Нам не суждено было приземлиться

Город не замечает, когда я меняюсь. Он никогда не замечает. Утро просачивается в улицы тонкими, бесцветными полосами, оседая на камне, сажи и усталых телах, которые научились не смотреть вверх. Я сижу на краю крыши, подтянув колени к груди, наблюдаю, как пар поднимается из решеток внизу, прислушиваюсь к неровному ритму пробуждающегося мира. Я не знаю, сколько времени провела здесь. Время ведет себя странно теперь. Оно растягивается и сжимается, просачивается сквозь меня, как вода через трещины в руках. Голод приходит и уходит. Холод оседает в костях и остается. То, что не уходит, — это тяжесть в груди. Лицо Логана возвращается ко мне фрагментами — не целыми воспоминаниями, а впечатлениями. Угол его улыбки. Звук голоса, когда он не был насторожен. То, как смягчались глаза, когда он произносил её имя. Морин. Я шепчу его один раз, просто чтобы проверить, существует ли звук по-прежнему. Существует. Это значит больше, чем должно. Внизу кошка мчится между тенями, ребра видны под шерстью, глаза яркие, дикие, умные. Она останавливается, смотрит на меня — не боится, не любопытствует. Просто наблюдает. Я узнаю этот взгляд. Когда я закрываю глаза, всё ещё чувствую лабораторию — холод, сдержанность, то, как моя магия кричала, когда поняла, что её используют. Я помню момент, когда боль перестала быть наказанием и стала чем-то полезным. Это воспоминание не причиняет боли. И это пугает меня. Я скользя спускаюсь с крыши и падаю в переулок, мягко, беззвучно. Движение теперь ощущается естественным, effortless. Мое тело знает, на что способно, даже когда разум сомневается. Я иду, пока улицы не редеют, а дома не сужаются, пока город не начинает сжиматься вокруг меня, словно горло. Где-то по пути горечь усиливается. Она не громкая. Она тяжёлая. Раньше горе приходило с образами — лица, голоса, смех. Теперь оно приходит как давление, как что-то, что давит на внутренности рёбер, напоминая, что что-то важное забрали и не вернут. Я останавливаюсь перед треснувшим зеркалом, прислонённым к мусорному контейнеру. Девушка, смотрящая на меня из отражения, выглядит знакомо, как иногда незнакомцы — эхо без контекста. Мои глаза ярче, чем я помню. Постава другая. В неподвижности есть что-то наблюдающее, что-то сжатое. Я поднимаю руку. Отражение поднимает руку тоже, но с задержкой — не в движении, а в значении. Словно девушка в зеркале решает: подражать мне или атаковать. Возникает тихая мысль, маленькая и упорная. Это не то, чего ты хотела. Это не звучит как мой голос. Это звучит как тепло. Как руки, удерживающие меня, когда мир вращался. Как кто-то, произносящий моё имя, будто оно важно. Мин-хо. Мысль мерцает — слабая, бледная — и на мгновение что-то внутри меня тянется к ней. К идее быть найденной. Быть удерживаемой. Не выбирать, что будет дальше. Я жду. Ничего не отвечает. Город дышит дальше. Тишина растягивается, и мысль увядает под её тяжестью. В другое пространство входит другой голос. Холодный. Ясный. Ждать — вот что заставило тебя кровоточить. Я отступаю от зеркала. Я думаю о спокойном голосе Кассиана Вейла. О том, как он говорил об неизбежности, будто она принадлежит только ему. О том, как его уверенность треснула, когда я выскользнула из его хватки и оставила его кричащим в темноте. Образ оседает во мне, медленно и намеренно. Не удовлетворение. Согласованность. Месть — слишком маленькое слово для того, что разгорается в груди. То, чего я хочу, — не его боль. Я хочу его разрушение. Я хочу взять то, что он считает принадлежащим только ему, и доказать, что этого никогда не было. Я хочу стать ошибкой в его совершенной системе. Магия пробуждается при этой мысли, внимательная и настороженная. Она больше не бушует. Она ждёт. Я позволяю ей проходить сквозь себя — не изливаясь наружу, а сворачиваясь внутрь, формируясь вокруг намерения. Я чувствую, как мои кости становятся легче, чувства обостряются. Мир входит в фокус так, как никогда прежде. Каждый звук имеет текстуру. Каждая тень — глубину. Я приседаю, затем смещаюсь — плоть поддаётся без паники, форма сжимается в нечто меньшее, быстрее, ближе к земле. Город пахнет иначе так. Истиннее. Из теней я наблюдаю прохожих. Я наблюдаю, как сила проходит незамеченной через руки, которые её не заслуживают. Я наблюдаю, как двери открываются и закрываются. Я учусь. И по мере того, как дни тянутся, последняя хрупкая надежда — что кто-то может найти меня, вернуть, сказать, что это не единственный путь — тихо угасает, без церемонии. Спасения нет. Руки не протягиваются ко мне. Остаётся выбор. Я поднимаю голову, глаза сверкают в темноте, и делаю его. Если Кассиан Вейл хочет высосать магию мира, пока не останется только он — То я стану чем-то хуже соперника. Я стану тем, чего его планы не переживут. Город не замечает, когда я исчезаю в его костях. Но где-то глубоко под землёй, человек с одним испорченным глазом почувствует сдвиг и, наконец, поймёт: Он не завершил историю. Он её начал.