кладбища занималась ночь. Небо здесь было темнее, чем где-либо ещё — в основном из-за густого тумана, из которого то и дело доносился зловещий шёпот призраков. Редко кому хотелось наведываться в это место, где тревожный холодок пробегал по коже от каждого шороха, но Иллуги бывал здесь часто и успел привыкнуть к его мрачному уединению и всем его призракам. Одинокий маяк всегда ждал его.       Поначалу ему было неловко наведываться просто так, потому каждый раз он придумывал новый повод для визита, пока фантазия не исчерпалась. Должно быть, Флинс догадался об истинной причине ещё до того, но вежливо молчал, не желая ставить его в неловкое положение. Он терпеливо дождался момента, когда Иллуги пришёл без объяснений и оправданий, просто потому что захотел.       Теперь он приходил так часто, как мог. Служба не позволяла прохлаждаться без дела, но он находил момент, чтобы улизнуть из Пирамиды и добраться до маяка. Он был уверен, Флинс всегда рад видеть его — хотя бы в те нечастые встречи, когда Флинс за каким-то особо важным делом сам наведывался в главный штаб и улыбался ему чуть приветливее, чем другим.       Его одинокая лодка подбиралась к берегу тихо и неспешно, и он с облегчением ступал на берег, вдыхая уже такой привычный сырой воздух, давно переставший ассоциироваться со смертью; здесь, у моря, он пах солью и мокрым песком, а дальше — промозглым могильным холодом с тонким сладковатым оттенком инеевого цветка. Примерно так же пахло от Флинса, но в этом Иллуги стыдно было признаться даже самому себе — ведь это означало бы, что он вообще обращал внимание на то, как пахнет Флинс. Он до последнего отрицал. Отрицал, что смотрит на него чуть дольше положенного, что внимательно слушает все его очень долгие истории о каждом предмете в его коллекции, что внутренне замирает, когда Флинс касается его невзначай. Иллуги отрицал, что влюбился, влюбился в самого загадочного и мрачного человека на свете, который ему одному так тепло улыбался — как случайный солнечный луч на могильном камне.       Мысль эта в момент озарения показалась ему такой ужасающей, что он был на грани того, чтоб возненавидеть себя. Это было неправильно настолько, что Иллуги хотелось сбежать на край света и закрыться, чтобы больше никогда не смотреть Флинсу в глаза, сгорая от стыда. Принятие прошло для него тяжело и болезненно, но когда он смирился с этим чувством, ставшим неотъемлемой частью его, ему стало легче. Он любит Флинса. Это факт, с которым уже ничего не поделаешь. И это чувство вело его сюда, вынуждало снова и снова пересекать серое безмолвное море, а маяк, чей свет никогда не угасал, был его главным ориентиром.       Он снова был здесь, и уединённый тихий остров встретил его объятиями ночи и привычным холодным безмолвием древних могил. Мягкий свет маяка утопал в тумане и манил его к себе, и Иллуги пошёл по тропе к нему, мельком поглядывая на призраков, провожавших его безжизненными взглядами. Он был здесь достаточно частым гостем, чтобы обитатели этого места запомнили его. Иллуги будто бы стал частью этой жуткой семьи и сроднился с обитателями кладбища насколько, что приветственно махал им рукой так искренне, будто они могли ему ответить.       Мрачный хозяин кладбища стоял у входа в маяк, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за ним. Иллуги, заметив его, бросился к нему бегом.       — Господин Флинс! — позвал он. На привычно невозмутимом, словно каменном, лице альва мелькнула лёгкая призрачная улыбка. Внутри что-то задрожало и заныло, и его бросило в жар, когда он увидел эту улыбку. — Господин Флинс, я так рад тебя видеть!       — Молодой господин, — тихо поприветствовал Флинс и кивнул. Он протянул руку для рукопожатия, но Иллуги проигнорировал этот жест, накинувшись на него с таким рвением, что он едва не задохнулся. — Довольно, Иллуги, задушишь… — проворчал он, но отталкивать не стал, аккуратно приобнял, обхватив его руками так, словно пытался защитить от всего света.       Иллуги отстранился с абсолютно красным от стыда лицом и тут же отвернулся, но было уже поздно. Флинс смотрел на него с нескрываемой насмешкой.       — Что же на этот раз привело тебя, молодой господин? — полюбопытствовал он, прислонившись к стене и смотря на него сверху вниз взглядом, в котором плясали озорные огоньки. — Старшина прислал? Хочешь предложить мне попробовать свой новый кулинарный эксперимент? Пришёл помочь починить стул? Нужна помощь с отчётами?.. — он перечислял все его предыдущие поводы с таким весельем, что Иллуги вмиг стало стыдно — со стороны это звучало ещё более нелепо.       — Я… я подумал… — нерешительно пробормотал в ответ Иллуги, на ходу пытаясь придумать очередную отговорку, но ничего стоящего так и не пришло в голову. Чем больше он молчал, тем нелепее становилась ситуация, он знал, как знал и то, что Флинс ему ни на мгновение не поверит. — Я подумал, что тебе здесь скучно одному!..       Флинс недоверчиво усмехнулся и уставился на него с таким видом, что Иллуги без труда понял: в этот раз враньё его не спасёт.       — На самом деле, я хотел поговорить с тобой, — признался Иллуги, пытаясь оттянуть время до того момента, когда ему придётся словами передать то, что творилось у него в душе. Он понимал, что просто от стыда умрёт на месте, что в глазах Флинса он будет ничтожеством, что этот шаг разрушит всё, что сложилось между ними. Но Флинс наверняка и сам догадался об этом и теперь просто хотел расставить все точки.       Если идти, то идти до конца, если позориться, то с головой. Иллуги принял волевое решение закончить всё здесь и сейчас и просто признаться, чтобы перестать терзаться тягостными мыслями.       — Господин Флинс, наклонись-ка, — попросил он и сам удивился тому, как прозвучал его голос. Он был полон решимости, но когда Флинс, удивлённо вскинув брови, всё-таки послушно наклонился к нему тем самым изящным поклоном, каким кланялся бы высоким господам при королевском дворе, заведя руку за спину, Иллуги растерялся. Все возможные слова, которые он судорожно пытался собрать в предложения, застряли в горле, и он не в силах был выдавить ни звука. Другое решение, самое естественное и очевидное, нашлось сразу же, в тот же миг, и он, не раздумывая, потянулся к Флинсу и осторожно коснулся поцелуем уголка его губ. Если ему когда-нибудь и было интересно, каково это — целовать смерть, — то это был тот самый момент, когда он это узнал.       Осознание пришло слишком поздно, он отшатнулся от Флинса, как от прокажённого, смотря на него полными стыда и ужаса глазами. Флинс оставался спокоен, так подозрительно спокоен, что ему вмиг стало ещё страшнее. Иллуги знал, с каким хладнокровным спокойствием он расправлялся с чудовищами Бездны, потому теперь неясный страх того, что за столь бесстыдное вторжение за его границы Флинс сделает с ним что-нибудь ужасное, настиг его, намертво приковав к месту. Лицо мучительно горело от стыда, но губы всё ещё помнили ощущение холодной кожи, и что-то внутри болезненно заныло.       — Господин Флинс, умоляю, извини, я просто… — растерянно пробормотал Иллуги, чувствуя, как проваливается земля под ногами и меркнет мягкий лунный свет, как стихают все звуки мира и блекнут все краски, словно он вот-вот позорно свалится в обморок, окончательно убедив Флинса в том, что он слабак, трус и ничтожество.       — Иллуги, — коротко, с бесконечным терпением позвал его Флинс, веля замолчать, и он послушно смолк, ожидая приговора.       Флинс наклонился к нему сам с всё тем же поразительным аристократическим изяществом, заставив его нервно затаить дыхание, и в тот момент, когда Иллуги ожидал сам не знал какого ужасного вердикта, на ухо ему сказал замогильным голосом, от которого холодок пробегал по коже:       — Хочешь посмотреть со мной на звёзды, Иллуги?       Он выделил его имя, назвав его так, как обычно никогда не называл — без привычной излишней вежливости, заставлявшей его чувствовать себя неудобно — но оттого, как звучал его голос, Иллуги чувствовал себя ещё хуже. Меньше всего он мог ожидать такого вопроса, потому не сразу понял, чего от него хотят. И когда осознание смысла этого простого вопроса, наконец, достигло его, он понял. Он почувствовал. Флинс продолжал смотреть на него и ждал ответа с присущим только ему одному терпением, словно мог ждать вот так тысячи лет.       — Господин Флинс… — нервно выдохнул Иллуги, кое-как заставив себя посмотреть ему в глаза. Их янтарный туман показался ему необычайно глубоким, и в той же степени — устрашающим своим смыслом. — Я… я хочу.       Флинс молча кивнул и протянул ему руку. Он долго в сомнении смотрел на его раскрытую в приглашении ладонь в перчатке, чувствуя, как сердце норовит проломить рёбра и выскочить из груди; но всё-таки согласился и осторожно взялся за его руку.       — Пойдём со мной, — тихо сказал Флинс и направился к маяку, ведя его за руку. Он остановился у лестницы, ведущей наверх, и кивнул на неё. — Забирайся.       Иллуги нередко приходилось бывать в архиве и в жилой комнате Флинса, но наверх тот его никогда не приглашал. Ему всегда было любопытно побывать там, откуда льётся свет, взглянуть с высоты унылой потрёпанной временем конструкции на остров, на море, на сушу вдали, на возвышающийся издалека силуэт Пирамиды. Флинс словно почувствовал это желание, приглашая его наверх. Он кивнул и послушно принялся взбираться, хватаясь за лестницу крепче обычного — руки дрожали, и он чувствовал, что иначе просто свалится вниз. Флинс последовал за ним, он чувствовал, как его холодный дух тянется за ним, будто страхуя снизу, и это на какую-то долю успокаивало его.       Флинс поймает, Флинс прикроет его спину, Флинсу можно доверять.       Иллуги ступил на тесную верхнюю площадку маяка и вдохнул холодного солёного воздуха с облегчением. Он взглянул вниз, и голова закружилась на миг от осознания высоты. Кусочек мира открылся его взору с совсем другой стороны, и за густым зловещим туманом, за чёрными в сумраке волнами он видел, как зажигаются огни Пирамиды. Старшина отпустил его сюда по какому-то придуманному им глупейшему предлогу; возможно, он догадывался об истинной природе его визитов и не хотел препятствовать беспощадной юношеской любви. Иллуги не хотелось думать об этом. Мягкий свет сигнального фонаря древней конструкции озарял море — этот маяк давно не выполнял свою прямую функцию, но его одинокий свет всё равно служил ориентиром хотя бы для одной потерянной души.       Флинс поднялся за ним и остановился рядом. Ветер здесь, наверху, был сильнее, но альв точно угадал с расположением и заслонил его от ветра собой, оберегая от сырого дыхания ночи. Иллуги чувствовал его присутствие, едва-едва не соприкасаясь с ним, и ему становилось легче. Наконец, он оторвал взгляд от тёмного моря и далёких призрачных очертаний земли и поднял голову к небу. Луна скрывалась за наплывшим на неё густым облаком, но остальная часть неба была сплошь усыпана звёздами. Это было всё то же небо, что он видел сотни раз, но внутри него все чувства так перемешались и перевернулись, что привычные вещи ощущались совсем иначе. Он знал, что Флинс тоже смотрит на это небо вместе с ним, и мысль об этом казалась ему какой-то совершенно нереальной. Он видел это небо, засиживаясь до поздней ночи за отчётами, видел, ночуя под луной среди равнин Нод-Края, видел, когда ему становилось тоскливо на душе и он выходил в ночи вдохнуть свежего воздуха, но никогда не разглядывал его с таким одухотворением рядом с тем, кого любил. Флинс был рядом, у него за спиной, и молча смотрел вместе с ним на безмолвные звёзды, и Иллуги знал, что это — знак, ответ на терзавший его вопрос, бессловесное принятие.       — Господин Флинс, я… — тихо заговорил он, продолжая неотрывно смотреть на небо. Слова складывались в голове плавно, будто ведомые светом, как корабли прошлого, но озвучить их всё ещё было страшно, ведь это было окончательно, это было навсегда. Но он должен был сказать. Иллуги повернулся и встретился с ним взглядом, опираясь спиной на выщербленное ветром железное ограждение площадки, накрепко вмонтированное в пол; он боялся, что иначе, без опоры, просто свалится, не выдержав напряжения. Флинс опустил голову и внимательным взглядом посмотрел на него, ожидая, пока он договорит. — Я доверяю тебе больше, чем кому-либо другому, ты дорог мне, дороже других, ты мне ближе, чем просто близкий друг, ты… нравишься мне, господин Флинс. Я люблю тебя. — Я знаю, — Флинс кивнул, ничуть не изменившись в лице. Иллуги долго всматривался в него, искал разочарование, искал отвращение, искал гнев — но не видел ничего. — Это очень заметно, молодой господин, даже если тебе кажется, что ты достаточно хорошо скрываешься. Прошу простить мне мою наблюдательность.       Он не согласился, не озвучил отказа. Флинс не сказал вообще ничего. Но Иллуги давно научился понимать его без слов. Он знал, что это значит. Флинс всё больше и больше впускал его в своё пространство, где скрывался от шума и суеты в своём мрачном одиночестве, он пригласил его к самому сердцу маяка, чтобы помолчать и послушать себя, свой внутренний зов, свои желания, он был бесконечно терпелив и надёжен, как скала, зная, что Иллуги нигде и никогда не чувствует себя в безопасности. Флинс не умел показывать чувства так, как это делали другие люди, отчего его считали странным и даже побаивались, но Иллуги достаточно хорошо его знал, чтобы понимать эти проявления. И всё сковывавшее его напряжение растворилось в тот момент, когда он понял, прочитал в пустоте глаз Флинса, что его чувство уместно.       Иллуги с удивлением наблюдал, как он стягивает перчатку и как его рука тянется к нему. Альв наклонился к нему, его холодные бледные пальцы мягко коснулись его щеки, пылающей от стыда, и, наконец, такой же холодный и почти призрачный поцелуй стал завершением этого разговора. Задержав дыхание от переполнявшего его трепетного восторга, Иллуги вжался в ограждение, вцепился в него пальцами так крепко, что мышцы заныли. Флинс подступился к нему ещё на шаг, другой рукой осторожно приобняв за талию, будто больше поддерживая, чем обнимая, и он теперь сполна познал поцелуй смерти — ему хотелось умереть на месте, чтобы навечно запомнить это чувство и больше никогда его не терять.       — Молодой господин, тебе очень посчастливилось побывать здесь в хорошую погоду, небо ясно и туман редкий, так что мы можем постоять ещё немного, — Флинс отстранился и заговорил так спокойно, словно ничего не произошло. — Но только немного, ветер с моря холодный и мне бы не хотелось, чтобы с молодым господином случилась болезнь, — добавил он и притянул Иллуги ближе к себе. Он прижался к Флинсу, уткнувшись ему в грудь, и крепко обхватил его в таком отчаянном объятии, словно он мог испариться и оставить его одного.       — Давай постоим ещё немного, — глухо пробормотал Иллуги. — Я хочу посмотреть на звёзды вместе с тобой. 2.       Иллуги ворчал и ругался, возясь уже больше часа с проклятым стулом, но древняя железная конструкция никак не хотела поддаваться. Флинс наблюдал за ним молча, не осмеливаясь высказывать замечания — юный командир был страшен в гневе настолько, что он рисковал не удержаться и рассмеяться, увидев выражение бессильной злости на его лице. Иллуги пообещал ему однажды починить его единственный стул, что жалобно скрипел своими креплениями всякий раз, когда кто-то смотрел в его сторону, но руки дошли только теперь, когда он снова на ночь сбежал к нему, едва появилась возможность, даже не спрашивая. Никита давно перестал спрашивать, а недавно — и удивляться, только улыбался в густые усы, смотря ему в спину, и Иллуги знал, что он знает.       Маленькую тесную каморку с поистине аскетическим убранством освещал маленький фонарь на куувяки и собственный фонарь Флинса, синее пламя которого сыто и довольно горело плавным светом после ужина, которым угощал их обоих Иллуги. Флинс сидел, подперев щеку ладонью, на своей койке, тоже единственной, которую он не единожды благородно уступал своему гостю, из приличия устраиваясь на старом матрасе на полу, и любопытно наблюдал за тем, как Иллуги возится с инструментами, что-то невнятное бормоча себе под нос и будто вообще не обращая на него внимания. Наконец, когда тот что-то уронил и едва сдержался, чтобы не выругаться так, как никогда не ругался — за что, между прочим, Флинс и любил его особенно сильно и выделял среди грубоватых ратников, чья речь оскорбляла его аристократические нравы, он не смог смолчать и весело заметил:       — Молодой господин, кажется, всё-таки уроки госпожи Айно не прошли даром для тебя?..       Иллуги вздохнул и поднял на него взгляд, полный досады и обиды.       — Между прочим, трудно избежать этого, когда ты единственный, кто не сумел улизнуть под каким-нибудь предлогом, — бросил он, явно намекая на то, как Флинс самым бессовестным образом сбегал, оставляя его один на один с маленькой инженеркой и её суровой механической спутницей. — И, если ты забыл, господин Флинс, я единственный сдал экзамен!       — С пятой попытки? — с насмешливой улыбкой уточнил Флинс, заставив его возмущённо вспыхнуть и подорваться с места.       — Господин Флинс, ты невыносим! — воскликнул он, сверху вниз глядя на сидящего напротив альва. Тот откровенно веселился, глядя на него, и явно получал необыкновенное удовольствие оттого, что дразнил его.       — Прошу меня простить, молодой господин, мне ведь так и не удалось сдать экзамен госпоже Айно, и я, должно быть, завидую твоим уму и старательности, — самым серьёзным тоном ответил он, но в глазах его плясали искры веселья.       — Ещё немного, и ты меня разозлишь! — бросил Иллуги, едва сдерживая улыбку. Он не мог всерьёз злиться на Флинса, даже когда тот смеялся над ним самым беспощадным образом. Он не мог. — В последний раз, когда ты пришёл на экзамен, ты сплёл розу из проводов, и госпожа Айно позабыла об экзамене, впечатлённая гениальностью твоего инженерного решения, — насмешливо фыркнул он, желая поддеть Флинса в ответ. Тот заулыбался совсем явно, на миг растеряв свой мрачный облик.       — Мне кажется, хорошо получилось, госпоже Айно понравилось, — ответил Флинс совершенно спокойно, с какой-то гордостью. — В следующий раз я обязательно сдам экзамен, клянусь, молодой господин, я постараюсь больше не подрывать твою репутацию.       — Флинс!       Флинс усмехнулся и потянулся к нему, взял за руки и заставил подойти поближе и наклониться, и лёгким прохладным поцелуем коснулся его губ. В нём не было и доли той страсти, что бушевала в сердце Иллуги, но всякий раз, когда он делал это — пересекал прежде недоступную границу, — в груди что-то неизбежно замирало в мучительной трепетной жажде. Флинс был сдержан настолько, что казался холодным и недоступным, но Иллуги знал — это лишь видимость. Внутри этого загадочного человека не горел пожар, но его жуткого лазурного пламени было достаточно, чтобы обогреть одного юного командира.       — Ну что там с моим стулом, молодой господин? — будничным тоном спросил Флинс, будто не вывернул ему только что душу наизнанку этим поцелуем, и Иллуги не сразу сумел ответить.       — Э-э-э… стул… — замялся он, пытаясь бороться с разгоревшимся внутри бурным пламенем стыда. — Наверное, я ничем не смогу помочь, господин Флинс, и тебе придётся попросить госпожу Айно… такая древняя конструкция, не знаю, как он ещё не развалился! И как ты вообще живёшь здесь среди всей этой рухляди!..       — Прошу прощения, молодой господин, но всё-таки не стоит оскорблять мою мебель. Между прочим, этот стул ещё нас с тобой переживёт, — деловито ответил Флинс с прежней лёгкой насмешкой, видя, как Иллуги закатывает глаза и тяжело вздыхает, борясь с желанием заткнуть ему рот.       — Что ж, пусть будет по-твоему, зануда, — выдохнул он в ответ и присел рядом. Он чувствовал себя измотанным: в конце-концов, была уже глубокая ночь, а у него за целый день не было ни минуты на то, чтобы передохнуть, он был завален бумажной работой, которую ненавидел больше всего, и только здесь, рядом с Флинсом, сполна ощутил усталость. Это не могло укрыться от внимательного взора альва и он настойчиво предложил ему лечь. Иллуги усмехнулся и спросил:       — А ты, как обычно, на полу?       Флинс кивнул и поднялся, чтобы в самом деле постелить себе на полу рядом, но он схватил его за руку и потянул обратно.       — Молодой господин, что-то не так? — удивлённо спросил он, и Иллуги, попеременно то краснея, то бледнея от осознания того, как звучит его просьба, сказал, с каждым новым словом теряя запал всё больше и больше:       — Хватит уже, господин Флинс, я чувствую себя неудобно, когда вынуждаю спать на полу. Ничего не подумай такого, мы могли бы лечь здесь, мне кажется, места хватит и… нет, я так не могу…       Флинс вдруг посмеялся — тихо, сдержанно, и, сжав его руку, ответил со всей серьёзностью:       — Молодой господин, мне нетрудно проявить гостеприимство и устроиться на полу, но если ты настаиваешь, то, клянусь, как благородный джентльмен я не допущу и мысли…       Иллуги отчаянно замахал руками, чувствуя, что вот-вот сгорит от стыда, и он замолчал, с улыбкой глядя на него.       — Всё, прекрати, прекрати! — завопил он, видя, как Флинс бессовестно потешается над ним. — Больше ничего не говори, господин Флинс, прошу тебя, больше ничего не говори!..       Флинс понимающе кивнул и позволил ему устроиться, а после и сам, скинув ботинки и пальто, улёгся рядом, стараясь не прикасаться к нему, чтобы дать немного больше пространства. Иллуги не переставал удивляться его изумительной вежливости и то и дело думал о том, что этого человека учили манерам при дворе, не иначе. Но он, хоть Флинс и нередко хвалил его собственные манеры, всё-таки был воспитан среди видавших виды ратников, потому не стеснялся нарушать некоторые приличия. Он прижался к Флинсу сзади, обхватив его руками, и уткнулся ему куда-то в лопатку. Тот удивлённо выдохнул, и он поспешил пояснить:       — Мне так будет… спокойнее.       Флинс понятливо кивнул и застыл в том же положении, накрыв его ладонь у себя на животе своей. Он не нуждался во сне так сильно, как любой человек, потому остаток ночи слушал размеренное дыхание юноши у себя за спиной и ласково гладил его руку, намертво вцепившуюся в него, охранял его покой, слыша, как шепчутся призраки за окном. 3.       Несколько безмолвных теней застыли у руин. Большая часть призраков этого кладбища были полуистлевшими тенями, что никогда не говорили, только наблюдали за тем, как продолжается жизнь даже в столь мрачном месте. Поначалу они торопливо исчезали, прячась обратно в свои могилы, когда Иллуги появлялся здесь — как делали всегда, когда незнакомцы забредали сюда. Но Иллуги зачастил, и они привыкли, проникнувшись, должно быть, симпатией к мальчишке, который единственный заботился об их молчаливом смотрителе. Бывало, они вспоминали обрывки историй прошлого, и Иллуги слушал их с не меньшим интересом, чем рассказы Флинса. Они шептались между собой, как эхо ушедших эпох, и от их тающих с рассветом голосов веяло такой древней тоской, до которой даже Флинсу было далеко.       Пока они с Флинсом разводили костёр на берегу, намереваясь посидеть у огня, отведать жареной рыбы по собственному рецепту Иллуги и полюбоваться безмолвием ночного моря, призрак старого ратника хвалился своими подвигами перед другими молчаливыми тенями, и Флинс то и дело улыбался, выхватывая какие-то фразы.       — Что тебя так веселит, господин Флинс? — наконец, не выдержал Иллуги. Флинс посмотрел на него всё тем же озорным взглядом и пояснил:       — Этот почтенный господин любит рассказывать истории из своей службы, но никогда не упоминает свою последнюю битву. Память призраков неполноценна, молодой господин, и многие из них со временем забывают своё прошлое. Чаще всего они не помнят начало своей жизни, первые воспоминания утрачиваются первыми, но он, как ни странно, забыл конец. Должно быть, это влияние Дикой Охоты.       Иллуги с интересом слушал его, ловко разделывая последнюю рыбину. Он много слышал историй о призраках и был лишён того суеверного страха, с которым жили другие люди, потому он много знал, особенно с тех пор, как начал проводить больше времени с Флинсом, но всякий раз узнавал всё больше и больше новых фактов.       — Вот как, — заинтересованно протянул Иллуги, невольно подняв взгляд на ратника, что рассказывал нескольким собравшимся вокруг него призракам о своих сражениях с Бездной. Больше всего он любил истории о тех, кто нёс фонарь через тьму в далёком прошлом, испытывая гордость за каждого из них, и вместе с тем печаль переполняла его, когда он думал о том, что эти отважные светоносцы отдали свои жизни, но так и не сумели одолеть Дикую Охоту, передав бремя этой вечной битвы потомкам.       — Иллуги, — позвал его Флинс, опустив привычные формальности, и в его голосе показалось беспокойство. Иллуги поймал себя на том, что ушёл в какие-то невесёлые размышления о непростой доле своих товарищей, и это обращение ровным прохладным голосом Флинса привело его в чувства. Он научился различать оттенки каких-то других чувств среди его холодной вежливости, и в тот момент в выражении его читалось искреннее участие.       — Прости, господин Флинс, я задумался, — неловко отозвался он, размещая над огнём кусочки рыбы, нанизанные на тщательно вычищенные от коры ветки. Совсем скоро запах моря и сырости смешался с таким заманчивым запахом жареной рыбы, привлекая внимание призраков. Им не интересна еда, но этот маленький клочок жизни, настоящей жизни, среди сумрака замершего в скорби кладбища, не мог не заинтересовать их. Даже старый ратник умолк, повернувшись в их сторону.       — Я знаю, о чём ты думаешь, молодой господин, — Флинс понимающе кивнул и осторожно притянул его к себе, бережно обнимая за плечи. — Я знаю твои сожаления, я понимаю, что ты чувствуешь. Я не стану тебя утешать, ты сам знаешь, любые слова здесь неуместны. Но ты не должен сомневаться в том, чему посвятил себя. Это самый близкий путь вниз.       Иллуги кивнул и позволил себе на пару минут уложить голову ему на плечо и прикрыть глаза, борясь с терзавшими его острым чувством ответственности и бессмысленности одновременно. Призрак старого ратника беззвучно возник за их спинами, и его голос, чрезвычайно сильный и уверенный для призрака, вырвал его из этого замкнутого круга:       — Не печалься, юноша, потомки Литейщика Факелов будут гордиться тобой, даже если твоё имя затеряется в веках. Пока горит твой фонарь, твой путь священен, пока ты помнишь слова принесенной клятвы, Дикой Охоте тебя не сломить.       Иллуги повернулся к нему и слабо улыбнулся.       — Спасибо, добрый господин. Я не забуду ваших слов и не предам клятву светоносца, пока я жив.       Они обменялись жестами почтения, безоговорочно узнаваемыми через года, через века, и старый ратник добавил, обращаясь к Флинсу:       — Береги мальчишку, смотритель, в нём горит такой огонь, какой и не снился никому из нас.       — Непременно, — Флинс кивнул, и призрак растворился в воздухе, оставив их одних.       Они переглянулись, обменявшись улыбками, и Иллуги облегчённо выдохнул, испытывая необыкновенное воодушевление после этого короткого разговора.       — Кажется, ты им нравишься, молодой господин, — весело заметил Флинс. — Только о тебе и спрашивают, когда тебя нет, всё выпытывают, когда же молодой господин снова почтит нас визитом…       — В самом деле?.. — растерянно спросил Иллуги. Он не отвлекался, пока продолжал колдовать над уже почти готовой рыбой, источавшей совершенно головокружительный пряный аромат, но его всё-таки заинтересовало то, о чём говорил Флинс. Местные призраки давно стали ему как родные, но такой пристальный интерес с их стороны отчего-то заставлял его чувствовать себя неловко, словно его застали за чем-то постыдным.       — По крайней мере, молодой господин, двое из них давали мне советы по близким отношениям, трое интересовались, когда у меня хватит смелости тебе признаться, ещё двое ждут приглашения на свадьбу, и абсолютно все велят мне тебя беречь, — деловито принялся перечислять Флинс с таким хладнокровным спокойствием, словно зачитывал статистические сводки из старых отчётов. С каждым его словом Иллуги краснел всё сильнее. — Конечно, признаю, я недостаточно сведущ в вопросах межличностных отношений, особенно столь тесных, но, кажется, они заинтересованы в том, чтобы твоё присутствие здесь было как можно более продолжительным.       — Вздор! — вспыхнул Иллуги. — Ты только что это придумал, чтобы посмеяться надо мной!       — Прошу прощения, молодой господин, но в этот раз я, к сожалению, говорю правду, — Флинс покачал головой, и на его губах вновь разлилась мягкая улыбка.       Иллуги обиженно надулся и отвернулся, поворачивая рыбу над огнём. Кто бы мог подумать, что он доживёт до того дня, когда призраки ратников прошлого будут интересоваться его личной жизнью и раздавать советы, словно они с Флинсом были неразумными детьми. Он, конечно, был неопытен, но считал себя достаточно осведомлённым, к тому же, Флинс явно обладал опытом куда большим, а потому он мог на него положиться в тех вопросах, в которых не смыслил — даже если они ни единым словом пока не затрагивали какие-то особенно личные темы.       — И… что говорили? — он всё-таки сдался и заговорил снова, нарушив тишину между ними — тишину, наполненную скорбным шелестом травы, плеском волн о берег и шипением готовящейся рыбы на огне.       — Многое, — Флинс пожал плечами, будто всё, что говорили ему призраки, было для него одинаково незначительно. — В частности, что я должен внимательнее относиться к твоему здоровью и заботиться о тебе, что я должен почаще выбираться с кладбища на свет и навещать тебя, что я не должен быть слишком грубым с тобой… — ровным тоном перечислял он. Иллуги возмущённо выдохнул и крайне невежливо перебил его снова:       — Можешь не продолжать.       Он кивнул и замолчал, прислушавшись к его просьбе. Безупречная вежливость Флинса была порой до зубовного скрежета раздражающей, когда он откровенно смеялся над Иллуги, а иногда — самой лучшей его чертой. Иллуги понимал, что рано или поздно им придётся коснуться чего-то близкого и личного, но пока был не готов к таким разговорам. Все его надежды рухнули, когда ещё один призрак выступил из тумана за их спинами и начал уверенно отчитывать Флинса:       — Что ж ты, смотритель, мальчишку смущаешь-то? Он-то у тебя, в отличие от тебя, старого бесстыдника, видишь, сама скромность! Не совестно тебе пользоваться его наивностью?       Флинс поднял взгляд — глубокий, долгий, и ответил, глядя прямо на Иллуги:       — Приношу величайшие извинения, молодой господин, я впредь постараюсь не начинать разговоров на темы, которые тебе неприятны.       Призрак за их спинами рассмеялся и продолжил:       — А, смотритель, ты тоже тот ещё болван! С таким подходом он у тебя и помрёт, не изведав твоего тепла!       Иллуги рассерженно подхватился с места, угрожающе сверкая глазами на старого воина, а тот продолжал веселиться. Флинс улыбнулся и покачал головой, наблюдая за этой сценой.       — Прошу прощения, добрый господин, но всё-таки позвольте нам самим разобраться, — тихо сказал он. — Если молодой господин считает, что ещё не пришло время для таких разговоров, я не смею настаивать.       Призрак понимающе кивнул и, откланявшись, исчез, на прощание пожелав им успехов. Иллуги успокоился и сел на место, и вскоре снял готовую рыбу с огня, аккуратно разложив по тарелкам, предусмотрительно принесенным Флинсом. Наличие у него посуды оказалось для Иллуги фактом удивительным, впрочем, она выделялась из прочего убранства маяка тем, что отнюдь не была древней, из чего он сделал вывод, что Флинс принёс её сюда недавно только ради него.       — Я… — неловко начал он, протянув альву тарелку; тот благодарно взял. — Господин Флинс, я, наверное, веду себя как дурак.       — Вовсе нет, — Флинс покачал головой и посмотрел на него тем самым взглядом, от которого он начинал верить в себя ещё больше, но в этот раз он страшно растерялся. — Молодой господин, я понимаю, что ты чувствуешь. Ты ещё не до конца разобрался в себе, это нормально, и я не хочу вмешиваться. Я хочу, чтобы ты сам понял, чего ты хочешь — и я приму любое твоё решение. Для меня важно, чтобы ты был счастлив.       — Господин Флинс, понимаешь, я… мне стыдно, — признался Иллуги, смущённо опустив голову. Подобрать слова было непросто. — Мне кажется, что я… что ты… ну, что ты подумаешь, что я совсем болван, я ведь… у меня…       — У тебя не было опыта близких отношений в силу возраста, и ты думаешь, что это может доставить мне неудобства, — спокойно привёл к общему смыслу его разрозненные обрывки фраз Флинс. — Ты ошибаешься, молодой господин. Для меня твоя неопытность — не препятствие. Тебе не стоит так волноваться. Если ты когда-нибудь почувствуешь, что ты готов к этому — мы поговорим ещё раз. Я готов ждать столько, сколько потребуется.       — Правда?.. — с искренней, такой отчаянной надеждой спросил Иллуги, чувствуя, что от его вежливости, от его такой беспрекословной нежности вот-вот разрыдается, как ребёнок. Флинс кивнул.       — Разумеется. Ты дорог мне, Иллуги. А потому я хочу, чтобы тебе было хорошо.       Иллуги улыбнулся и обхватил его за шею, прижавшись к нему. Он был благодарен. Он был счастлив. Он снова убедился в том, что Флинс — самая надёжная крепость в его жизни. Альв осторожно обнимал его, поглаживая по спине, и улыбался, пока тот не видел. Безмолвные призраки выстроились, любопытно заглядываясь на них, и оставили, наконец, их в покое, когда Флинс посмотрел на них самым мрачным взглядом на свете — зная, что его ждёт непростой разговор в отсутствие Иллуги.       — Ты замечательный, господин Флинс, — выдохнул Иллуги, уткнувшись ему в плечо. — Я люблю тебя.       — Рыба остывает, — просто ответил Флинс, и эти слова, на самом деле, звучали как синоним признания в чувствах. Иллуги тихо посмеялся и наконец отстранился.       — Ты прав. Надеюсь, тебе понравится.       — Мне понравится, у тебя отлично получается.       Ветки потрескивали в пламени костра, волны наползали на берег снова и снова, мягкий свет маяка заливал собой тёмные воды, и поскрипывала маленькая лодка, покачиваясь на волнах. Двое ратников, прислонившись к друг другу, в молчании глядели на туманные просторы. Перекатывалась за середину очередная ночь, в которую Иллуги не хотел покидать маяк и Флинса. 4.       Далеко за полночь настойчивый стук в дверь вырвал Флинса из глубоких скорбных раздумий и заставил подняться. Он не ждал гостей, его редко осмеливались беспокоить, многим он внушал ужас, а потому столь внезапное вторжение на его территорию для него было как сигнал бедствия, как тревожное предзнаменование чего-то страшного, чего-то необратимого. Он ждал каких угодно дурных вестей. Но на пороге стоял его единственный желанный гость, и, стоило ему только открыть дверь, не бросился в объятия, а, скорее, свалился ему на руки, и он едва успел его подхватить, не позволяя упасть.       — Молодой господин, я тоже очень рад тебя видеть, но это уже чересчур, — тихо беспокойно сказал Флинс, поспешно подхватывая его на руки. Юный командир был лёгким и ничуть не сопротивлялся, позволяя ему втащить его внутрь своей жилой комнаты под маяком и уложить на кровать. — Кажется, тебе всё-таки лучше прилечь, — он поправил ему подушку, устроив удобнее, и пальцы Иллуги тут же вцепились ему в плечи, не позволяя отстраниться. Флинс замер на месте, боясь даже пошевелиться. Он не знал, что и думать, и опасался того, что с Иллуги произошло что-то ужасное.       — Прости, господин Флинс, мне что-то нехорошо, — неловко ответил Иллуги. — Не беспокойся, я просто… устал.       Флинс кивнул и прижал его к себе крепче, чувствуя, как он тянется к нему сильнее. Они не виделись несколько недель — Иллуги пришлось уехать к северному лагерю, его обязанности командира не могли ждать, и Дикая Охота тоже не могла ждать, пока он разберётся в своих чувствах. Флинс пообещал ждать, как ждал всегда. Он волновался. Как и все, Иллуги рисковал, выходя на путь борьбы с Бездной — или даже чуть больше, чем другие, учитывая его самоотверженное стремление жертвовать собой. Флинс всегда волновался за него — Дикая Охота никого не щадила, и в любой момент хрупкая жизнь Иллуги могла оборваться так же, как любая другая. Он сам никогда не думал и не говорил о собственной смерти, жажда к жизни в нём была сильнее любой опасности, сильнее всех трудностей пути ратника, но он видел смерть не один раз, он видел, как погибают его товарищи, как те, с кем ещё вчера он смеялся над дурацкими историями у костра, завтра, истерзанные когтями чудовищ, истекают кровью у него на руках, и он ничего, совершенно ничего не может сделать.       Опасность бок о бок с нескончаемым чувством вины были неотъемлемой частью его жизни. Иллуги был образцовым светоносцем — таким, о каких тысячи отчётов пылились в тёмных архивах, рассказывая истории подвигов и трагедий. Однажды и его имя будет значиться в списке павших в бою, это неизбежно, его все забудут, и это не так страшило его, как бесчестье труса. Иллуги не боялся — и каждый шрам на его теле говорил об этом, он не боялся Дикой Охоты, не боялся отдать свою жизнь за благополучие Нод-Края, но страх жил глубоко внутри него, и это был страх потерять всё и сдаться. Он служил в рядах ратников даже чересчур самоотверженно, но никаких возражений слушать не хотел. Это его долг — и он умрёт за него. И Флинс это знал. Но мириться с этим не хотел.       — Сколько ты не спал? — уточнил Флинс, пристально разглядывая его бледное лицо с такими выразительными синяками под глазами, что в расспросах не было нужды.       — Три дня в пути с короткими остановками, потом по возвращении возился с отчётами, а потом после ужина сбежал к тебе, пока старшина не нашёл для меня ещё какую работу… — принялся перечислять Иллуги, вымученно прикрыв глаза. Он выглядел уставшим настолько, что, казалось, вот-вот потеряет сознание. Флинс терпеливо помог ему выпутаться из подбитого мехом пальто и откинул его на стул, чтобы мальчишке удобнее было лежать.       — Молодой господин, это… недопустимо. Тебе нужно отдохнуть, — Флинс говорил мягко, но настойчиво. Иллуги пытался возразить, но, заметив его взгляд, умолк. Спорить с Флинсом всё равно было бесполезно. — Это не обсуждается, Иллуги. Прости, но я не могу смотреть, как ты себя ещё больше изводишь.       — Господин Флинс, ты же знаешь, я привык, это мой долг, — попытался возразить Иллуги, но ледяной взгляд альва был непререкаем. Иллуги понял: если он продолжит спорить, Флинс просто привяжет его к кровати.       — Если ты будешь и дальше по трое суток не давать себе отдыха, боюсь, твой долг исполнять станет некому, молодой господин, — предостерегающе ответил Флинс. — Раз уж сегодня ты ночуешь здесь, я почту за честь проследить за тем, чтобы ты как следует отдохнул.       — Господин Флинс, я… спасибо, — тихо выдавил Иллуги. Слабая улыбка тронула его губы, когда он открыл глаза и посмотрел на него с благодарностью. Флинс только пожал плечами.       — Ты не должен благодарить меня. Ты же знаешь, мои двери всегда открыты для тебя, в любой день, в любой час, я всегда приму тебя, молодой господин, и для меня честь помогать тебе.       Иллуги приподнялся и прижался к его плечу, ёжась от неприятной прохлады, что касалась его обнажённых плеч.       — У тебя здесь холодно, — недовольно проворчал он, и Флинс мигом переменился. Он стянул с себя плащ и накинул ему на плечи, хоть, впрочем, мог просто подать ему его пальто, и для Иллуги это было самым личным жестом из всех возможных, настолько личным, что он смутился, но поспешил укутаться в него, спасаясь от холода.       — Прошу прощения, молодой господин, я не предусмотрел твоего столь позднего визита, — с искренним сожалением ответил Флинс. — Сейчас я разведу огонь в очаге и принесу нам огненной воды…       Иллуги усмехнулся и кивнул, соглашаясь на его предложение. Так случалось часто. Он пил вместе с Флинсом самую лучшую огненную воду из Снежной и не мог устоять, хоть и знал, что не имеет права, как командир, ответственный за своих людей, совсем немного, но этого было достаточно, чтобы его клонило в сон. Он любил это сладостное чувство свободы и лёгкости, что дарил ему крепкий напиток, Флинс не мог не знать, что ему это нравится.       Дрова потрескивали в очаге, медленно разгораясь и наполняя сырую подвальную комнату зыбким теплом, два стакана возникли на столе перед ними, и Флинс с удовлетворённым видом подвинул стол поближе, чтобы им было удобнее.       — Тебе как обычно, молодой господин? — уточнил он. Иллуги кивнул. Флинс аккуратно разлил огненную воду по стаканам, привычно — себе чуть больше, Иллуги чуть меньше, ровно столько, сколько было достаточно, чтобы ему крепко спалось до утра, а наутро не случилось неприятной головной боли. — Прошу, — он протянул ему стакан, и Иллуги благодарно улыбнулся, принимая его из его рук и на мгновение задержавшись на его холодных пальцах прежде, чем Флинс отпустил, и отпил совсем немного, почти сразу ощутив, как горло обжигает изнутри, как этот огонь тянется ниже и плавно остывает где-то в нём, а голова, и без того тяжёлая от усталости, начинает кружиться.       — Расскажи мне что-нибудь, — попросил он. Он знал, что уснёт, не дослушав до конца, что Флинс будет пить дальше, не пьянея, даже когда его веки сомкнутся и он забудется сном без кошмаров. Иллуги не знал всех его тайн, но догадывался, что он непростой человек, не осмеливался лезть ему в душу и задавать неудобные вопросы, но чувствовал, что он, может быть, и не человек вовсе. Флинс всем представлялся вычурным полным именем, выдававшим в нём благородного рода человека из Снежнограда, но в конечном итоге все звали его просто Флинс. Иллуги тоже никогда не обращался к нему по имени, это стало привычкой, но когда он слушал древние байки этого человека, у него невольно проскальзывала догадка о том, что Кирилл Чудомирович Флинс — и есть тот самый аристократ из прошлого, что его товарищ живёт на земле уже несколько столетий и видел больше, чем признаётся. Но для него это не имело значения. Иллуги любил его любым, даже если обречён был никогда не узнать его настоящего.       — Знаешь, господин Флинс, мне иногда кажется, что эти легенды и не легенды вовсе, — сказал он, дослушав историю о том, как молодой аристократ, уставший от придворного фарса, интриг и назревающего переворота, в один день исчез, ушёл за снежные равнины куда-то вдаль в поисках новой жизни. Флинс загадочно улыбнулся и пожал плечами.       — Любая легенда — это плод слияния реальности и фантазии в той или иной степени, — отмахнулся он. — На сегодня, пожалуй, хватит этих сказок, молодой господин. Расскажу тебе ещё утром, если пожелаешь. А сейчас ложись.       Иллуги отставил пустой стакан на стол и послушно улёгся, чувствуя, как мрачная аскетичная комната плывёт перед глазами, а тело охватывает непреодолимая слабость. Противостоять этому он не мог и вскоре в самом деле провалился в сон. Флинс аккуратно уложил его и укутал в одеяло получше, поправил сползшие на лицо волосы и приласкал по щеке, а после, как ни в чём ни бывало, продолжил пить, пока не допил до последней капли. Наедине с собой он с невыносимой горечью вспоминал, как начался его путь, ему было о чём сожалеть, но одного взгляда на мирно спящего рядом Иллуги было достаточно, чтобы он признал, что всё это было не напрасно, и он восстал из могилы в ту страшную ночь не только затем, чтобы беречь эту землю, но и чтобы узнать этого упёртого мальчишку и беречь его покой.       Фонарь с тихо подрагивавшим внутри лазурным пламенем остался на столе, озаряя мягким светом плавно утопавшую в ночном мраке комнату. Флинс устроился рядом с юным командиром и ещё долго глядел в потолок, на котором плясали витиеватые тени, прислушиваясь к дыханию Иллуги. Впервые за долгие годы отшельничества он чувствовал себя так, словно он был дома. Но его домом не был маяк сам по себе, статус дома он обретал только тогда, когда рядом был Иллуги. Флинс улыбнулся сам себе, этой странной мысли. Он был дома. Дом был там, где Иллуги. А Иллуги мирно спал у него под боком, свернувшись калачиком под одеялом и тесно прижавшись к нему.       Ночь была спокойна. Не потому, что спокойна сама по себе — потому, что Флинс охранял её покой, поклявшись охранять до тех пор, пока не погаснет лазурное пламя. 5.       Лагерь у скалы встречал привычным тревожным ожиданием и суетой подготовки к разведке. Иллуги вошёл в лагерь вместе с Флинсом, который неотступно следовал за ним, как тень. В этот раз он сам вызвался присоединиться к патрулю, и никто не стал препятствовать. В конце концов, рук, способных держать копьё, всегда недоставало, особенно в тёмные времена, а уж руки Флинса стоили десятка рук зелёных новобранцев. На него полагаться Иллуги было проще, привычнее. Ему он не боялся доверять жизнь.       Они прибыли к вечеру, закат уже золотил очертания скал, а на небе всё точнее проступал силуэт луны. Им предстояло переночевать в лагере и приготовиться к вылазке как следует. Иллуги ловил странные взгляды сослуживцев на себе, но не придавал значения. Флинс загадочно улыбался самыми уголками губ, но помалкивал. И чем больше он помалкивал, тем сильнее Иллуги хотелось хорошенько ему врезать, и только пресловутые хорошие манеры не позволяли ему этого сделать. Разумеется, он никого не предупреждал о своём визите, а потому для него не предусмотрели отдельного шатра. Это значило одно: либо он будет спать на холодной земле под открытым небом, либо с кем-то другим, и другую кандидатуру, кроме Иллуги, едва ли можно было предположить. Это понимал каждый в лагере, и это порождало множество нежелательных недопониманий.       — Приветствую, командир Иллуги, — Валдиш вежливо откланялся, поглядывая на них. — Господин Флинс, добро пожаловать в наш лагерь! — он кивнул альву, и тот откланялся в ответ. — Командир, будут особые распоряжения?       — Проверить готовность отряда и припасов, выступаем к утру, — ответил Иллуги сдержанно, больше походя на командира, чем обычно. — Господин Флинс отправится с нами, а сегодня… переночует у меня.       — Я непритязателен к спальному месту, молодой господин, — вмешался Флинс с таким невинным видом, что Иллуги едва сдержался. Но он должен был держать лицо перед вверенными ему ратниками, потому промолчал.       — Ну уж нет, господин Флинс, ты мой гость, и не пристало оставлять гостя ночевать на улице, — возразил он, не заметив, как в глазах Флинса заплясали озорные огоньки. — Здесь я твой командир, так что отставить споры и пойдём со мной.       — Так точно, командир, — Флинс отвесил ему почти земной поклон всё с той же ехидной усмешкой, демонстрируя такое наигранное почтение, что Иллуги не сдержался, тяжело вздохнул и закатил глаза, но смолчал.       Ратники провожали их весёлыми взглядами, едва пряча улыбки. Иллуги старательно игнорировал это нежеланное внимание, отказываясь признавать того, что все вокруг давным-давно догадались о том, какие именно чувства он испытывает к Флинсу, и какие именно отношения их связывают. Должно быть, это давно было очевидным, но Иллуги было стыдно думать об этом. Он знал, что молва чаще всего жестока, и что любые личные подробности, даже надуманные, мгновенно станут достоянием общественности, в глазах которой он должен быть примером. Он не мог позволить себе лишиться чести воина в глазах тех, кого вёл в бой, от его авторитета зависели их жизни и жизни простых жителей Нод-Края, которых они клялись защищать от сил тьмы.       Вместе с Флинсом Иллуги вошёл в свой шатёр, и, оставшись наедине, схватил его за воротник смертельной хваткой и, притянув к себе, поцеловал так яростно, как никогда не осмеливался. Флинс, похоже, не ожидал от того, кто смущался от малейшего прикосновения, такой смелости, потому растерялся, но руки его крепко обхватили обманчиво хрупкую фигурку мальчишки, прижимая к себе.       — Господин Флинс, ты никак решил меня дураком выставить перед моими товарищами? — сердито выдохнул Иллуги, не отстраняясь. Он знал, что здесь, в лагере, им нельзя так своевольничать, что в любой момент может кто-либо войти и застать их в столь компрометирующем положении, но ему не хотелось останавливаться. Впереди была непростая разведка, где им снова придётся рисковать жизнями на пределе напряжения и откуда каждый из них мог не вернуться, а потому они должны были наслаждаться каждым мгновением, дарованным им судьбой.       — Разве я смею, командир? — весело ответил Флинс, нисколько не сожалея о своих выходках. Иллуги тихо посмеялся и всё-таки отпихнул его от себя с возмущённым видом.       — Ещё немного, и я передумаю, господин Флинс, — в его голосе мелькнула угроза, слишком спокойная, чтобы быть искренней. Он неумело пытался подыграть, но как всегда проигрывал. Флинса это веселило ещё больше.       — О, молодой господин, ты всё-таки решил перестать быть гостеприимным?       — Господин Флинс, ты невыносим.       — Ты мне льстишь.       — Ты!.. — Иллуги угрожающе ткнул пальцем ему в грудь, приподнявшись настолько, насколько мог, чтобы заглянуть в эти бесстыжие глаза человека, который бесстыже потешался над ним.       — Успокойся, молодой господин, не пристало командиру перед серьёзным делом так нервничать, — ехидно бросил Флинс, смотря на него прямо, открыто, с насмешкой. Иллуги тяжело выдохнул и снова потянулся к нему, на этот раз — спокойно, плавно, касаясь его привычно трепетно, ласково, и целуя так же. Он чувствовал, как в груди горит тревога перед предстоящим, но он был полон уверенности — без неё он был бы непутёвым командиром, которому нельзя доверять. Он должен был подавлять любое беспокойство, что помешало бы ему действовать слаженно с отрядом и отдавать приказы чётко и точно, и могло повлиять на задание и отразиться на безопасности товарищей. Флинс будет поддерживать его, если случится столкновение с Дикой Охотой, в этом у него не было сомнений, но выше его жизни стояли его обязательства, данная им клятва и жизни всех тех, кто зависел от него, и если ему придётся отдать свою жизнь за них, он отдаст без колебаний, с честью. Иллуги не позволял себе мрачных мыслей. Не сейчас. Не потом. Никогда.       Флинс пригладил его взмокшие от волнения волосы и напоследок коснулся холодными губами его лба, а после отпустил.       — Я знаю, что ты волнуешься, молодой господин, — вернув себе прежнюю серьёзность, сказал он. — Ты всегда берёшь на себя слишком много ответственности, и здесь я, конечно, бессилен. Но в самый тяжёлый бой командир обязан идти со светлой головой, а для этого не помешало бы отдохнуть. Ты отвечаешь за отряд, а я — за тебя, молодой господин, и я настаиваю, чтобы сейчас ты шёл спать.       Иллуги вздохнул и покорно опустил голову, лбом уткнувшись ему в плечо. Флинс бережно подхватил его на руки и устроил на его жёсткой походной койке, откинув край мехового одеяла. Иллуги крепко уцепился за его плечи и потянул его за собой, вынуждая лечь рядом.       — Господин Флинс, если кто-нибудь войдёт… — прошептал он смущённо ему в шею, когда Флинс, не удержав равновесия от той силы, с какой Иллуги тянул его к себе, навис над ним.       — Я не допущу, чтобы кто-либо вошёл, молодой господин, — ответил Флинс так же тихо, с такой стальной уверенностью, что Иллуги почему-то не хотелось спрашивать, каким именно образом. Лазурное пламя его фонаря угрожающе метнулось и снова утихло, и на мгновение Иллуги показалось, что в шатре стало темнее, словно тьма густым покрывалом укутала его, а потом всё стихло, и этот чарующий свет всё так же горел внутри фонаря, не давая зловещим теням сгущаться в углах. — Спи спокойно, я посторожу. Где бы ты ни был, я буду охранять твой покой, молодой господин. Даю тебе слово.       Иллуги кивнул и устроился спать у него на плече, когда он улёгся рядом. Ничто не тревожило его сердце, и этой ночью демонический свет оберегал его покой перед холодным тусклым рассветом, когда предстояло выступить на разведку и столкнуться с множеством опасностей, так что никакая сила на свете не осмелилась бы войти в их шатёр и потревожить их.

***

      Они ожидаемо нарвались на Дикую Охоту. Бой был непростой. Иллуги держался достойно, как всегда, стоял насмерть, продвигаясь всё ближе и ближе к очагу нового исхода Бездны. Он только и успевал замечать, как лазурная молния мелькает тут и там меж уродливых тел чудовищ, пронзая их копьём, и то и дело оказывается у него за спиной, так вовремя прикрывая его от атаки. Они действовали слаженно, в нужный момент перехватывая врага друг у друга, не позволяя врагу приблизиться, не подпуская к остальным силам отряда. Иллуги прикрывал спины товарищей, что бились с чудовищами плечом к плечу. Он был самоотвержен, как всегда, и беспощадно врезался в ряды тварей, что с рычанием и шипением бросались на них, увиливал от когтей и клыков и чувствовал, как азарт разгорается в груди.       Громадная тень возникла за его спиной, угрожающе возвышаясь над маленькой фигуркой командира. Кто-то испуганно окликнул его, и Иллуги обернулся слишком поздно. Огромный монстр надвигался на них, и он вырвался вперёд, заслоняя собой своих товарищей и выставив крепко зажатое в руках копьё перед собой. Он готов был держаться, и ужас, охвативший его перед чудовищным порождением Бездны, только придавал ему силы и ярости. Он бросился на чудовище и нанёс ему несколько мощных ударов, уклоняясь от гигантских острых, как клинки, когтей, и таким же мощным тупым ударом оказался отброшен в сторону, не удержав равновесия. Больно ударившись спиной о камень, Иллуги на мгновение растерялся, и когда он выставил копьё перед собой, пытаясь обороняться, тварь неминуемо надвигалась, не давая ему времени подняться. Но удара не случилось. Сверкающей ослепительной лентой мелькнула перед ним молния, и перед ним возник словно из ниоткуда Флинс, выступая против твари. Град ударов, от разрядов которых искрился воздух, обрушился на чудовище, но его тёмный панцирь был достаточно крепок, между ними завязался бой. В это время Иллуги сумел встать, чувствуя, как ноет ушибленная поясница, и присоединился к этому опасному танцу, отвлекая внимание на чудовище, давая возможность своему отряду разобраться с более слабыми тварями. Вместе с Флинсом они осыпали гиганта ударами и тот отвлекался то на одного, то на другого, пытаясь схватить хотя бы кого-нибудь, но они оба были ловки и опытны и не давали к себе приближаться. Тень Флинса мелькала тут и там, нанося точные удары, Иллуги заметил, как он снова пронёсся мимо, как скользнул мимо твари и как прогадал, как совершил ошибку, не рассчитав манёвр — и тяжёлая ощетинившаяся острыми когтями конечность с силой откинула его в сторону. Ему показалось, что в тот момент его сердце остановилось, но уже мгновение спустя он нёсся на чудовище, ведомый яростью и страхом потерять самое дорогое создание на свете, видя, как возвышается громадная тень над растерявшимся из-за ранения Флинсом, замахиваясь для нового удара.       Иллуги не помнил, как расправился с монстром, словно его сознание отключилось, словно его копьё зажило своей жизнью, но когда могучее тело рухнуло на землю, медленно истлевая фиолетовой пылью, он бросился к Флинсу, крикнув Анлейву, чтобы тот прикрыл их. Альв сам поднялся и сел на земле, держась за разорванное когтями плечо, меж пальцев стекала кровь, напитывая рукав его плаща. Иллуги успел заметить, как боль мелькнула на его лице прежде, чем он вернул себе спокойное и собранное выражение.       — Господин Флинс, ты ранен!.. — Иллуги обеспокоенно разглядывал его, пока бой с остатками чудовищ гремел у него за спиной.       — Ты поразительно наблюдателен, молодой господин, — чуть усмехнулся Флинс, как ни в чём ни бывало.       — Сейчас не лучшее время, чтобы язвить, — обиженно проворчал Иллуги. Он думал о том, как помочь ему прямо сейчас, как увести его в безопасное место и не позволить случиться тому, чего он боялся больше всего.       — Я в порядке, командир, ты напрасно так беспокоишься, — Флинс, казалось, умел читать мысли, ведь в тот самый момент, когда Иллуги потянулся к нему, чтобы убрать его руку и взглянуть на его раны, он перехватил его ладонь и крепко сжал в своей так же, как пытался успокоить в любой другой ситуации.       — Ты истекаешь кровью, глупый, — возразил Иллуги, но тот покачал головой.       — Ничего со мной не случится. Ты когда-то говорил мне, что я не похож на других людей… что ж, молодой господин, можешь считать, что так и есть, — Флинс загадочно улыбнулся и ласково поцеловал его костяшки. А после подобрал его копьё и сунул ему в руки. — Иди. Закончи то, что должен. Я буду ждать тебя здесь. Обещаю.       Иллуги поколебался немного, но его взгляд был настолько уверен и настойчив, что у него не было другого выхода, кроме как согласиться. Он кивнул и поднялся с земли, чтобы вернуться в строй, и бросил напоследок ещё один неуверенный взгляд на расположившегося на земле альва, и тот улыбнулся ему той самой улыбкой, за которой он всегда читал «Я тебя не подведу, ты можешь положиться на меня». Флинс был слишком хорошо воспитан, чтобы не сдерживать обещаний, потому Иллуги пришлось ему поверить. Он чувствовал, что это он виноват в том, что он был ранен, хоть и знал, что это Дикая Охота, что здесь возможно всё, что никто не застрахован, что даже такой опытный и умелый ратник может не справиться. И всё же чувство вины грызло его изнутри: в конце концов, Флинс вступился за него, пострадал из-за него. С тяжёлым сердцем Иллуги вернулся к битве, прикрыв одного из молодых ратников, недавно присоединившегося к его отряду, которого теснили сразу трое чудовищ, а потом благодарно кивнул Анлейву, поймав его взгляд. Он то и дело тревожно оглядывался к Флинсу, но тот всё так же сидел на том же месте, бинтом из своего походного набора кое-как перевязывая себе плечо, чтобы уменьшить кровотечение. Он вполне мог сам о себе позаботиться и наверняка имел какие-то козыри в кармане, тем более, что он был странным человеком с множеством мрачных тайн (а может быть и не человеком вовсе — такие подозрения тоже были), но перестать волноваться Иллуги не мог.       Совсем скоро наступление Дикой Охоты сошло на нет, и, развеяв по ветру последних тварей, они запечатали портал их исхода. Бездна всегда была на шаг впереди, и наверняка в скором времени она проявит себя где-нибудь ещё, но этот район обрёл покой хотя бы ненадолго, хотя бы на время, необходимое для того, чтобы выдохнуть с облегчением. Только что закончившие тяжёлый бой светоносцы поздравляли друг друга и помогали раненым, Иллуги приносил благодарности своим товарищам и велел организовать здесь временный лагерь на ночь, и только закончив со всеми необходимыми формальностями вернулся к Флинсу. Ему показалось, что тот был бледнее обычного, но он всё так же терпеливо ждал его.       — В этот раз без потерь, — отчитался Иллуги, с тяжёлым вздохом присаживаясь на траву рядом. — Только четверо легко раненых. Бывало… бывало и хуже.       — Я горжусь тобой, командир, — кивнул Флинс. — Ты сам как?       — Это мой долг, господин Флинс, тут нечем гордиться… — Иллуги вспомнил о том, что ему, на самом деле, тоже досталось, и потёр ушибленную поясницу. — Со мной всё в порядке, пара синяков, да руку вон о камни содрал, ничего страшного…       Флинс взял его за руку и придирчиво осмотрел ссадины на ладони. Для Иллуги это было сущей мелочью, с ним случались вещи и похуже, но для Флинса даже это имело значение.       — Это тоже нужно обработать, молодой господин, — серьёзно сказал Флинс.       — Ну уж нет, сначала ты, — Иллуги кивнул на его пропитавшуюся кровью повязку. — Я распорядился разбить лагерь. Сейчас согреем воды на огне и я взгляну, что я могу сделать.       Он помог Флинсу подняться, стараясь не задевать раненое плечо, и повёл его поближе к костру, что уже развели его товарищи. Тот шёл ровно, ничуть не выдавал своего состояния, но на него всё равно обращали внимание. Нечасто им случалось видеть этого человека раненым и уязвимым, он был опытен и осторожен, потому вид того, как их юный командир ведёт его за собой, поддерживая так бережно, как держал бы бесценную ценность, не мог не привлекать к себе взгляды.       Лагерь готовился к ночёвке под открытым небом, сумерки уже сгущались над землёй, но отблески костров и свет фонарей не давали ему окончательно утонуть во тьме. Иллуги усадил Флинса на застеленную чьим-то плащом землю и строго велел раздеваться. Тот ещё пытался спорить, но Иллуги был непререкаем, и Флинс повиновался, бросая на него весёлые взгляды, от которых то и дело тот беспомощно краснел и отворачивался; он быстро вернул себе самообладание, ведь он пообещал помочь и он должен был.       Рана выглядела плохо, но не то чтобы Иллуги не видал таких прежде. Он часто встречался с последствиями атак Дикой Охоты и помогал пострадавшим товарищам, потому имел представление о том, что делать, и в том числе мог примерно оценить степень тяжести повреждений. Он смотрел на изодранное когтями плечо Флинса, чувствуя на себе его испытующий взгляд, и с сожалением понимал, что здесь придётся повозиться.       — Господин Флинс, сожалею, но, кажется, моих скромных навыков тут будет маловато… — пробормотал он растерянно. — Я перевяжу, а зашивать уж будет старик лекарь, когда в лагерь вернёмся…       — Прошу тебя, молодой господин, прекрати себя недооценивать, — тихо ответил Флинс, коснувшись его руки. — Я понимаю твой страх навредить, но я уверен, что твоих скромных навыков вполне достаточно. У тебя большой опыт, командир. Не волнуйся, действуй. Ты знаешь, что делать.       Иллуги тяжело вздохнул и едва заметно усмехнулся. Этот человек был невыносим. В своём упрямстве, в своём даре убеждения, в своей вере в него. Иллуги порой не хватало уверенности в себе, но уверенности Флинса сполна хватило бы им обоим, и это поразительным образом помогало Иллуги справляться в трудных ситуациях. Ему, конечно, приходилось оказывать первую помощь раненым членам отряда и помогать в лазаретах, но он никогда не предполагал, что ему придётся стать полевым хирургом, ему, на его взгляд, явно недоставало навыков, и теперь он напрягал весь ум, пытаясь вспомнить, как это делается. Пальцы подрагивали мелкой дрожью, и он силился перебороть себя, чтобы начать. Раз уж Флинс решил, что он сумеет — значит он не мог подвести.       Он разложил простой походный набор инструментов и взялся за дело. В памяти всплывало множество картинок из прошлого — когда он ещё мальчишкой помогал, помимо кухни и уборки помещений, ещё и заботиться о раненых в качестве младшего помощника лекаря, что дало ему немало ценных знаний, которые не раз выручали его. Теперь эти знания были как никогда нужны ему. Он действовал аккуратно и точно, как мог, и Флинс то и дело вздрагивал и морщился, но молчал.       — Сиди смирно, ты мне мешаешь, — Иллуги хмурился, колдуя над раной у него на плече. Он понимал, что приятного мало, но ничего другого предложить всё равно не мог.       — Прости, что доставляю тебе так много хлопот, молодой господин, но, признаться, я испытываю некоторые неудобства, так что… — начал Флинс, с затруднением выдыхая каждое слово и ни на шаг не отступаясь от своей преувеличенной вежливости, но Иллуги весьма грубо перебил его:       — Так и скажи, что тебе больно.       Спустя несколько мгновений растерянности и отрицания Флинс опустил голову и с лёгкой улыбкой, полной болезненной самоиронии, ответил:       — Ты весьма проницателен, Иллуги.       — Помолчи немного, иначе я тебе и рот зашью, — напряжённо проворчал Иллуги, аккуратно придерживая нить. Флинс снова вздрогнул и невольно повёл плечом, но сдержался, чтобы не мешать. В конце концов, он сам настоял на том, чтобы Иллуги позаботился о нём сам, здесь и сейчас, а значит не смел создавать ему препятствия. Иллуги старался уменьшить его страдания настолько, насколько это было возможно, он чувствовал это в его ласковых заботливых прикосновениях, и в самом деле замолчал.       Может быть, если бы он согласился дождаться возвращения в лагерь и обратиться за помощью к куда более опытному лекарю, это было бы быстрее и легче, но Флинс не хотел. Показывать слабости перед людьми было не в его характере, он сторонился людей и не любил быть уязвимым, но с Иллуги было иначе. Его раны всё равно заживут быстрее, чем у простых смертных, потому навыков мальчишки было вполне достаточно. Его забота была такой трогательной, такой настоящей — Иллуги сам по себе был настолько живым и искренним, что он тянулся к нему, к его свету, и боялся спугнуть его правдой, которую скрывал от всех. Иллуги со всей ответственностью, как и во всём остальном, подходил к этому делу, и от его доброты что-то в промёрзшем насквозь сердце Флинса отзывалось. Он улыбался, наблюдая краем взгляда за его работой — улыбался сквозь боль в рваных ранах, боль от каждого стежка по живой плоти, улыбался просто потому, что обещал Иллуги быть ему поддержкой.       — Не вижу в этом ничего смешного, — недовольно бросил Иллуги, заметив его улыбку, такую неуместную в его положении.       — Прошу прощения, молодой господин, ты просто так очарователен, когда такой серьёзный, — с лёгкой усмешкой ответил Флинс, и ответом ему был особенно болезненный укол иглой, заставивший его на мгновение зажмуриться и задержать дыхание, дожидаясь, пока острая боль немного утихнет.       — Прости, — Иллуги покосился на него с виноватым видом, не упустив его реакцию. Он сожалел о том, что позволил руке дрогнуть, что причинил Флинсу больше боли, чем должен был, он ожидал, что тот обидится, что будет разочарован в нём, но Флинс только улыбнулся ему снова и ответил:       — Не нужно, это я должен был предвидеть, что злить тебя может быть чревато неприятными последствиями, молодой господин.       — Ты невыносим, — Иллуги тяжело вздохнул, и новый стежок лёг бережнее, отчего Флинс поморщился, но улыбаться не перестал. — И всё-таки, мне жаль, что мне приходится причинять тебе боль, господин Флинс.       — Спасибо, Иллуги, — альв перетерпел очередную вспышку боли и заговорил привычно спокойно, ничем не выдавая своего состояния. — Тебе не нужно беспокоиться об этом. Я согласен терпеть столько, сколько понадобится. У тебя вполне сносно получается. Мне стоило быть осмотрительнее, чтобы не доставлять тебе хлопот.       — Для меня честь помогать тебе, господин Флинс. В конце концов, ты не раз выручал меня…       — И ещё не раз выручу, — уверенно добавил Флинс и мягко улыбнулся. — Я всегда буду за твоей спиной, молодой господин. И пока я рядом, тебе ничто не угрожает.       Иллуги закончил и аккуратно перевязал ему плечо, а после помог натянуть обратно рубашку и накинул на него пальто. Он чувствовал себя странно. Конечно, это был лишь один из десятков моментов, когда ему приходилось помогать своим товарищам после боя, но впервые — господину Флинсу. Чаще случалось наоборот — Флинс приводил его домой, уставшего, раненого, едва держащегося на ногах, и Иллуги был должен ему больше, чем, скорее всего, ему отведено ходить по земле, хоть и знал, что Флинс никогда не спросит с него долгов. Он ходил за ним тенью, оберегая его от всех угроз, и больше всего Иллуги хотел, чтобы призрачный лазурный свет указывал ему дорогу до последнего его шага, чтобы в каждую тихую ночь после самого тяжёлого боя рядом был тот, кому он мог вручить свою жизнь.       — Господин Флинс, я… должен поблагодарить тебя, — где-то за их спинами переговаривались между собой другие ратники, потрескивал хворост, охваченный пламенем, издали, из-за холмов, слышалось жуткое завывание неведомых тварей, и голос Иллуги был частью этого фона, самой живой и самой важной. Флинсу не хватало тишины и промозглого холода древнего кладбища, но даже здесь, среди негромких разговоров, смешков и случайных взглядов, он чувствовал себя на редкость на своём месте.       — Я не сделал ничего, за что меня стоило бы благодарить, — ответил Флинс. — Защищать командира — мой долг.       — Прекрати! — Иллуги заметил, как бесстыжая улыбка мелькнула на его губах — он не стеснялся смеяться над ним даже сейчас. — Господин Флинс, ты — самое несносное создание на свете!..       — Рад стараться, — озорной взгляд метнулся в его сторону, отчего Иллуги смущённо опустил голову, нервно сцепив пальцы на коленях. — Молодой господин, посмотри на меня, — Флинс повернулся к нему и ласково развернул его лицом к себе. Иллуги упрямо пытался избежать зрительного контакта, но всё-таки сдался. В мутных омутах глаз Флинса, чей взгляд многих пугал настолько, что его сторонились, в тот момент, казалось, отражалось звёздное небо. Он наклонился к Иллуги и коснулся поцелуем его лба — на большее не решился здесь, где их могли увидеть, но на меньшее был не согласен. Иллуги довольно зажмурился и прижался к нему. Ночной холод открытых равнин неприятно забирался под одежду, вынуждая уставших ратников льнуть к друг другу в попытке согреться. Флинс приобнял его здоровой рукой, ощутив его лёгкую дрожь.       — Давай вернёмся на маяк, когда я закончу со всеми делами? — предложил Иллуги, всматриваясь в безмолвное небо над головой. Это была одна из бесчисленных ночей, которые они проводили в компании друг друга — Иллуги надеялся, что не последняя.       — Я в любое время буду рад твоему визиту, молодой господин, — согласился Флинс. — Ты же знаешь. Мой дом — твой дом.       — Спасибо, — Иллуги никогда не думал о том, что такое дом — он не помнил родного дома, а назвать Пирамиду домом почему-то не решался, хоть старшина и другие ратники и относились к нему хорошо, его любили и уважали — но это не было домом в привычном смысле. Флинс предлагал ему что-то новое. Флинс предлагал ему место, где его ждут, где для него всегда будет готова тёплая постель и чашка кипятка, куда он мог вернуться, зная, что его примут. Флинс предлагал ему назвать домом его старый маяк на кладбище, куда Иллуги то и дело сбегал от всего света, чтобы побыть с ним, в тишине и уединении. — Господин Флинс, ты даже не представляешь, что ты мне предлагаешь.       Иллуги улыбнулся и теснее прижался к нему, утопая в его объятиях. В эту ночь в лагере под открытым небом он обрёл больше, чем ожидал. Флинс не спал, придерживал его, задремавшего от усталости, и думал о том, что по возвращении вместе с ним в Пирамиду настоит на том, чтобы мальчишка как следует отдохнул и отоспался, если нужно — выпросит для него отпуск у старшины. А потом они вернутся на маяк, и за стаканом огненной воды он расскажет ему правду о судьбе Кирилла Чудомировича Флинса, поставив точку в этой многосотлетней истории.       Звёзды над их головами всё так же мерцали мягким светом, обещая им спокойное завтра.