Не беги

Кажется, что с того момента, как ты впервые за десять лет вошел в двери - столь знакомые, столь забытые - завода Playtime, ты не прекращал бежать. Бежать, как перепуганный голодными гончими заяц, плутая среди корней-коридоров. Сначала от Хагги, чье зловонное влажное дыхание практически ощущалось на затылке. Затем - от жуткого топота тысяч ног гигантской сороконожки. И вновь - от пустых глаз Мамочки Длинные-Ноги. После крушения поезда - снова бесконечный бег, бесконечные прятки. Морды Кэтнепа и Догдэя практически слились в одно уродливое мессиво в твоем уставшем и спутанном сознании. Бегая от Ярнаби ты уже практически не ощущал страха. Усталось затмила собой все другие чувства. Усталость от проклятой фабрики, от мерзких и липких секретов, так желавших запачкать твою душу. От голода, от ран, от непрекращающегося кошмара... Гигантские тела Доктора, тянувшие к тебе свои руки в попытке переломить хрупкий человеческий хребет встречали лишь безразличный вгляд перед тем, как ты с машинной точностью уворачивался от них, продолжая свой бесконечный бег. Невозможно вечно бояться. Невозможно вечно бежать. Так ты думаешь, когда разъяренный и убитый горем Доуи хватает тебя. И все же, ты продолжаешь сражаться... за что? За свою жизнь? Стоила ли она смерти твоего... друга? Смерти тех, кого ты подвел, и чьи тела изорванными тряпками теперь лежат под обломками Убежища? Перед тем, как продолжить путь, ты прислоняешься лбом к холодному твердому пластилину, и мысленно просишь прощения у Мэттью, Кевина и Джека. Продолжая бежать, ты разрушаешь все, к чему прикасаешься. И ты никого не можешь спасти, как не смог много лет назад. И все же, остановиться ты не в силах. Вновь бежать от Хагги так знакомо, что на секунду тебе кажется, что этого бесконечного кошмара и вовсе не было. Не было монстров, не было страха, предательства, не было хрупкой надежды и горечи поражения. Не было умных голубых глаз на фарфоровом лице, и не было доброго голоса из трубки игрушечного телефона, дарившего спокойствие, чтобы потом отобрать его и превратить в пыль. Впрочем, его и вправду не было... Столкнувшись лицом к лицу с Прототипом, ты чувствуешь лишь недоумение. И это... все? Этого боялись все игрушки, встреченные тобой? За маской шута, за жуткой улыбкой, за перекатывающимися голосами, перебивающими друг друга, ты видишь лишь одиночество и все тот же бесконечный страх, который разглядел в других обитателях Playtime. Но, кажется, кроме тебя этого никто не замечает. А потом ты вновь бежишь. Бежишь, после того как Лили была раздавлена огромным пластиковым облаком - таким же ненастоящим, как и все вокруг, боже, как же тебя уже тошнит от пластика - бежишь после гибели Кисси и Хагги. Бежишь больше по инерции, чем по собственному желанию. Сам ты уже давно хочешь сдаться, но что-то глубоко внутри не дает остановиться, не позволяет сбиться ритму твоих шагов ни на секунду. И даже когда острые когти пробивают твою грудную клетку, даже когда жизнь медленно покидает твое измученное тело, сердце продолжает упорно биться, требуя продолжать бег. Удар током от Гиблета лишь помогает тебе найти силы, для того чтобы встать, игнорируя боль в уже затягивающейся ране. И, продолжая бежать, ты молча недоумевашь: зачем Прототип спас тебя? Ведь именно спасением было то, что он сбросил тебя в чан с маковым гелем. Он мог разорвать тебя на куски. Мог скормить тебя игрушкам - как раньше поступал с человеческими телами после Часа Радости. Он мог сделать с тобой что угодно, и все же оставил тебя в живых. Успел ли Оливер внутри него привязаться к тебе, или ты был ему зачем-то нужен - ты не знаешь. Конечно, когда ты кому-то помогаешь, привязанность сама по себе прорастает в сердце упрямым сорняком. Это ты успел испытать на себе. Но осталось ли сердце у 1006-го, или в груди у него теперь тлел лишь страх и ненависть... Впрочем, очередные прятки с очередным экспериментом вымыли эти ненужные мысли из твоей головы. Да и ворчащий внезапно-живой-Доктор, пристроившийся внутри Глоуби на твоей руке, не давал мыслям утечь в русло филосовских размышлений. Только на сердце оставалась тяжесть сомнений, пока ты продолжал бежать-бежать-бежать...

***

Бесконечный бег оборвался внезапно. Когда впереди, впервые за много дней, замаячил солнечный свет, ты замер на целую минуту - до того пролом в стене завода выглядил сюрреалистично. Но нет, он был, и именно к нему отчаянно карабкались по обломкам Поппи и Гиблет, вслед за спасенными сиротами, именно на него удивленно смотрели Док в новом теле и Чам. Именно к нему тёк выживший, как оказалось, Доуи, сильно потерявший в размерах, но впервые за много лет преисполненный надеждой. Именно к нему хромали израненные, уставшие, но вновь найденные и все же живые Кисси и Хагги, и бежали маленькие игрушки, сквоз которые ты видел просвечивающие силуэты детей. И ты был готов продолжить бег, вылететь на встречу ласковому солнцу, обнять, казалось, весь мир... Но сзади послышались неровные тяжелые шаги шести паучьих лап. Прототип, с трудом выползший из прохода за твоей спиной, выглядел не лучшим образом. Обгоревший и обмороженный во время вашей предыдущей встречи, с треснувшей маской, разбитыми ребрами, разорванными баллонами и выдранными бубенцами на шутовском колпаке. Страх в его единственном глазу горел яростным огнем, но ни догнать, ни остановить вас он не мог - регенерация дала сбой, и даже пара шагов, выведших его из тени на свет, отняли последние силы. Паучье тело шута с грохотом рухнуло на кафельный пол, пугая игрушки и заставляя их быстрее бежать. Вперед, к свободе, как еще недавно бежал ты. Ты практически взлетаешь по горе обломков вверх, подхватывая и подбрасывая вперед игрушек поменьше - тех кто был слабее своих собратьев и не смог самостоятельно выбраться. И ты уже готов шагнуть в золото солнечных лучей сам, когда чужие голоса заставляют тебя замереть. - Нет, не бросайте меня! Не уходите! Останьтесь со мной!!! Голос Олли звучит надрывно, и скатывается в отчаянный крик какой-то девочки, вероятно, из Приюта. Ты оборачиваешься, замираешь на секунду, и в каком-то безумном порыве соскальзываешь вниз, туда, где в бесконечном ужасе кошмарный шут пытается тащить себя по полу руками, практически разрывая себя на пополам. Кровь, скопившаяся под разрывом, густая и едва заметно пахнет маком. К моменту, когда ты подбегаешь, паучье тело с треском отрывается от верхней шутовской половины, и ты едва успеваешь подхватить Оливера на руки, чтобы он не ударился маской об пол. Камзол шута орошает твои пальцы бетонной пылью, а сердце, стучащее под ним, бьется перепуганной птицей. И, держа в своих руках отчаянно впивающегося в тебя длинными пальцами Прототипа, ты понимаешь, что твой бег наконец окончен. Золотое солнце согревает вас обоих, когда ты выносишь Олли из под громады завода, и он наконец перестает царапать твою спину, завороженно устремляя взгляд к небу, которого не видел долгие десятилетия. Ты знаешь, Поппи будет недовольна. Да и все остальные тоже. Но тебя это уже не тревожит. В конце концов, им всем рано или поздно предстоит перестать бежать.