Свобода быть со мной

К вопросам, которые волновали Генри больше всего, он всегда подходил довольно беспринципно — сквозь потёмки барской, весьма интеллигентной натуры нередко проскальзывала та особая циничность, в которой заключалось всё его обаяние. Генри считал себя экспертом во всех вопросах, которые касались угодничества и динамизма, и потому, когда в его голове возникла несколько экстравагантная идея — преподнести в качестве своеобразного подарка Егору обручальные кольца, он нисколько не сомневался и даже несколько кропотливых дней выбирал подходящий дизайн. Бурый свет пестрящими отсветами отражался от камина, полося по стенам. Генри задумчиво покачивал ногой, восседая во главе своего кабинета — за столом, в окружении ещё не подписанных документов и контрактов, с которыми ознакомился недостаточно тщательно. На стенах, в канделябрах, висели шаткие свечи, отблескивающие и отражающие свет от отсыревших потолочных плинтусов — Генри считал свечи более фарисейскими на фоне обычных ламп и люстр; в их лучах даже самая брутальная истина приобретала отсвет романтической обречённости, чем он, бесспорно, наслаждался. Это весьма... подходило к тематике их сегодняшнего разговора с Егором, в ходе которого Генри хотел решить для себя несколько вещей, в формулировках которых и сам был не до конца уверен... Его отлаженность смела искренняя, взволнованная пылкость, пришедшая к Генри, как только он начал думать о возможности проговорить невысказанные истины. Сейчас же... Лэмбтон наблюдал за Линчем, который с заметным напряжением ссутулился в кресле для посетителей. Несмотря на то, что за время их встреч багряная ненависть притупила своё влияние на Егора, Генри не мог не отметить: прямо сейчас он поджимал губы с несколько большим, удручающим недовольством. И также... Генри давно прознал, насколько же эта деструкция его избранника скрашивала пустоту окружения, заполняя её собой и обращая любые, ранее присущие капиталисту удовольствия в мусор. И потому попытки Егора справиться с удручающим чувством вызывали в Генри лишь обжигающий пламень холода: ожидать от Линча подвоха было выматывающе просто — он сам из подвохов и состоял, обращая эмоциональность в смуту, когда дело касалось вреда тем, кого ненавидел особенно сильно. И только сейчас Генри, кажется, осознал, насколько сильно ошибался в осознанности Егора — этот коктейль чувств приносил его владельцу немыслимую муку. И садистическая черта бравого капиталиста заликовала от этого с особенным цинизмом. В углу кабинета, в отблесках камина, отражалась затмлённая нежностью гордость; тени, возвышающиеся над бюрократическим креслом, сплетались в лозы над головой своего хозяина. Генри позволил себе единственную за весь вечер расслабленную улыбку и наполнил бокал, стоящий рядом с его стопкой, вином, которое Линч даже не собирался пить. Лэмбтон протянул фужер Егору, и на тонкое мгновение их пальцы соприкоснулись — оба сделали вид, что не заметили разъярённой вспышки. Генри, наконец, позволил себе откинуться в кресле, крутя стопку меж пальцев, а Линч отвёл испещрённый недовольством взгляд куда-то в сторону пыльного книжного шкафа. С высоты своего опыта капиталист позволял считать молчание, наполнявшее пространство в те моменты, когда оба готовились к разговору, — задумчивым, почти ленивым, наполненным тем приятным ощущением спокойствия в компании человека, с которым очередная заминка становится самым приятным разговором. Егор его взглядов не разделял, но молча терпел, ожидая новой странности от глупого капиталиста, заставившего его покинуть дом и направиться в этот кабинет, в котором они провели немало часов... В молчании, в обменах философией, в тяжёлых, выматывающих ссорах, обычно заканчивающихся драками. Егор не позволял себе нарушать немыслимую тишину никогда... Особенно в те моменты, когда кожей чувствовал задумчивость Генри. Впрочем, очень скоро капиталист прервал тихую какофонию дождя за окном и потрескивания пламени свечей. — Я тут подумал, — начал он совершенно лениво, несколько барски, вращая стопку в ладони, и Линч тут же взорвался, сжав локтями дерево посетительского кресла. — Опасно, — прокомментировал он, не глядя на врага. — Весьма, — отозвался Генри, позволив себе уже вторую усмешку за вечер. Он поставил янтарную стопку на стол, заваленный бумагами, и хозяйски откинулся в кресле, вглядываясь в чужие, напряжённые в боязни неизвестного плечи. Линч не скрывал своего недоумения перед этой вальяжной позой и расслабленными бровями — даже наоборот, всем видом показывал, что не будет прогибаться под королевскую волю. Впрочем, Генри и не требовал. — В общем, я подумал, мистер Линч, что наше общение достигло той зоны ответственности, когда отсутствие формального статуса начинает тяготить. Егор замер, предполагая, что ослышался. Он позволил себе удивлённо моргнуть, никак не ожидая разговора об отношениях. Об их странной, нечеловеческой связи, построенной на грязной аддикции, в которой он совсем недавно признался себе, оступившись в разговоре с вторым я... Егор вдруг, неожиданно для самого себя, для своей самой тёмной личности осознал, что никогда не задумывался, за что же конкретно сам Генри воспринимает их связь и считает ли он её настоящими отношениями, раз так здраво говорит об их узаконивании... По крайней мере, именно так Егор услышал эти слова, именно так понял лейтмотив этого страшнейшего и, бесспорно, важнейшего разговора, который намечался. В этом было что-то опасное. Не потому что Линч боялся, что ему навредят, а потому что прекрасно знал: Лэмбтон уже навредил, и его не остановят никакие препятствия, чтобы воплотить свою странную идею в жизнь, в чём Егор, из самолюбия к анализу поступков, уже убедился. Генри смотрел на него выжидающе, закутывая в тот самый омут виноградной лозы, из которого невозможно выпутаться в одиночку. Генри никогда не выпутывал его из проблем... Нет. Он выпутывал, но ставил перед клеткой, в которой навязчиво угадывалась идея спасения, но за которой не стояло ничего, кроме потерь. Егор позволил себе сглотнуть. Тяжело смотреть в глаза человека, ненависть к которому превратилась в твою аддикцию. Кажется, это называлось абьюзивными отношениями. Уничижительными моментами, когда Генри снова и снова нарушал границы, заходя в своих задумках настолько далеко, насколько мог... Даже в те моменты, когда заходить было уже некуда. Даже в те моменты, когда Генри всё разрушил. — Ты... С дуба рухнул? — наконец, прокашлявшись, выдавил из себя Егор, угадав ту горячую нотку в живом глазу своего собеседника, которая означала лишь одно — он выжидал, он был уверен, что Егор поймёт без лишних объяснений, и хотел понаблюдать за изменениями в его лице... Садист. Но дело было в другом. Егор никогда не считал себя жертвой в этой связи. Ладно, возможно иногда, несмотря на пугающую тишину одиночества, он задумывался о том, что оказался здесь только по чужой вине, но... Он уже не мог жить без этого наваждения, исходившего от уверенной фигуры. Генри вычурно, насколько позволяло рабочее кресло, выгнулся, показательно смахнув со стола бокал Егора несколькими пальцами. Капиталист сделал оценивающий глоток из него. Второй. Егор снова сглотнул, отводя взгляд. Он никогда не пил того, что предлагал ему Генри, несмотря ни на что. Несмотря на то, что Генри иногда, игнорируя его боязнь, подзывал человека, который был готов проверить еду на яд. Егор не пил по другой причине. — Ни в коей мере... — Улыбка Генри в отблеске фарисейских свечей показалась слишком широкой, но совершенно не насмешливой. В его глазах плясали черти, но в голосе... За бархатной интонацией угадывалась совершенная нежность и уязвимость, от которой Егор падал в своём разуме в слишком глубокую яму недовольства. — Я совершенно здоров рассудком, насколько позволено... — Генри сделал паузу, подбирая подходящий термин, — человеку моего склада ума. Вы, вероятно, тоже обладаете этим особенным качеством высокого интеллекта... И бесспорно верно подметили, что я предлагаю вам, Егор Линч, стать моим супругом. Мужем, коль угодно. Спутником интереснейшей игры, которую обречённые называют «жизнью». Генри мягко, бархатисто рассмеялся, и Егора затошнило от нарочитой вежливости его тона. Мягкий, совершенно чистейший приговор прозвучал в стенах тихого кабинета слишком уничижительно, чтобы Егор успел подготовиться к приведению аргументов в этой полемике. Несмотря на то, что Генри всегда ожидал его самых откровенных ответов, кричать совершенно не хотелось. — Мы... Ты... Лэмбтон... — Он потянулся к лицу, заметив недоуменный взгляд со стороны собеседника. — О чём ты вообще?... Какие отношения... Какой брак. — О, вы прекрасно понимаете о чём, мистер Линч. И именно поэтому, — Генри опять расслабленно усмехнулся, позволяя себе вернуться к барской интонации, которая всегда останавливала Егора от нецензурной брани, — я делаю это заявление таким расплывчатым. И вы можете проникнуться моей слабостью, ведь, несмотря на своё гуманитарное образование, делаете несколько лексических повторов подряд, стараясь сохранить серьёзность тона... Хитрая, слишком интенсивная усмешка начинала действовать Егору на нервы, но он сдерживал порыв избить опьянённого пылкостью аристократа. Линч обратил внимание на мёртвый взгляд Лэмбтона, который всегда выражал слишком жуткое понимание и сейчас, кажется, предсказывал что-то потустороннее. Генри позволил себе продолжить, не глядя на то, что воздух вокруг Егора сгустился в бурый туман агрессии. — Именно потому, что мы единственные люди, которые способны выносить друг друга в таком... интересном режиме. Вы можете считать это мимолётным, глупейшим аристократическим капризом, но я готов прервать ваше погружение в моральные дилеммы. Ненависть между нами... — Генри никогда не называл это любовью. — Честнее любой безумной любви. И несмотря на моё желание принудить вас к ответу, который был бы действительно достоин, я даю вам выбор. Возможность решить, в какую сторону изменится ваша жизнь. Свобода... — Генри склонил голову, вальяжно растягивая недостижимое понятие. — Это ли не настоящее счастье? Свобода выбирать... Свобода быть со мной. Он грациозно поднялся с кресла (аристократичность не оставляла Генри даже в моменты лёгкого опьянения) и вальяжно подошёл к Егору, останавливаясь в метре от его плеча. Зрячий глаз отражал полумрак свеч, метаясь по канделябрам в поисках душевного равновесия. Генри протянул бледную руку в немом вопросе... Тяжеловесный, фамильный перстень заставил Егора рассмотреть эти пальцы с особенным цинизмом. — Итак... Мистер Линч, я бы хотел услышать ваш ответ. Несмотря на то, что никто из нас не знает, кто покинет этот мир первым... Согласны ли вы терпеть меня до самой смерти? Егор смотрел на ладонь, пожатие которой втянуло бы его в самые большие неприятности в жизни. Длинные пальцы, синеватые вены, слишком сильно выступающие под тонкой кожей... Рука, подписывающая смертельные приговоры и в то же время отчаянно старавшаяся схватиться за последнее «настоящее», что было в жизни её хозяина. — Ты... Чокнутый, — выдохнул Егор, нервно смеясь. — Больной на всю голову... «Нет. Никогда. Ни за что» — настоящий ответ, который он был готов дать. — Это не ответ, Линч. — Терпеливо заметил Генри, не отводя взгляда. Егор шумно выдохнул, запуская пятерню в непослушные волосы. Стало до ужаса противно, когда Линч вновь поднял обречённый взгляд, ища скрытую камеру и нотки психологического эксперимента в голосе Генри. Но капиталист смотрел на него тем же тёплым взглядом, коим упокоил его душу пять минут назад. Смерил его той же барской, беспредельно циничной улыбкой, которой улыбался в те моменты, когда Егор давал ему особенно сильные пощёчины. — Ты... — Я не встану на одно колено перед вами, мистер Линч. Вы прекрасно знаете, что это не мой стиль... Я предпочитаю смотреть на вас с высоты своего достоинства, а не снизу вверх, хотя... Вынужден признать, и в таком положении есть свои преимущества, — совершенно безжалостно перебил его Генри, заставив Линча выругаться сквозь зубы. Егор хотел начать снова, но его голос под этой безжалостной ухмылкой сел, совершенно не слушаясь. Генри ждал, позволяя Егору насладиться роскошью времени, которое не тратил ни на кого. — Ты понимаешь, насколько абсурдно сейчас звучишь? — жестом он остановил Генри, больше не позволяя барских перебивок. — Я не закончил. Твой безоглядный покой, который ты, кажется, ищешь в моей персоне... Выглядит так... Глупо. Ты не думал об этом? Егор посмотрел на него в лоб. Генри никогда не тушевался, несмотря на искреннюю фамильярность, коей были пропитаны речи его спутника. — Мистер Линч, вы же знаете, что я никогда не буду торопить вас с ответом. Вы можете обдумывать моё предложение сколько угодно: неделю, месяц, год — это не имеет значения. Ваше слово значит для меня... многое. Возможно, вам просто не нравится эстетика бракосочетания. Подумайте об этом. Егор усмехнулся. Впервые за невозможный этот разговор.