Урок английского

В маленьком кафе на набережной было душно даже при открытых окнах. Запах кофе смешивался с запахом моря, и от этого смешения кружилась голова — или просто от бессонницы, которая успела стать его постоянной гостьей. Мистер Астлей сидел напротив Алексея Ивановича с видом человека, который исполняет некий долг. Перед ним лежали аккуратные карточки со словами, написанными его же размеренным почерком: «Hope», «Trust», «Patience». — Вы сегодня рассеяны, — заметил Астлей, поправляя очки. — В прошлый раз вы запоминали лучше. Алексей Иванович откинулся на стуле, разглядывая англичанина с тем особенным, чуть насмешливым интересом, который появлялся у него, когда он предвкушал маленькое представление. — А вы сегодня прямо таки образцовый британец, мистер Астлей. Смотреть приятно. Астлей не смог определить был это комплимент или насмешка, но вежливо улыбнулся — так, как улыбаются, когда не поняли, но не хотят обидеть. — Благодарю. Продолжим? — Продолжим. Астлей показал карточку: — "Friendship". Дружба. Вы помните? — Помню. Скажите-ка, мистер Астлей... — Алексей Иванович подался вперёд, и в глазах его мелькнуло что-то озорное, почти мальчишеское. — А как будет "вы когда-нибудь любили"? Он ждал. Ждал той самой краски, которая должна была залить щёки англичанина. Ждал смущённого кашля, опущенных глаз, может быть, даже лёгкого заикания — всего того, что так забавляло его в этом странном, чопорном человеке. Но Астлей не покраснел. Он замер. Его лицо осталось таким же бесстрастным, как всегда, — но что-то изменилось. Взгляд. Обычно спокойный, чуть отстранённый, он вдруг стал... Живым. Слишком живым. И в этой непривычной живости читалось то, чего Алексей Иванович никак не ожидал увидеть в глазах сдержанного англичанина: боль. — Это не входит в программу урока, — очень тихо сказал Астлей. Гувернер почувствовал, как его собственная улыбка сползает с лица. — Я... Простите, я не... — Ничего, — перебил Астлей. Голос его был ровен, как струна, но струна эта была натянута до предела. — Я понимаю. Вы хотели... Развлечься. Англичанин аккуратно положил карточку на стол. Пальцы его чуть дрожали. — Да, — наконец сказал Астлей, не глядя на него. Между ними наступили мгновения тяжёлой тишины. И в этой тишине слова Астлея прозвучали оглушительно. Алексей Иванович открыл рот, чтобы сказать что-то — извиниться, пошутить, перевести всё в шутку, — но Астлей поднял руку, останавливая его. — Не надо. Вы спросили — я ответил. Это... Это всё. — Но... Кого? Астлей молчал долго. Потом поднял глаза — и Алексей Иванович впервые увидел в них то, что англичане так тщательно прячут за своими манерами: отчаяние. Тихое, вежливое, безупречно воспитанное отчаяние. — Какая разница, — сказал Астлей. — Этот человек любит другого. А я... Я умею ждать. И молчать. Это, знаете ли, тоже талант. Он взял следующую карточку. Рука его больше не дрожала. — "Patience". Терпение. Ваше слово на сегодня, Алексей Иванович. Он протянул карточку через стол. Гувернер взял её — машинально, не глядя. Смотрел он только на Астлея. На человека, который только что открыл ему дверь в свою душу — и тут же аккуратно, по-английски, её закрыл. — Мистер Астлей... — Мы продолжим завтра, если хотите, — перебил тот, вставая. — На сегодня, кажется, наш урок окончен. Он поклонился — сухо, официально — и вышел, оставив на столе карточки, остывший кофе и Алексея Ивановича, который сидел и смотрел на слово «Patience», написанное аккуратным, каллиграфическим почерком. И впервые ему стало стыдно. Не за то, что проигрался в рулетку. Не за то, что унижался перед Полиной. А за то, что хотел посмеяться — и задел живое. ... А на набережной, у перил, стоял мистер Астлей и смотрел на море. Щёки его всё-таки горели — но уже не от смущения. От чего-то другого. От того, чему нет названия ни на английском, ни на русском языках...