Джинкс

Феликс резко распахивает ресницы и шумно вдыхает, вынырнув из жуткого сна. Он переворачивается на бок и прячется от утренней прохлады под одеялом, бьёт рукой по подушке, взвывая из-за несправедливости. Стоило забыть об этом давным-давно, но он снова тут: лежит в своей постели и растирает лицо ладонями, проклиная мерзкое бессознательное, которое в очередной раз подкидывает ему во сны пищу для утренних размышлений. Эта пища – ебучая фура лимонов, Феликс гадает, сколько их ему придётся пережевать, чтобы наконец пережить. Во рту кисло, а с лимонадом как-то не получается. Снова снился Чан. Юный, ещё по-детски мягкий, зацелованный австралийским солнцем, такой же, как в их первую встречу на школьной перемене много лет назад. Феликс думал, что забыл его голос, но тот звонкой стрелочкой пробил его прямо в сердцевину: — Джинкс! — и Чанни сорвался с места. Это была их любимая игра. Когда они случайно произносили какое-нибудь слово одновременно, нужно было крикнуть "джинкс" и бежать. Если за десять секунд друг его не догонял, то оказывался "проклятым" и не смел говорить, пока кто-то не позовёт его по имени. Ли до сих пор помнит правила. Он тут же побежал за Крисом, мысленно считая от десяти до одного, но его ноги двигались в воздухе не быстрее, чем в вязкой болотной тине, будто подошва ботинок расплавилась и липла горячей резиной к асфальту. Сердце гулко стучало, а Чан убегал всё дальше и дальше, пока Ликсу становилось тяжелее двигаться, как если бы он нёс на спине мешок с цементом. Он изо всех сил пытался успеть, но время бежало быстрее. Даже Ахиллес имел бы больше успеха, догоняя черепаху. Десять – Феликс подаётся вперёд, рассекая воздух. Девять – еле передвигает ноги. Восемь – помогает себе руками, сжав ладони в кулаки. Семь – жалко скулит, пытаясь сократить между ними расстояние хотя бы на полметра. Шесть – выбивается из сил. Пять – ступни болят так, будто он бежит босиком по терновым зарослям. Четыре – невидимая сила крепко сдавливает грудь, а во рту пересыхает. Три – Феликс падает и раздирает колени и ладони. Два – хочется плакать. Один – Чан оборачивается, чтобы посмеяться над ним. Феликс беспомощно дрожит, пытаясь выдержать груз собственного тела, смотрит на лучшего друга снизу вверх и открывает рот, чтобы попросить о помощи, но ни звука не может выдавить. Не получается. Он не может говорить – всё по правилам. Чан останавливается, но не подходит ближе. Ликс смотрит на него с надеждой, с мольбой, – пожалуйста, помоги подняться, – но старшего это отчаянный вид не подкупает, он смотрит насквозь, а потом разворачивается и уходит. Феликс по-настоящему проклят, детская шутка зашила вату в его рту, как в улыбке куклы вуду, он даже не чувствует языка. Горло болезненно спазмирует, когда он беззвучно выпускает воздух, пытаясь позвать Криса. Верные собаки громко лают, но добрые хозяева вырезают им голосовые связки. Наверное, Феликс был слишком громким в своей преданности. Ли хочет расплакаться, вспоминая свой сон, но не может – глаза сухие, оттого хочется часто-часто моргать. Колени до сих пор фантомно саднит. Маленького Ликси жалко. Он не заслужил быть оставленным. Если бы Ликси видел, как лучший друг обойдётся с ним несколько лет спустя, он бы хныкал от обиды и обнимал взрослого Феликса, жалел, утешал и обещал, что они вместе найдут себе нового друга, гораздо лучше и честнее, чем Чанни. Взрослому Феликсу было бы стыдно ему в глаза смотреть. Он разрушил дружбу, ради которой крошка Ли однажды переступил через свою скромность, которую он грел в ладонях и ценил больше всего на свете. Феликс обнимает себя за плечи и глубоко вздыхает. Всего лишь сон. Он лежит под одеялом, представляя, что за его пределами мира не существует, и постепенно приводит дыхание в норму. Всё нормально. Он уже не маленький и вовсе не беззащитный, его детские игрушки и школьные дневники остались в Сиднее, за океаном, в другом часовом поясе. И все друзья. Феликс впивается ногтями в кожу с отчаянием и злобой. Может, если бы Крис узнал, что из-за него одного Ликс бросил всех своих близких, это потешило бы его самомнение. Сотня человек не смогла бы его заменить. Ком подкатывает к горлу. Чан должен быть чертовски счастлив. Он живёт спокойно после того, что случилось, а Феликс думает о нём каждый грёбаный день. Они дружили так долго, что Ликс не помнит жизни без него. Семья Бан приглашала его на семейные ужины каждые выходные, а родители Феликса взяли Криса на работу в свой маленький ресторанчик, чтобы он мог поскорее накопить деньги на музыкальную технику. Общие друзья почти никогда не видели их по одному – Чан и Феликс шли только в комплекте. Не были зеркальными отражениями, но дополняли друг друга, гармонировали, будто ноты на соседних строчках. Пустяковые ссоры можно было пересчитать по пальцам одной руки и посмеяться над тем, какие глупости их волновали однажды. Чан всегда был рядом, когда Феликс нуждался в поддержке. Это Чан впервые покрасил ему волосы, он приносил ему домашнюю еду на поздние тренировки по тхэквондо, держал волосы, когда Феликса тошнило после первой взрослой вечеринки с алкоголем в старшей школе, рисовал плакаты, чтобы поддержать его на танцевальных выступлениях. Не пропустил ни одного концерта. Это Чан, всегда он. Пожалуйста, не смейтесь над тем, как мало нужно было его наивной душе, чтобы влюбиться. Феликс уверен, что Крис заметил. Каждый взгляд Ли в его сторону был громче гудка атомного ледокола. Он никогда никому об этом не рассказывал, но о его глупых чувствах знали бы даже инопланетяне из соседней галактики, если бы они существовали. Любовь к Чану была естественной, как сердцебиение, но лишней. Злокачественной. Она забирала у него больше сил, чем давала, и по сей день продолжает сосать его кровь, как паразит в грудной клетке. Если бы Ликс был умнее, он бы избавился от неё вовремя, но эйфория затуманила его разум, он не видел проблемы, пока она не начала его разъедать. Теперь она неоперабельна. Феликс до сих пор учится с ней жить. Конечно, Крис заметил. Не мог не. Навряд ли ему хотелось иметь дело с навязчивыми, липкими, назойливыми чувствами Феликса. Чан знал его, как самого себя, и ни за что бы не пропустил ни одного странного сигнала. Ликс правда не хотел доставлять ему неудобства. Они и так были вместе каждый день, но когда внутри стало по-особенному тепло, Феликсу захотелось поделиться светом, который в нём горел. Напомнить о том, как важен Крис в его жизни. Невзначай пошутить, какой завидной парой они могли бы быть. Лишний раз задержаться, обнимая на прощание у крыльца дома Чана, когда им давно пора высыпаться перед ранними занятиями. Его больше не хотелось отпускать ни на миг – зачем разлучаться, если им вместе так хорошо? Это было слишком. Поэтому Чан нашёл новых друзей, которые разделяли все его интересы. Поэтому попросил вернуть свой диск с песнями их любимой группы. Стал реже звонить и писать. Объятия на прощание стали неловкими, будто они ни разу не касались друг друга за десять лет. Общие друзья зашептались. Мама начала спрашивать, почему Чанни больше не приходит в гости. Ликс потерял сон и долгими часами листал страницы Бана в соцсетях, где он постил фотографии с тусовок у новых приятелей. В конце концов, Чан перестал здороваться с ним при встрече в коридорах университета, магазинах и автобусах, куда они по случайности заходили в одно время. Это было странно, ведь Феликс не умел жить без него, его рутина тесно переплеталась с рутиной Криса, их семьи считали одного и другого своими родными сыновьями, а теперь они притворялись незнакомцами. Когда общие знакомые спросили Ликса о том, что произошло между ними, он пожал плечами и сказал, что они изменились. Переросли. Это естественный порядок вещей. А потом собрал вещи и улетел на другой континент, чтобы больше не встречать Кристофера на улицах, по которым приходилось ходить каждый день. Так иногда бывает, когда люди перерастают дружбу и начинают лезть на стены от недосыпа, потому что в худших ночных кошмарах видят лучшие дни своей жизни, которые больше никогда не удастся повторить. Вариант нормы при неоперабельной душевной скверне. Феликс вздыхает, и тепло собственного дыхания согревает под одеялом. Он лениво стягивает его с лица, трёт глаза и смотрит в потолок. Полка над кроватью привлекает внимание. Он долго смотрит на неё, собирает взглядом стикеры из жвачек, поворачивается к стене, чтобы рассмотреть журнальные плакаты. Всё привычно и знакомо, только что-то не так. Он давно не видел эти стены. Эти стикеры. Эту полку. Осознание бодрит круче, чем адреналин от кошмара. Он поднимается на локтях и широко раскрывает глаза: одеяло на нём, ежедневник на тумбочке и телефон с банковской картой под чехлом – не его. Ничего из этого ему не принадлежит. Чужие вещи. Феликс испуганно рыскает взглядом по углам. Компьютерный стол, спортивная сумка под ним, бутылка для воды рядом. На стене висят медали за призовые места на соревнованиях по плаванью. Под окном стоит выключенный синтезатор. На него с подоконника бросает тень горшок с искусственной драценой. Ли определённо не у себя дома, но он знает эту комнату от пола до потолка. Он щиплет себя за руки, за шею и щёки, но не может очнуться от очередного кошмара. Он проснулся в комнате Чана. Феликс скребёт щёку ногтями и вымученно стонет. Это невозможно, он просто не в себе – их с Кристофером разделяет океан, они живут в разных земных полушариях, так что случайные встречи исключены. Феликс сделал всё возможное, чтобы никогда с ним не встретиться. Но почему он здесь? Сознание играет с ним злую шутку – а может, целая Вселенная против него? Вчера Феликс вернулся домой с работы, наелся чипсов под айдольское шоу на выживание и лёг спать, а проснулся в кровати бывшего лучшего друга. Самого друга в комнате нет. Ликс даже боится представлять, где он может быть сейчас и что он делал, пока Ли спал. Он сбрасывает одеяло и опускает ноги на пол, а потом вскрикивает. Это, чёрт возьми, не его ноги. Он пялится на крепкие бёдра и гладко выбритые голени, на шорты, которых никогда не было в его гардеробе, смотрит на свои руки. Это не его тело. У Феликса кружится голова. Он трогает свои торс и грудь, зарывается пальцами в короткие кудрявые волосы, прижимает ладони к лицу, ощущает мягкость пухлых губ и большой нос. Не может быть. Так не бывает. Феликс поднимается на ноги, опирается рукой на стену, чтобы подойти к шкафу и взглянуть на себя в зеркало. Чувство, которое он испытывает, когда из отражения на него смотрит любимый человек, который морально разломал его на кривые уродливые части, непередаваемо. На нём лицо Криса. На нём кожа Криса. Он обнимает самого себя за плечи и ощущает, словно обнимает Чана, как много лет назад. Это, блять, невозможно. Его губы дрожат, глаза режет солью слёз, а внутри так погано и тошно, что хочется быть повсюду и нигде одновременно: бросаться на стены, распластаться на полу, а потом забиться в угол и провалиться в пустоту, где нет ничего, кроме тянущей тоски. Всё, чего хотел Феликс – это забыть все вещи, связанные с Чаном. Теперь у него нет даже собственных рук, чтобы закрыть глаза и не видеть лицо, которое, он думал, почти напрочь забыл. Феликс загнанно дышит. Ему стоило убегать как можно дальше, а не гнаться за Баном. Может быть, в новом кошмаре он не оказался бы запертым в этом теле. Стоп. Если он в теле Криса, значит Крис... Ли передёргивает от внезапного звонка. Он смотрит на тумбочку, где раздражающе вибрирует телефон. На экране горит контакт "Феликс". Сердце заходится в лихорадочном ритме, но теплее не становится, мурашки бегут по ледяной от паники коже. Кажется, что мерзкая звенящая мелодия становится громче и громче с каждой секундой, шум бьёт по ушам, пугает, отталкивает, прижимает к стене. Чан оказался сообразительнее него – сразу стал искать связи с Феликсом, но Ли слишком слаб, чтобы пойти навстречу. Как с ним заговорить? Что он хочет услышать? Как Феликс должен не расплакаться, услышав его голос? Он ощущает себя мышью, которую кот пытается вытащить лапой из щели в стене. Лишь бы не заметил, не дотянулся. Лишь бы решил, что на другой стороне никого нет, и сдался. Мелодия смолкает. Феликс выпускает дрожащий выдох, но через мгновение поступает новый вызов. Ли жалеет о том, что поставил на телефон распознавание лица. Блять. Чан может звонить ему, пока телефон не закипит в руке. Ликс медленно скатывается по стенке, не отрывая взгляда от тумбочки. Мелодии меняются. Он звонит через разные мессенджеры и соцсети. Нашёл везде. Открыл его страницу в инстаграме и переписки в какао. Приходят уведомления. Он спамит сообщениями, смайликами и стикерами, чтобы привлечь внимание, но Феликс не смеет подойти. Как только появляются силы встать, он выходит из комнаты и хлопает дверью. Это гадкий страшный сон. Игра сознания. Может быть, если он пройдёт этот квест, у него получится сбежать из тела Криса? Звучит проклято. Снова джинкс. Феликс выходит в коридор и замирает на месте, прислушиваясь к тишине дома. Чан всё ещё живёт с родителями, они могут оказаться тут. Но если они не отреагировали на звонки, продолжавшиеся почти десять минут с перерывами, значит, дом всё-таки пуст. Судя по свету из окон, время близится к полудню, они должны быть на работе. Ли с облегчением вздыхает и заходит в ванную. Он пересиливает себя, чтобы посмотреть в зеркало ещё раз. Из своего на Феликсе остались только редкие крапинки веснушек – это всё, что Чан ему оставил. Ли пялится на аккуратные брови и короткие ресницы, на арку Купидона, на уши, в которых проколы не на привычных местах, на чёлку, которая даже не заправляется за уши, и маллет, который мягко чешет загривок, когда он мотает головой. Чан вырос, сменил причёску и стал проводить больше времени в зале, но его лицо осталось прежним. Смотреть на сварку не так больно, как смотреть в глаза родного человека, который однажды от тебя отказался. Обменял десять лет дружбы на канцелярскую скрепку. Вспомнил, что в его кармане завалялся фантик с крошками-веснушками, который раздражающе шуршит, и выбросил в ближайшую уличную мусорку. Отрезал, как гнилое пятно на яблоке. Феликс не заметил, как от его любимого человека остался только проволочный каркас с натянутым на него плюшем. Больше ничего реального. Можно ли было прижать стрелки пальцами и остановить время? Можно ли было вернуть всё назад? К чёрту. Феликс берёт из стаканчика зубную щётку, выдавливает пасту и чистит зубы. Даже это действие даётся в с трудом. Ликс носил брекеты, Чан никогда не тратил на них деньги. Только дразнил Феликса тем, что с резинками во рту будет неудобно целоваться. Очень, очень смешно, хочешь проверить, умник? Он умывает лицо с пенкой и мажет освежающим лосьоном, потом косится на ванну. Нет, это будет слишком. Лучше он будет вонять. Пускай по нему прыгают вши, но он не будет раздеваться в теле Кристофера, даже чтобы принять душ. Он, конечно, фантазировал, но не так. Нужно что-то делать. Судьба подкинула ему испытание – нужно сказать, титаническое – и если он с ним справится, это будет подвигом. Должны быть смысл и причины в том, что он оказался здесь. Звёзды сошлись факом, закончился цикл Кали-Юги, перевернулось колесо Сансары или ещё что-нибудь. Карма за то, что он был нытиком и всю жизнь убегал от проблем. Может быть, есть некоторые дела, с которыми Чан не справляется сам, и их должен решить Ли Феликс. Непосредственно в его теле, ага-ага. Кристофер, наверное, тоже понятия не имеет, с какой целью он был послан за океан в Южную Корею, в однушку с видом на круглосуточный супермаркет и мусорку. Феликс хотя бы оказался в знакомом месте, а Чан – в чужой квартире, в неизвестном городе, где говорят на языке, который он почти полностью забыл к совершеннолетию. Чёрт. Феликс не думал об этом, когда игнорировал его звонки. Чан, впрочем, тоже не думал о Феликсе, когда оставлял его одного на перерывах между парами, чтобы пообедать с новыми друзьями, когда забыл поздравить его с днём рождения и когда выкладывал фотографии из мест, в которые они хотели сходить вместе. Ты заслужил это, Чан. Феликс помнит имена всех его друзей. Каждую сволочь. Он ненавидел их просто за то, что они могли обнимать Чана, видеть его каждый день, делить с ним счастливые моменты и не ценили эти возможности. Он завидовал людям, которые не знали Чана, потому что они могли не думать о том, какой он талантливый, эрудированный, добрый, щедрый и вежливый, как хорошо он обращается с парнями и девушками, с детьми и стариками, что он кормит бездомных кошек, сдаёт кровь в ближайшей больнице и покупает еду своим тонсенам-первокурсникам. Он ненавидел Чана за то, что он был мил с ним так долго, а потом ушёл и не сказал ничего напоследок. Феликс был рядом с ним всю жизнь и не заслужил даже прощальное "давай больше не будем общаться, ты мне надоел, пока-пока". И всё-таки Феликсу жалко их обоих, как бы он ни злорадоствовал. Даже если царапина неудобства Чана никогда не сравнится с его опухолью обиды. Ли вытирает лицо махровым полотенцем и не может отделаться от ощущения, что он отравился чипсами и поймал страшнейший приход от загнившей приправы в пакете. Он выходит из ванной, аккуратно ступает по тёплым половицам и проходит на кухню. Здесь тоже ничего не изменилось с тех пор, как Ликс заходил в гости в последний раз (и ещё не знал о том, что он последний). Он проголодался. Вернее, тело Чана. Феликсу в родном теле по утрам ни крошки в рот не лезет. Он достаёт пачку питьевого йогурта из холодильника, крадёт со стола овсяное печенье и тащится обратно в комнату. Аппетита нет от нервов, а желудок все равно урчит, даже после чистки зубов в горле ощущается кислый привкус. Ли подходит к постели, игнорируя телефон на тумбочке, будто его нет. Но когда он снова вибрирует, у Феликса всё валится из рук. На экране загорелось сообщение: "я купил билет в Австралию, дождись".