Graveyard Keeper

      Иллуга нечасто выпивал. Он в принципе не слишком любил это дело, ведь всякий раз вляпывался в какое-то дерьмо, которое потом приходилось смывать с себя месяцами, иногда буквально. Наверно, поэтому он и не слишком то сильно любил своих одногруппников, которые всегда находили способ подбить к нему клинья так, чтобы после вместе веселиться и творить безумие.       Этот раз не стал исключением. Трудная сессия давала о себе знать, молодость бурлила в крови вместе с желанием бунтовать, а стресс хотелось смыть с себя обжигающими жидкостями разной степени крепости. И это был тот единственный раз, когда Иллугу даже уговаривать толком не пришлось. Он, как староста группы оболтусов и лентяев, устал настолько, что организм уже сам требовал выпустить куда-то все свои эмоции, которые в обычное время хранились за пятью замками. Так сказать, профилактикой и детоксом заняться.       Поэтому они огромной компанией скупили всё хоть сколько-нибудь напоминающее спиртное в ближайшем магазине, чтобы потом со спокойно-пьяной душой терроризировать улицы их небольшого города. Возможно, кто-то этой ночью встретится со злым дядей полицейским, кого-то будут гонять недовольные жители домов, а кто-то заснёт прямо на лавочке в парке, но это всё волновало молодые уставшие умы в последнюю очередь. А потому неудивительно, что в какой-то момент их «праздник» превратился в извечный исход любой студенческой пьянки. Игры на спор.       Иллуга, чувствовавший себя достаточно опьяневшим уже после двух бутылок чего-то слабоалкогольного, не стал противостоять началу конца, после которого кто-то с наибольшей степенью вероятности окажется в ближайшем изоляторе или больнице. Он словил подобие нирваны, сидя на лавочке в обнимку со своим недопитым напитком, наблюдая со стороны за всем творящимся дебошем, позволяя себе отпустить ту вечно контролирующую всё вокруг сущность, и улыбаясь глупо куда-то вдаль. Впрочем, его тихо-мирное наблюдение в укромном уголке всё равно не спасло его от игры с пьяными в щепки одногруппниками, которые уже достаточно вошли во вкус. Теперь настало время их любимого шоу при участии вечно сдержанного, строгого старосты.       — Иллуга! — воскликнул кто-то достаточно громко и весело, что привлекло внимание размытого взгляда кунцитовых глаз.       Иллуга, всё ещё глупо улыбаясь и с любопытством оглядывая собравшихся вокруг него одногруппников, только сейчас смог понять, что их стрессоснимательная попойка уже превратилась в выпускание бунтарства молодых умов. Осознание стукнуло по расслабленному мозгу, но было уже поздно бежать.       — Дорогой староста, а ты ведь, ик, смелый у нас? — едва волоча языком, пытается сказать одна из их самых больших заводил, по совместительству его зам, Ягода, плюхаясь на лавку рядом и обнимая подобравшегося Иллугу за плечи. — Слабо прогуляться по тому, ик, древнему кладбищу?       Иллуга ничего не отвечает, фокусируя взгляд на недопитом валяшково-сливочном напитке. Вообще-то, ему не слабо, он не то чтобы верит в призраков и паронормальщину, но он пьян, устал и не может быть уверен в том, что не потеряется в столь старом месте. Последнее его пугает куда больше духов. Но стоит ему только начать отнекиваться, как кто-то подсовывает под нос напиток куда крепче того, что был в его бутылке. И мозг отключается напрочь под громкие крики, овации и подбадривания.       Именно при таких, казалось бы, идиотских обстоятельствах Иллуга оказывается на кладбище. Ребята благородно всучили ему фонарик, ещё бутылку чего-то спиртного для смелости и отправили в исследование, благоразумно оставшись у ворот. Он не думал о том, будут ли его ждать или искать, потому что наверняка предвидел, как вся эта компания начинает сходить с ума от скуки уже через пятнадцать минут и медленно ретируется в другое место, предусмотрительно оставляя одного вусмерть пьяного часового, который уснёт на лавочке уже через пару мгновений. Да и не то чтобы Иллугу это сильно волновало. Куда больше его мозг был занят тем, чтобы найти место, где можно будет отсидеть свои заказанные полчаса, желательно, недалеко от выхода, дабы после не плутать в темноте по незнакомой местности.       А найти такое место на заброшенном кладбище было заданием со звёздочкой, как оказалось. Ранее Иллуга никогда не бывал в этой части города, хотя временами и встречался с разными новостями, очерками и историями, связанными с этим местом. И память выбрала лучший из моментов, чтобы подкинуть ему всё то, что он когда-либо слышал.       Например, тот факт, что стоит это кладбище в городе примерно с его основания, о чём также говорят и довольно простенькие деревянные кресты, покрытые мхом и трещинами, а где-то и вовсе сломанные, и стоящие рядом с ними огромные статуи «мажоров» времён столь далёких, что считать устанешь. А может и не столь далёких, Иллуга не разбирался. Хотя его взгляд то и дело приковывали вычурные скульптуры и склепы, которые даже для пьяного мозга казались любопытными. Возле одного из таких он и решил остановиться, чтобы перевести дух и позволить алкоголю немного выветриться под действием прохлады и свежего воздуха. Глаза устремились на мгновение в небо, отмечая то, как холодно и ярко светит луна, виднеющаяся из-за чёрных облаков. Только после такой передышки Иллуга решил осмотреть место, в котором остановился.       Сзади он всё ещё мог видеть очертания железных ворот, а также слышать громкие разговоры уже удаляющейся компании, те, кажется, не выдержали и пяти минут. Перед собой же он видел высокую усыпальню из белого мрамора, покрытую жёлтыми пятнами времени и грязи. Возле этого сооружения уходил куда-то в облака старый орешник, а рядом стояла небольшая каменная лавочка, окружённая разного рода растениями и даже плющом. Иллуга не решился садиться на неё, боясь как отморозить себе о холодный камень почки, так и попросту уснуть от усталости прямо там. Вместо этого, включая таймер на почти севшем телефоне, он остановился около резных деревянных дверей, сквозь ручки которых проходила увесистая железная цепь, закреплённая ржавым замком. Он не был уверен, что такая мера безопасности хоть сколько-нибудь защищала склеп от мародёров. Хотя, с другой стороны, кому в их время было интересно шастать по усыпальням в поиске трупов или драгоценностей? Недолго покрутив в голове эту мысль, Иллуга поднял фонарь выше, на высеченную в дереве надпись: «Здесь покоится семья Чудомировичей Флинсов 1758 — 1826». Он почти сломал себе язык, пока пытался произнести вслух надпись, слегка плывущую перед глазами, а потому решил оставить склеп в покое и осмотреть всё, что вокруг него.       Иллуга обошёл могилы рядом, проникаясь интересным для себя занятием — оценкой не шибко сохранившихся плит и высчитыванием примерного возраста умерших на сегодняшний день. К его удивлению, всем, кого он успел увидеть, на сегодняшний день было больше двухсот лет. Иллуга настолько увлёкся этим, что даже не сразу заметил, как отошёл от склепа, возле которого собирался оставаться, а когда осмотрелся вокруг и понял, что не знает, в каком направлении выход, по спине побежал холодок. Алкоголь уже давно выветрился достаточно, чтобы Иллуга чувствовал себя здравомыслящим, однако именно это и делало ситуацию куда более плачевной. Он может и не боялся призраков, зато потеряться и шастать среди трупов до утра ему совершенно точно не хотелось. И как на зло, небо затянули тучи, из-за чего даже фонарик плохо справлялся с тем, чтобы осветить ему дорогу к выходу.       Холод пробирался под одежду, заставляя дрожать. Иллуга плотнее кутался в свою кофту и уже сотню раз пожалел, что дал слабину и позволил себе как выпить, так и согласиться на этот идиотский спор, но деваться было некуда, приходилось дышать на холодные руки и идти дальше, в надежде найти выход.       И всё бы хорошо, только в какой-то момент блужданий по смутно знакомым и не очень местам, фонарик сел, оставляя его в полной темноте посреди тропинки, в окружении могил. Иллуга выругался достаточно громко, со злости выкидывая бесполезную вещь куда-то в сторону, после чего достал уже отключившийся телефон. Ну чудесно. Гнев закипал в груди вместе со страхом, холодом и усталостью, хотелось пнуть что-то как можно сильнее и спрятаться в тёплой постели, но оставалось только стоять на месте, настороженно вглядываясь в темноту и надеясь на скорый рассвет.       И в момент, когда он уже начинал чувствовать себя отчаявшимся, вдалеке замигал яркий свет, на который Иллуга рванулся, как мотылёк. Он, спотыкаясь и ругаясь, шёл вперёд, пока не оказался перед уже знакомым ему склепом, рядом с которым стояла высокая фигура с ярким масляным фонарём. Силуэт обернулся, когда под ногой излишне громко хрустнула ветка, освещая Иллугу и заставляя зажмуриться от света.       — Молодой господин? — послышался глубокий встревоженно-удивлённый голос.       Хотя бы вслушивайся Иллуга в речь незнакомца, он бы наверняка заметил, что тот кажется более испуганным и поражённым, но жжение в глазах не давало сосредоточиться на чём-то кроме.       Когда глаза, наконец, привыкли к яркому свечению, Иллуга смог взглянуть на незнакомца, оглядывая всё то, что позволял рассмотреть ему фонарь. За то время, что он справлялся с отказавшим зрением, мужчина уже оказался на расстоянии нескольких шагов, замер с каким-то странным выражением на лице и горящими непонятно чем глазами цвета сфена. Свет освещал лишь правую половину лица, но даже так Иллуга мог сказать, что внешность мужчины привлекательна чем-то совершенно непонятным и гипнотическим. То ли было дело в этих невероятно странных глазах без зрачков, печальных и глубоких, то ли в сиянии бледной кожи, которая отливала чем-то жемчужным в тёплом свете огня. Иллуга не знал, но с запозданием осознавал, что эта красота выбивает у него землю из-под ног. А может, так на нём сказался месяц недосыпа, хроническая усталость и алкоголь, потому что какой бы умопомрачительной ни была внешность, она не могла так резко поменять местами потолок и пол. Тем не менее, последнее, что почувствовал Иллуга перед тем, как глаза закатились, а тело налилось свинцом, это то, как кружится пред взором искажённое испугом и животной тревогой лицо незнакомца.

***

1825 год.

      Остров Паха никогда ещё не был в таком убытке. Как бы далеко от материка он ни находился, к нему никогда не приходили беды. Богиня Луны оберегала остров, спасала от голода, морозов и смертей. Она лелеяла их всех, словно родных детей, по крайней мере, так казалось на фоне новостей с материка. Однако эта щедрость, особенно божественная, не могла длиться вечно. В конце концов, она кончилась и город постиг Элеазар — один из самых страшных, который вообще видел свет на тот момент.       Его привёз один из кораблей, на борт которого забрались больные крысы. Первыми пострадали моряки. Затем, только за месяц, Элеазар распространился на все поселения. Уже за два месяца он унёс более тысячи жизней. И на третий месяц добрался до него. До самого дорогого сокровища Флинса. Он сразил его, лишая сил, заставляя мучиться в бесконечном жаре, задыхаться от невозможности нормально вдохнуть. Элеазар медленно, шаг за шагом, лишал его жизни, а Флинса — смысла в ней.       Он же рос с ним в одно время, с разницей, по ощущениям, настолько незначительной, что невозможно было думать о них, даже как о старшем и младшем, а только как об одном целом. Дом Чудомировичей Флинсов был так близок с домом его семьи, несмотря на поразительное расхождение в положениях, что в какой-то момент их перестали отделять вообще, только благодаря той связи, что образовалась между молодыми наследниками. Господа относились к ним, как к братьям. Флинс не мог с ними согласиться, не тогда, когда в сердце расцветали бутоны красных роз от их нежных поцелуев, сорванных глубокой ночью и скрытых от посторонних глаз.       Потому он не мог принять Элеазар как то, что уже произошло, не верил словам врачевателей из Детей Морозной Луны, не слушал надрывные крики скорби его матери. Он изолировался от этого, оставляя своё сознание рядом с его кроватью, рядом с тем, кто без конца бредил и не приходил в сознание уже больше недели. Флинс не хотел признавать, что он может уйти от него, даже не попрощавшись.       Теперь эти розы сжимали своими шипами душу. А Флинс молился каждый день их богине. Молил о пощаде для него. Просил простить ему грех и возложить тот на плечи только лишь Флинса. Сжимал в руках Лунокул, словно тот мог напрямую передать его слова.       Но богиня осталась глуха к его молитвам. Он умер, так и не дожив до двадцати пяти. А Флинс умер вместе с ним, так и не отметив свои тридцать. В гневе, он отрёкся от богини, что не смогла спасти его. Отрёкся от молитв, Небес и Бездны. Проклял ту, что не смогла спасти её самого преданного сына от мук смерти. За что и поплатился вечным скитанием, в котором кладбище стало его домом, а могила любимого — постелью, где Флинс больше никогда не находил покоя в забытьи сна.       Тогда богиня прокляла его в ответ, заменив земную пищу снами, закрыв путь в Артерии земли, заставив желать собственной смерти, как непостижимого блаженства.       Флинс сам обрёк себя на вечность, в которой ему оставалось только ждать возвращения его души, дабы наконец обрести покой.