Реквием

— Эй, дурень! Не стой столбом же, ну! На тебя нападает злобный и ужасный князь Варфоломей, ааа! Группа местных мальчишек верещала и бегала по округе, дурачась, кривя лица в попытках изобразить неведомых чудовищ. В какой-то момент они начали бегать по кругу, и каждый пытался коснуться двух других, очень долго — безуспешно. Однако в конце концов то было предрешённое судьбой событие — того, что был пониже, настигли внезапно две руки по обе стороны. Он, верно, и не ожидал такой заговорщической подставы. Двое, лишь одним пересечением взглядов, поняли замыслы друг друга и объединились против последнего — третьего. — Попался! Попался! Теперь ты навеки мой пленник, гарр! Никчемный, глупый рыцарь, твоё королевство будет моим! ОХОХО! ОХОХО! — кричал один из предателей, вонзивший нож в спину своему товарищу. — На колени!!! Все трое, запыхавшись, на мгновение замерли, обернувшись. Раскрасневшиеся, все в поту, рвано дышащие, они посмотрели в мою сторону, а точнее — на то, что было позади, за спиной, укрытой вуалью. Они некоторое время молчали, с интересом глядя за старую оградку кладбища, рассматривая и всматриваясь. Оно и понятно: такая толпа. Наверное, они ещё не видели за свою короткую жизнь так много людей в чёрных балахонах в одном месте. А после — ретировались. Убежали, продолжив свою маленькую игру. Их голоса ещё долго доносились до уха, даже когда мальчишки скрылись за поворотом, однако вскоре ветер унёс и их остатки, возвращая из звуков лишь шорох костюмов да собственный свист. Забил колокол. — Они так долго…! — Полноватая женщина, чьё лицо состояло из одних лишь морщин в совокупности с обвисшими брылями, выдавливала слова несколько нервно, с одышкой. Она придвинулась к своей спутнице, той, что помоложе, прикрывавшей половину лица веером. Их шёпот, задумчиво-медлительный, несмотря на старания обеих быть тихими, слышали все. В тени дерева скрывались их лики — что верно, стояло здесь и до них, и до их родителей, и до родителей их родителей, настолько оно было большим и старым. Его скрюченные ветви уподоблялись иссохшим пальцам, указывали на всех и сразу здесь стоящих. Порывы ветра тревожили листья, те, что на нём ещё держались, — последние, осенние. Они дрожали, как дрожали трупно-бледные лилии, что я держала у себя в руках, крепко-крепко прижимая к груди. Словно они олицетворяли своим существованием что-то важное, но такое тонкое, натянутое — один порыв ветра, и это что-то бы порвалось внутри меня, визуально напоминая отрывание веточки, соединяющей лист, который на ней рос, с деревом. Это «что-то» исчезло бы, улетело вслед за цветами, за листьями, оставив после лишь вечное ничто. — Перевозочную машину задержали. Господин Накахара отправился разбираться. Сначала этот взрыв, потом хищение, а сейчас… Сейчас — это. — Девушка, держащая веер, сжала его ещё крепче. Было видно, как побелели костяшки пальцев, а глаза, видневшиеся над верхушкой достаточно крупного опахала, сузились, выражая недовольство. «Твоя смерть заберёт с собой всё, что ты воздвиг» Собственный голос эхом звучал в сознании. Маленькая невидимая тень замерла тоже где-то там, позади, за спиной, и твердила всё одно, одно и то же: «Воздвиг… воздвиг… воздвиг. Смерть». Где-то в желудке пошла трещина. Было стойкое ощущение, что все внутренности вывернулись наизнанку, показывая постыдное на людях. Золотая эра мафии заканчивается, ложится вместе с тобой на глазах в погребальную яму, раскалывается на маленькие осколки, что стираются в пыль, а ветер… О, он уносит их за собой куда-то туда, слишком далеко. Я не хотела видеть ни твой идеально сидящий на теле костюм, ни отполированные до блеска туфли, ни жёсткие поседевшие волосы, что всегда были зачёсаны назад. Я думала, я всё гадала, что, возможно, даже не доживу до этого дня. Чёртов гроб, в котором тебя везут, я не просто не хотела лицезреть — мне казалось, лишь взглянув на него, я умру. Этот кусок дерева, наверняка, как и твой труп, уже окоченел от холода. Ты был бы весь из себя самодоволен, узнай, что я пришла. Да, наверняка. Скривил бы губы в снисходительной усмешке и выдал своё вечное, одними лишь глазами, покровительственное: «А я говорил». Тебе бы это понравилось, да. О, Рин… «Я и не знала, что бывает так больно» Сегодня я с тобой прощаюсь, и сегодня я тебя увижу вновь. Но каким? В белом выглаженном халате, от которого пахнет лекарствами и формалином, или, быть может, в тени своей Портовой мафии, сидя у длинного стола, подсвеченного красным светом ламп, где ты о чём-то тайно перешёптываешься со своими членами исполкома? Кто же займёт твоё место тебя сегодняшнего? Почувствовав, как немеют пальцы, ощутив кончиками подушечек короткие, несильные разряды тока, никому не слышные, кроме меня, я заглянула туда — немного в будущее, или, лучше сказать, — в затуманенное прошлое. О, нет. Кажется, это другое, ещё раньше. Неужели? Я уже и забыла, как мы познакомились. А ты? «Помнил ли ты это?»