Между строк закона

Две недели спустя

      Солнечное сентябрьское утро выдалось в РОВД по Индустриальному району далеко не добрым. В коридорах витала нездоровая суматоха, пропитавшая обтёртые стены и выцветший советский линолеум тревожностью. Стоило Некрасовой переступить через вёрткий турникет дежурной части, как всеобщее внимание коллег, сочувственное и неловкое, отчего-то преследовало её на каждом углу.       Она окинула себя придирчивым взглядом. Одета, вроде бы, буднично, по гражданке, скорее неприметно — кардиган с ромбами, тёмные джинсы. Форму в отдел надевали по особому случаю, редко и без желания, на праздник или проверку. Вдогонку судорожно провела ладонью по волосам, высокий хвост по-прежнему венчал макушку ровно по центру. Не выдержав, уставилась себе под ноги. Остроносые туфли-ботинки на небольшом каблуке, начищенные гуталином, сияли дерматиновым блеском. Аня урвала́ их на распродаже китайского ширпотреба, завезённого в контейнерах в обход таможни. В эту же секунду девушку прошибло холодным потом. А что, если недавний косяк с пистолетом вдруг стал предметом общественности, и именно оттого теперь каждая фуражка с подозрением косилась в её сторону?       Последние две недели Некрасова была сама не своя. Постоянно напряжённая и потерянная, она злила Зозуляка своей невнимательностью. Все его поручения пролетали мимо ушей, папки с пустяковыми делами росли в геометрической прогрессии, а испорченные бланки протоколов наполняли мусорную корзину ещё до обеда. Каждый третий щелчок печатной машинки был обречён на описку, а за ней следовало ночное дежурство.       Такими темпами Аня заработала неврастению: неутихающая тревога, казалось, поселилась где-то между рёбрами, и в часы одиночества распирала их особенно тошнотворно. Каждое своё сомнение Аня твёрдо разбивала принципом — она ни за что не будет сотрудничать с бандитами. С кем не бывает? История с потерей табельного была замята. Если бы они хотели надавить, то не стали бы возвращать утерянное. А раз вернули, кулаками после драки не машут. Но и драки, как таковой, не было. И это было очень странно. Вся ситуация в целом была абсурдна. Но рассказывать подробности произошедшего Зозуляку Некрасова отчего-то не спешила. Каждый раз, когда она считала, что готова, её что-то останавливало. И это что-то было малодушием чистой воды.       Аня прикрыла глаза и собранно сглотнула. Но легче отнюдь не стало, под сомкнутыми веками вновь и вновь возникал образ нового знакомого — высокий, светловолосый, широкоплечий. Его самоуверенная, почти торжествующая, ухмылка вызывала гнев, вкрадчивая интонация приводила в бешенство, а пристальный взгляд заворачивал нутро в тугой узел. Теперь мелькание «варёной» джинсовки в толпе приводило девушку в трясучку. И дело было далеко не в нём, а в самой Некрасовой — она была представителем власти, но даже не смогла воспользоваться ею, чтобы защитить саму себя. Что уж говорить про других? И это чувство вновь ошпарило невыносимой досадой.       Аня выдохнула до самого предела. Ну не могло же быть всё настолько просто — новый знакомый неспроста требовал конкретного ответа, который явно не предполагал отказа. Дружелюбное предложение было всего лишь трюком — заставить играть по их правилам без применения угроз. Пальцы сами собой стиснулись в кулаки, оставляя на ладонях сизые оттиски полумесяцев от ногтей. Дурное предчувствие подсказывало, что всё только начинается.       Перейдя на быстрый шаг, опережающий рой мыслей, Некрасова преодолела лестницу и толкнула дверь рабочего кабинета с вывеской «Следователи». По спине пробежал холодок, сердце замерло и вновь застучало в гортани. Над столом Зозуляка склонился майор Лисицын, воровато рыскающий по выдвижному ящику наугад. Аня мнительно застыла и недружелюбно насупилась. Петра Степановича на рабочем месте не было, и не то́, чтобы это было нонсенсом. Он частенько опаздывал, а Аня заимела привычку прикрывать его, но как отмазывать начальника перед его собственным не представляла.       — Здравие желаю, товарищ майор, — неуверенно поприветствовала, чуть не отдав честь, но вовремя вспомнила, что к пустой голове не прикладывают.       Пронырливое лицо майора Лисицына, комплектом к которому шла говорящая фамилия, сподобилось на кривую улыбку, хитрые карие глаза стянулись в тонкие щёлки.       — Здравствуй, Ань, — мужчина сбросил напряжение с губ, а затем топорно выпрямился. — Ты… тут… дело о… о поножовщине в кафе «Встреча» не видела? Прокурор требует, — несвязно забормотал, с трудом вынося своё непрошенное нахождение в чужом кабинете.       Ане стало неловко, словно она стала свидетелем того, что не предназначалось для её глаз. Под гнётом затаённого внимания Лисицына нахмурившаяся девушка озадаченно отвела глаза в сторону, но не смогла с ходу вспомнить, где лежит неказистая тонкая папка — потенциальный глухарь.       — Я спрошу у Петра Степановича и принесу Вам, — к её щекам прилил багрянец.       Некрасовой стало стыдно за свою несобранность, в которой в последнее время она погрязла по самые уши. О каком уважении могла идти речь, когда Аня стояла как провинившаяся школьница и нервно теребила пуговицу кардигана пальцами. Лисицын манерно одёрнул китель и притворно вздохнул: горести в этом вздохе было куда меньше, чем безразличия.       — Тут, Ань, вот что, — острый кадык челночно качнулся на худощавой шее, а голос стал ниже и суше. — Зозуляк в больнице, и пробудет там ещё долго.       Девушка удивлённо вздёрнула брови и раскрыла губы в готовом вопросе.       — Взрыв бытового газа в квартире. Петя получил серьёзные ожоги, только недавно пришёл в себя. А вот жена его с дочкой… погибли. Должно быть, несчастный случай, — тягостно вздохнул и покачал головой.       Аня оцепенела. Плечи покрыл ледяной панцирь, волосы приподняло от корней. Лисицын угнетающе молчал, бесцветные ресницы дрожали над бегающими глазами. Некрасова не знала, что ответить. Этого просто не могло быть. Только на днях Зозуляк торопился на концерт в музыкалку к своей дочери Лере, которая всем сердцем ненавидела скрипку, но продолжала пилить на ней по указке матери. Только вчера он смиренно слушал по телефону звонкие вопли жены Риты, работающей медсестрой в детской поликлинике.       — Как? Взрыв? А как он? Как это произошло? — бесцеремонно затараторила Аня, захлебываясь в попытке узнать всё и сразу. — А он знает? А как же… А к нему сейчас можно? Я должна поехать, — округлившиеся глаза сосредоточились на заскуча́вшей мимике руководителя, не утяжелённой сочувствием.       Лисицын поджал тонкие губы, его широкий лоб исполосовал морщинистый каракуль:       — Ань, это сейчас не самая лучшая идея. Ему нужно дать время прийти в себя и принять смерть близких, оплакать, так сказать, — заверил житейский совет кивком. — Лучшее, что ты можешь сейчас для него сделать — это продолжить службу. Ты же знаешь, как он горел работой.       И это было чистой правдой. После резонансной расправы во Дворце спорта в районе Некра́совка, с тремя трупами, среди которых был известный спортсмен-каратист Тян, словно «око за око» последовало убийство братка Степа́нчика, ходившего под местным авторитетом по кличке Кислый. В продолжение бандитской эпопеи Хабаровск прогремел расстрелом второго брата Тяна, и этот эпизод буквально стал красной тряпкой для Зозуляка. А заодно и Ани — она впервые оказалась на месте преступления и всерьёз вознамерилась помочь Петру Степановичу раскрыть это дело. Но на практике всё оказалось куда прозаичнее — осведомитель Зозуляка не шёл с ней на контакт, вечно пьяный прозе́ктор с сигаретой во рту затягивал с судебной экспертизой, а круг подозреваемых был неприлично широк. Версия была одна: за город грызлись спортсмены и блатные. И даже отсутствие очевидцев и улик не подрывало энтузиазма следака, но начальство недвусмысленно намекало, что это дело нужно отправить в архив.       — Твою стажировку теперь буду курировать я лично, а ваши дела переходят под мою юрисдикцию. Так что давай, Ань, соберись и за дело. Начни с этого шалмана, мне Управление уже весь мозг вы́клевало за раскрываемость, — офицер легонько хлопнул девушку по плечу в приободряющем жесте. — Возникнут вопросы, заходи, будем решать.       Некрасова покосилась на мужскую жилистую руку, обхваченную кожаным ремешком наградных часов, и стиснула зубы. Подняла глаза к Лисицыну и смиренно угукнула.       — Ну вот и славно, — псевдомучительно вздохнул мужчина напоследок и направился к выходу, попутно разворачивая обёртку конфеты «Рондо».

***

      Подперев щёку ладонью, Аня упорно листала книгу учёта сообщений о преступлениях в душном помещении дежурной части РОВД. Деревянная линейка плыла по засаленным страницам, не задерживаясь на одной строчке дольше двух секунд. За окошком, обнесённым решёткой, светило яркое солнце, а бархатный ветер бабьего лета раздувал пушистые кроны тополей.       Гремящий турникет проходной крутился как юла — милиционеры по форме и гражданке сновали туда-сюда, заливаясь гоготом и низким басом.       — Да Николаеву на подкрепление нужны, ну несколько ребят покрупнее, выделишь? — сутулый оперуполномоченный в обтёртой кожаной куртке пятился спиной вперёд, одновременно разговаривая с тучным командиром городского отряда «ОМОН». — Они ночью Диму «Маленького» берут в парке «ЦПКО», у них та́м щас малина. Говорят, приморские подтянутся. Ну, который по сто сорок шестой чалил в «семна́хе», под Кислым ходит. Мы ещё тогда прокурору проставлялись за обвинительное… — во всеуслышание жонглировал оперативной информацией.       Дежурный сержант Панкратов, скучающий долговязый мужчина за сорок, ухмылисто читал «Тихоокеанскую звезду», сопровождая излюбленный ритуал громким прихлёбыванием чая и хрустом сушек. Аня устало вздохнула, безрезультатное штудирование журнала клонило в сон. Вводных было крайне мало — дешёвое кафе «Встреча» у трамвайного кольца было пристанищем маргиналов, у́рок и представительниц древнейших. Труп потерпевшего Ерёмина, завсегдатая шалмана, известного всей «Индии» блатной мастью, был найден ранним сентябрьским утром на ступенях заднего крыльца с двумя ножевыми — в шею и подребе́рье.       — Мне бы следователя Зозуляка, — по ту сторону обляпанного стекла возник пожилой мужчина с прореженными сединой усами.       Он склонился к окошку и жалобно поджал губы, устремив влажные глаза к дежурному. Искривлённые артрозом пальцы, сжимающие носовой платок, пробивало мелкой дрожью. Тонкий плащ, светлый пуловер, классические брюки со стрелками, очки в черепаховой оправе — седовласый мужчина с греческим профилем напоминал заслуженного деятеля горкома, которым, вероятно, и приходился ровно до того момента, пока курс государства не сменился с устойчивого плана на дикий рынок.       — Нет его, — вяло ответил сержант Панкратов без подробностей.       Пенсионер поправил очки на переносице, но не дождался конкретики, положенной ему в силу возраста:       — А когда будет? Я подожду.       — Не скоро будет, отец. Ждать устанешь, — сухо пробурчал дежурный.       Пожилой мужчина отшатнулся, словно потерял равновесие, и схватился за сердце. Сдавленно зашипел и зажмурился, успев припасть к подоконнику дежурной части.       — Ты чё, отец? Сердце? Скорую вызвать? — встрепенулся дежурный скорее из-за страха проверок и отписок, чем от неравнодушия.       Аня подскочила и торопливо лязгнула щеколдой двери «дежурки». Придержав пенсионера, помогла ему дойти до стульев, расположенных недалеко от входа.       — Нужно вызвать скорую! Алексей Михайлович, вызывайте, срочно! — громко бросила дежурному, высунувшемуся в оконце.       — Сейчас! Сейчас приедет скорая, — успокаивающе отрапортовала пенсионеру.       — Не нужно, не нужно. Уже лучше. Лучше, — рвано выдохнул пенсионер и замахал рукой.       Некрасова пристально всматривалась в его сгорбленную фигуру, которая медленно, сквозь боль в грудине, возвращала себе благородную стать.       — Вы говорили, что пришли к Зозуляку. Я его коллега, следователь. Лейтенант Анна Некрасова. Может быть, я могу чем-то Вам помочь? Вы свидетель? — обратилась к нему с предположением.       Пожилой мужчина расправил плечи. Волевой подбородок сдвинулся в сторону. Он расстегнул пуговицу воротничка белой рубахи, а померкшие голубые глаза, замутнённые солью невыплаканных слёз, остановились на Ане.       — Меня зовут Борис Ильич… Ветлугин. Я профессор в Тихоокеанском университете, математик… а дочь моя Славушка, — рассказ оборвался на сдавленном хрипе, после которого губы зашевелились в немой артикуляции. — Её… её обесчестили.       Некрасова встрепенулась. Сердце сжалось и ухнуло в пустоту, где жадно застучало под рёбрами. Хмурый прищур приковался к старику, промокнувшему лоб носовым платком. В эту секунду го́мон проходной и «обезья́нника», в котором копошились двое алкашей, задержанных для галочки, смолк в пульсации барабанных перепонок.       — Когда? — тихо спросила то, что имело первостепенное значение для следствия.       — Три дня назад. Она пошла на дискотеку, которая на открытой площадке, на Пролетарке, — сквозь свистящий вздох отчаяния и вины ответил Ветлугин, — а вернулась под утро… одежда порвана… плечи синюшные, плачет взахлёб. Мы с матерью напугались не на шутку, стали расспрашивать, что произошло, и она… долго молчала, не хотела говорить.       — Три дня, — обречённо повторила Некрасова, понимая, что за три дня главные следы преступления были уничтожены.       Унизительный гинекологический осмотр мог стать фактом, подтверждающим половой контакт, а сопутствующие повреждения мягких тканей и показания потерпевшей обосновали бы, что сношение имело насильственный характер. Сухая теория учебного пособия, которую Аня знала назубок, вряд ли была способна обнадёжить, а на практике так и подавно.       — Вам необходимо написать заявление об изнасиловании. Дочери нужно пройти экспертизу и обследование, — поспешила обнародовать план действий, предусмотренных инструкцией, но помрачневший взгляд пенсионера без слов предупредил о заготовленной позиции. — Нужны официальные доказательства, занесённые в протокол, а ей своевременная медицинская помощь, вы же знаете о венерич…       — Нет! Ни о каком заявлении не может быть и речи. Славушка наш единственный ребёнок. Мы боимся, она наложит на себя руки. Мать и так ни на минуту от неё не отходит. Если об этом станет известно… её… изведут, затравят! Вы же все начнёте дёргать, вызванивать, ходить, допрашивать — нас заклюют соседи, друзья, да все! Я не пойду на это! — непреклонно отрезал мужчина и замотал головой.       Некрасову не на шутку возмутил настрой пенсионера.       Непозволительное роду её службы сочувствие вдруг исчезло в нешуточном раздражении:       — Вашу дочь изнасиловали! Вы хоть понимаете, что это значит для женщины? У неё жизнь разделилась на «до» и «после»! Это глубокая травма, постоянная фиксация на той минуте! А о будущем её Вы подумали? Как после этого она… будет строить отношения? Какой-то подонок воспользовался ей и останется безнаказанным, а Ваша девочка будет изводить себя и прятаться от людей, потому что важнее то, что они скажут? — едва сдержала крик, чтобы не привлекать внимания.       — Вот именно! Её ещё замуж выдавать! Нет, девушка, мне не нужен суд, приговор и прения. Мне нужно возмездие! И если не можете Вы, ведите меня к начальству! — старик поджал губы, но теперь весь его приличный вид как с иголочки, заложенный чаяниями компартии, был исковеркан одержимостью воздаяния.       Аня слышала о таком и теперь поняла, почему Ветлугин требовал Зозуляка. Те, кто по каким-то причинам не могли заявить о своей беде, становились ходока́ми без протокола. Реальность была такова, что на деле прищу́чить обидчика удавалось без возбуждения уголовного дела — меньше бумаг, меньше напряг. Претензия потерпевшей стороны находила удовлетворение в вполне законных и обоснованных обвинениях, построенных на других, попутных, залётах, за которые фигурант получал приговор и срок. Здесь была важна харизма следака, способного раскрутить подозреваемого или, как говорили опера, взять на понт. И именно так нарабатывалась агентурная сеть: надёжные поняты́е, готовые по первому звонку приехать на другой конец города, и осведоми́тели, находившиеся в нужное время в нужном месте.

***

      За бесконечно тянущийся день Аня насмотрелась всего и сразу. И честно призналась себе, что реальный массив человеческих злодеяний оказался ей не по плечу.       Сначала безжизненная Ярослава Ветлугина — милая блондинка с тонкими чертами и жгучими карими глазами. Она смотрела в одну точку стены своей комнаты, обклеенной плакатами «Ласковый май», в уютной сталинке профессорской четы. Долгожданный и поздний ребёнок, рождённый для счастья и безграничной, но слепой родительской любви, теперь она лежала на кровати хрупким пластом и односложно отвечала на вопросы Некрасовой, пряча красивые глаза. Ане с трудом удалось убедить непреклонного отца в необходимости личного разговора — в обстоятельствах дела была важная каждая деталь.       — Вы его знаете? Запомнили, как выглядел? Или во что был одет? Узнать сможете? Может, татуировка какая или пятно родимое? Возраст, рост, голос, цвет волос? Манера речи, походка, одежда, что угодно? — в присутствии встревоженных родителей со знанием дела задавала вопросы Аня, держа наготове блокнот.       Угнетающее молчание, истязающее Славу стыдом, начало густеть и стягивать кожу плёнкой. Виноватый перекат её карих глаз стал для Некрасовой знаком. Оставшись наедине с потерпевшей, она присела перед ней на корточки.       — Он сказал, его зовут Толей, — бесцветно выговорила Слава и смежила опухшие веки, из-под которых сочились слёзы. — И… он вроде как судимый…       Аня нахмурилась — одного имени и размытого «вроде как» было мало, терпеливая линия рта разомкнулась с вопросами:       — Анатолий? А фамилию называл? — без капли обвинения мягко спросила девушка, упорно не понимая, как можно было довериться незнакомому судимому мужчине.       — Не знаю, он не сказал, а я не спрашивала. У него смех ещё такой… как с… с кудахтаньем. А я… я ведь… пошла с ним сама, я хотела этого… — всхлипнула и покраснела Ветлугина. — Но там у него… по-мужски, ну… сами понимаете. Было так неловко, а он разозлился и… заломил мне руки, схватил за волосы и лицом в стену, — рваный голос перетёк в хныканье.       — Может быть, было что-то ещё? Попытайтесь вспомнить, пожалуйста. Это очень важно.       Тихий вой превратился в бессвязные рыдания.       — А друзья? Отец сказал, вы пошли на дискотеку с подругами, — Аня пыталась ухватиться за любую зацепку. — Они же тоже его видели, ведь так? И могут быть свидетелями. Даже негласно. Подруги могли что-то приметить со стороны. Продиктуйте их имена и адреса. Я поговорю с ними. Без подробностей.       Ответа не последовало. Ободряющая звучность рассуждений Ани была встречена изобличающим вздохом, какой бывает, когда человек готов к признанию собственных ошибок. А это всегда даётся непросто. Некрасова внимательнее всмотрелась в лицо Славы, которое расцвело пунцовыми пятнами. Девушка немногим младше самой Ани вызывала искреннее сочувствие. Эта частичка души — женская солидарность и порода воспитания, ещё не успела зачерстветь. Но без доли здорового цини́зма работа в органах становилась невозможной.       — Выходит, ты пошла одна, — с ужасом констатировала Аня, а по спине засеменили паучьи лапки холодка. — И соврала родителям.       Слава глухо завыла в признании, дрожащие ресницы слиплись от слёз. Стремление к взрослой жизни сыграло с девушкой злую шутку.

***

      Допрос тучной продавщицы кафе «Встреча», главной задачей которой был разлив пива, оказался не многим продуктивнее разговора со Славой. Аня обвела глазами убогий интерьер пивну́хи — рассохшиеся голубые обои с засаленными пятнами, оббитые углы столиков, замше́лые стулья, и тусклый свет от мутных плафонов, в которых нашли последнее пристанище тру́пики мух. В помещении стоял горький запах солода и кисло-рыбный миа́зм.       — С кем в тот вечер общался Ерёмин? Каков был круг его общения в кафе? — готовая записывать, Аня сосредоточилась на разли́вщице, которая не отвлекалась от торговли даже в момент допроса. — Кто сидел с ним за столиком? Может быть, он с кем-то конфликтовал? Выходил? Покурить там или на разборки? — поморщилась от шлейфа неопрятного покупателя.       Женщина с кашлем заядлого курильщика и неимоверно ядрёной химией на рыжей пакле в несвежем переднике ловко управлялась с кегера́тором, дёргая за пивной кран, когда пена поднималась до верха пузатой пивной кружки.       — А я почём знаю, с кем, — просипела отнюдь не по-женски и растёрла крупный нос-картошку толстой пятернёй. — Они все шлындают туда-сюда, попробуй, разберись. А мне вон работать надо, я материально-ответственное лицо. Всю ночь на ногах, в одиночку который раз подряд, сменщица уже неделю в запое. А зарплата, знаете ли, курам на смех.       Некрасова поперхнулась ненужной информацией, но из соображений приличия сдержала закатывающиеся глаза. Теперь она стала понимать, что значит работать «на земле» — знать все злачные места и людей в них обитающих. В этом понимании кафе «Встреча» было еще цветочками. Зозуляк не зря заваливал её простыми делами, вроде кражи велосипеда, потому что знал, что стажёрка ещё успеет запачкать казённые сапоги. И вот, Аня встряла по самые голенища, а рядом не было того, кто мог бы подать руку. Скользкий майор Лисицын, от резиновой улыбки которого девушке становилось не по себе, доверия не внушал, а наоборот — напрягал радушием. Некрасова терпеливо вздохнула и поджала губы, чтобы начать новую попытку.       — Тогда так. Во сколько Ерёмин пришёл в кафе? И какой занял столик?       — А я откуда знаю? Я чё, на часы смотрела? — ядовито фыркнула продавщица с жабьим стрекотанием, а её рисо́ванные брови поползли зигзагами. — Как приходил, так и приходил. Брал «Жугулёвское» и садился вон там, в углу, намешивать «ерша», там колонка музыкальная не фурычит.       Хроническая раздражительность продавщицы, вполне объяснимая не самой кошерной обстановкой кафе, была Ане понятной. Не то, что бы она хотела ощутить себя в её шкуре, но сочла уважительным тот факт, что за всеми забулдыгами пивнухи уследить было сложно. Но плутовской взгляд разли́вщицы бил куда глубже — с первых минут считал неопытность молодого следователя с мягкой и культурной манерой общения.       — Ну, а в тот вечер он вступал с кем-то в открытый конфликт? Может, кто-то из постоянных посетителей видел? Был с ним, не знаю, на улице в одно время, или проходил мимо столика? С кем можно поговорить? — Аня предложила уйму вариантов, ни один из которых не пришёлся работнице по душе.       Рыжая продавщица посмотрела на неё как на умалишённую, и вряд ли бы позволила себе такую мину при высоком и звонком Зозуляке. Сдавать своих завсегдатаев хабалка не собиралась, а безобидный вид Ани, ещё не распра́вившей свои ментовски́е пёрышки, позволил отделаться быдловатыми се́тованиями. Аня ушла ни с чем.

***

      Выжатая как лимон, Некрасова брела по «Индии» и подводила итоги сегодняшнего дня, которые сводились к полному нулю. В голове крутился Зозуляк, а сердце подпирала тревога. Это было так чудовищно и так не похоже на случайное стечение обстоятельств. Аня пыталась представить, что он сейчас чувствует, и как найдёт в себе силы пережить горе, которое внезапно настигло его в ничего не предвещающий будний вечер.       Следующим томом невыносимых мыслей была изнасилованная Слава и её родители, не желающие писать заявление. Своими мещанскими рассуждениями они буквально ввели Некрасову в процессуальный тупик. К кому идти и что делать? Как искать этого Толю? И, будь она не ладна, эта несговорчивая рыжая продавщица, нацепившая на себя всё имеющееся у неё золото как сорока. Один только плутоватый разрез глаз куда надёжнее стального сейфа хранил за стеклянными радужками что-то очень важное.       Некрасова вздохнула — пока что в ней не было стержня, наглости и умения брать на понт. Как бы было хорошо иметь на примете своего человека, вхожего в те круги, думала Аня, шоркая плоской подошвой ботинок по разбитому асфальту. Но, к своему огромному сожалению, к познанию азов ангажи́рования она даже не приступила. По всей видимости, эти навыки ей придётся добывать опытным путём, методом проб и ошибок.       Тёплый запах хлеба пробудил в Некрасовой зверский аппетит, в животе го́лодно заурчало.       Кооперативный магазин с выгоревшей вывеской зазыва́л ароматом свежей выпечки. Аня осмотрелась — в центре лежали мешки с картошкой, мелкой и тёмной, и такой же привозной морковью, источающей запах сырой земли. Пустые полки за длинным прилавком были старательно заставлены пирамидками банок морской капусты, кильки и иваси́. По соседству выстроилась шеренга пачек рафина́да и редуты макарон-ро́жек на развес. Свежий хлеб в количестве пятка́ са́ек красовался румяными корочками на деревянной полке возле гудящей морозильной камеры, в которой лежала перемороженная рыба. Зато центральная витрина под стеклом пестрила яркими обёртками импортных шоколадных батончиков и жевательных резинок, бьющих по карману рядовых граждан своей неприличной ценой.       У откидного прилавка стоял худой светловолосый подросток, который показался Ане знакомым. Тот воровато обернулся — настороженный разлёт глаз в преждевременно взрослом взгляде, неуместном детским чертам, полоснул Некрасову острото́й бритвы. Одетый в синюю олимпийку и мятые брюки, пацан всунул руки в карманы и чем-то зашелестел. Вытянул шею и всмотрелся в пустоту подсобки, из которой доносился гул мотора и приглушённый разговор — продавщица принимала товар. Аню торкнуло внезапным пониманием, от которого сердце забилось вскачь. Она вспомнила, где его видела — он был шнырём. А тем временем подросток узнал Некрасову.        Девушка вновь поймала себя на мысли о Юре, но теперь её одолевала не растерянность и злость, а почти что безумная уверенность — договориться с ним о сотрудничестве. Он был первым и единственным из тех, кого она знала по ту сторону закона. Продумывать детали было некогда: упустит пацана, упустит шанс. Подросток рванул на низком старте, но Аня преградила путь.       — Передай своему старшему, что я хочу его видеть! — низко довела она без имён, почти не разомкнув губ.       — Чё-ё? — нагло протянул пацан и наморщил аккуратный носик, окружённый милыми веснушками. Под правым глазом красовался жёлто-зелёный синяк. — Ты чёт попутала, тёть, — ры́пнулся к выходу.       Некрасова перехватила его за плечо:       — Ты слышал, что я сказала. Передай, что я хочу встретиться. Разговор есть к нему. Важный. Сегодня в восемь. На том же месте.       Парень яростно дёрнул рукой. За прилавком возникла продавщица. Непривычно молодая и скромная, будто устроенная по блату. Кашемировые волосы собраны в низкий хвост, из-под белоснежного халата мелькнуло джинсовое платье, а тонкая улыбка, без отблеска жеманства и алчности, сияла доброжелательностью.       — Жень, подожди немного, я сейчас обслужу, — мягко бросила пацану, приходившемуся ей сыном. Это Аня поняла по его встревоженному взгляду бегающих глаз. — Здравствуйте, что Вам? — легонько улыбнулась девушке.       Некрасова дождалась Женю на крыльце магазина. Были мысли о том, что он ри́нется наутёк через чёрный вход, но пацан, видимо, не мог позволить себе самодеятельности, так как намёк на его причастность был однозначным и жирным.       — Это так не работает, — с несвойственной подростку серьёзностью проговорил он, крутя в руках "Сникерс", который стал ещё одним доказательством.       — Нет, это работает именно так, Женя. Маму я твою теперь знаю. Хочешь, можем наведаться к ней с инспектором детской комнаты милиции, и поставить вашу семью на учёт? — хмыкнула Аня и повела бровью. — Узнаем, как ты в школу ходишь, какой досуг у тебя, ночуешь ли дома, м? А маме твоей штраф дадут за невыполнение родительских обязанностей.       Женя зыркнул на Некрасову как загнанный в ловушку зверёк, с ненавистью и неугасающим свободолюбием. Неудачная встреча не только рассекретила его имя, но и стала угрозой для их с отцом нового промысла. Один раз пацан уже подвёл его в деле с депутатом, второго такого залёта он допустить не мог — ментовка могла пойти слишком далеко. А его дело было маленьким, передать информацию Крабу, а там, как он скажет — вопрос с назойливым Зозуляком был решён, прецедент имелся.       — Ладно! Я передам! Только пообещай, что не тронешь мать! — сквозь зубы процедил парень, а крылья его носа раздулись от злобы. — Что не сдашь своим.       — Всё зависит от тебя. Устроишь встречу, маму никто не потревожит, — ультимативно кивнула Некрасова.

***

      Сумеречный вечер размыл видимость густым туманом, осевшим над водной ширью акватории известных Ане до́ков. Она торопливо шагала по бетонным плитам в направлении пирса. Со стороны казалось, её подгоняли плетью, на деле же она просто боялась передумать и убежать. Инстинктивный страх метался в солнечном сплетении шаровой молнией — в хрупкой ложбинке ключицы забилась жилка. Креозотный запах мазута, намертво въевшийся в одежду и волосы, ошпарил едкими пара́ми. Вдали гудел отчаливающий тра́улер, провожаемый жалобным клёкотом чаек. Пенная рябь Амура плескалась о ржавые сваи пирса. Осенний ветер, тянущий с воды пронизывающий холод, просачивался сквозь плотную вязку свитера «бойс». Подойдя к месту встречи, Некрасова никого не обнаружила. Разочарованно вздохнула и приблизилась к краю настила.       Дрожащая рябь воды отражала закатное небо — крупные мазки оранжевой лазури штриховали грязную синеву. Аня расслабленно прикрыла глаза и протяжно выдохнула — на душе скребли кошки, и делали они это особенно громко в те минуты, когда девушка оставалась наедине с собой. Прямо как сейчас. Привычная пустота, по которой прокатился металлический рокот, продолжала медленно утопать в сумерках. Некрасова зябло поёжилась и пригладила на плече волосы, ниспадающие из высокого хвоста.       — И чё такого срочного? — раздалось за спиной. — Не иначе как соскучилась? Младший лейтенант Некрасова?       Знакомая ей низкая интонация, опалённая хрипотцой, сквозила откровенной насмешкой. Аня вздрогнула: диафрагму подпёр сжатый воздух, не успевший высвободиться из лёгких. Под кожей неприятно засвербило, словно рассыпали миллион раскалённых иголок. У ржавого морского контейнера стоял Юра. В его непринуждённой позе открыто читалась самоуверенность, с первых секунд взбесившая полнейшей невозмутимостью.       — Не льсти себе. Мы по разные стороны баррикад, — злорадно хмыкнула Аня, но руки непроизвольно сложились на груди в неосознанном желании закрыться.       Заметив это, Краб довольно ухмыльнулся и оттолкнулся от стенки контейнера. Джинсовая куртка распрямилась на широких плечах, под ней мелькнула белоснежная футболка. Пара мужских шагов схлопнула расстояние между ними. Как только обоняние девушки уловило древесно-терпкий аромат его одеколона, Аня боязливо отступила и вновь выстроила дистанцию.       — А на своих баррикадах ты случайно не права угнетённого ментовского класса отстаиваешь? — с подначкой кивнул Юра, а лукавый прищур в тандеме с игривой ухмылкой скользнул по её растерянному лицу. — Ну, там закону порядок, чистые погоны — чистая совесть? М?       Некрасову кольнула его остро́та, пронизанная сарказмом, призванным вывести из себя.       Она ядовито ощерилась и раскрыла рот:       — Да знаешь что? Ты вообще… — по-детски залепетала, не имея заготовленного аргумента.       Краб рывком выправил плечи и втесал руки в карманы джинсов. Его цепкий взгляд, собравший в уголках глаз россыпь морщин, устремился к горизонту, почти что поглотившему закатное небо.       — Короче, — сухо подвёл, оставив интерес к обмену колкостями. — Выкладывай, ради чего ты меня вытащила.       — По делу! — агрессивно выплюнула Некрасова, будто сделала одолжение.       Юра критично вздёрнул брови, как бы констатируя то, что и так было аксиомой. Высокий лоб заполосили продолы, приметный белёсый шрам стянулся у виска. Мужчина щёлкнул зажигалкой, пламя которой подпалило сигарету. Плавным, почти смакующим движением губ он высвободил табачные смолы и медленно вернул взгляд на Аню. Овал его лица очертили выступы скул, холодные серые глаза блестели требованием, от которого девушке стало не по себе.       — Решила? — глубокая интонация сквозь затяжку была наполнена безусловной уверенностью.       Восходящий взгляд Краба медленно смерил Аню снизу вверх. Тягучая поволо́ка сигаретного дыма, высвобожденная уголком его рта, бесследно растаяла в порыве ветра. Сейчас девушка напоминала оголённый нерв — сжавшаяся, затравленная, но готовая вцепиться в горло, если её пространство нарушат ещё хотя бы на миллиметр.       — Говорю сразу: стукачом я быть не собираюсь! — громко предупредила девушка, чтобы хоть немного приглушить свою совесть.       Юра тихо хмыкнул, недоверчиво и псевдопозволительно, поддел губу кончиком языка. Беззлобно покачав головой, на этот раз он обернулся к Некрасовой, которую теперь в очередной раз изучал с настороженным интересом.       — Но… — Аня нервно выдохнула и разжала губы, — в качестве благодарности за… ту ситуацию я могу сообщить кое-что важное.       Краб всё ещё курил и молчал — не потому, что было нечего сказать, а потому, что искал подвох в её внезапном желании встретиться, как и в растянутой повествовательной мысли, которую она выдавала строго дозированными порциями. Пронзающий пепельный взгляд, скрывающий эмоции, прожигал сомнением, бок о бок с которым шло дозволение. Особенное, терпеливое, готовое принять услышанное, на которое у него несомненно найдётся аргумент.       — Если ты мне поможешь в кое-чём, — растерянно добавила Некрасова, избегая удручающего зрительного контакта с мужчиной.       — Младший лейтенант Некрасова, а ты ничё не путаешь? — кивнул Юра, а уголки его губ дёрнулись в ухмылке. — Мне казалось, ты не в том положении, чтобы торговаться.       — Я не торгуюсь! — Аня вспыхнула оскорбительным возмущением.       — Нет, именно это ты и делаешь, — насмешливо констатировал он с напускным спокойствием.       Девушка злобно выдохнула. Ладони непроизвольно сжались в кулаки, но странная внутренняя неразбериха заставляла обездвижено стоять на вечернем ветре.       — Ладно-ладно. Ты не кипятись так. Выкладывай давай.       — У тебя на районе убили такого Ерёмина по кличке «Ерёма». Я так понимаю, персонаж он известный. Мне нужно знать, с кем он был в контрах, и какие темы проворачивал, — кратко изложила девушка, наблюдая за Крабом, внимательно слушающим её вводные. — И ещё — меня интересует один человек, его зовут Толей, фамилию не знаю, но он судимый и у него странный смех. Он изнасиловал девушку.       Олейников беззлобно усмехнулся и покачал головой. Его жест тут же вызвал у Ани гнев. На деле всё было куда проще, просьба Некрасовой удивила его полнейшим отсутствием алчности, искренней верностью своему делу. Она не просто искала ответы на свои вопросы, которыми он располагал, она искала понимания сути, чтобы прийти к нужному ответу самостоятельно. Это одновременно вызывало у него уважение и казалось чем-то немыслимым. Привыкший, что всему есть откупная, он не понимал, как можно было за бесплатно стремиться к ненужному головняку. Некрасова встрепенулась и раздула ноздри.       — Допустим. А что взамен? — предприимчиво поинтересовался Краб.       — Сначала пообещай, что поможешь мне, — на полном серьёзе потребовала побледневшая Аня, которая и без того пыталась справиться с бунтующей совестью.       — Договор, — податливо кивнул Юра, но девушка приняла его реакцию за лицемерие. — Так что там у тебя?       Непроницаемая мимика его лица: играющая полуулыбка, открытый взгляд, плавный наклон глаз, не позволяла Ане понять, искренне он говорит или лукавит. Ей казалось, что она выглядит нелепо, и также нелепо говорит. Пытается диктовать свои условия, но спотыкается о его непринуждённость. А он над ней откровенно издевается.       — Я с тобой тут не в игры играю! И не шутки шучу! Я должна быть уверена! — агрессивно надавила она, сморщившись и указав на него пальцем. — Дай мне слово!       Олейников насмешливо прыснул и откинул бычок в воду, медленно выдохнул сигаретный дым. Мотнул шеей, сбил голос и лениво направился в сторону девушки по краю пирса. Некрасова скрестила руки на груди и стиснула губы, занесла подбородок. Первые три шага Краба она выдержала смело и неподвижно. На четвёртый предупреждающе шелохнулась, перенеся опору на одну ногу, чтобы иметь фору. Следующие мужские шаги по деревянному настилу были кроткие, амплитудные, смещённые с задуманной траектории. Когда Аня вдохнула пряный аромат его парфюма, растерянно сбила голос, подав знак — здесь проходит граница её личного пространства, которое он уже почти нарушил. Серые глаза остановились на девичьем лице, угнетая излишне внимательной фокусировкой сверху вниз. Сомкнутая линия губ вывела кривую улыбку: не плотоядную, а интригующую. Юра продолжал управлять тишиной, пристально наблюдая за Аней. Она не выдержала. Нахмурилась и порывисто подняла к нему глаза. Раздражённо заломила бровь, но заставила себя не торопиться раскрывать свои карты. Её напряжённые черты, в которых поселилась непривычная строгость, по-прежнему таили тонкое очарование. То самое, которое мужчина приметил ещё в их прошлую встречу.       — Так не пойдёт. У всего есть своя цена — чистый рынок, ничего личного, — тихо произнёс Краб без доли усмешки.       Это был главный его рычаг — самоуверенность и самообладание, которые вымывали почву Аниного терпения. Некрасова отвела взгляд и шумно вздохнула, прикрыв глаза. В ней кипела ярость, смешанная с бессилием.       — Сегодня ночью наши будут брать какого-то Диму «Маленького» в парке «ЦПКО» с «ОМОНом». Опера в курсе, что он ходит под Кислым, и про стрелку с приморскими, — слово в слово выдала Аня неестественно грубым голосом, которого не имела в обычной жизни. — Так что? Обещаешь? — не выдержала и добавила вдогонку.       Краб демонстративно проигнорировал вопрос и задумчиво сощурился, словно что-то прикидывал в голове. Аня прожигала его взглядом и судорожно глотала удары сердца — она только что выдала оперативную информацию, которая могла стоить чьих-то жизней, но по-прежнему не имела гарантий. При всём том, что Зозуляк сам был не святой, такие методы он вряд ли бы одобрил.       — И ради районных шорохов за Ерёму и хрен знает какого-то Толю ты только что стукану́ла на своих? — с неопределённым вектором мысли поинтересовался Юра.       Некрасова ядовито фыркнула и жадно хапнула воздух ртом, задыхаясь от злобы так, будто по гортани разлилась кипящая ма́гма:       — Я ни на кого не стучала! Я не стукач! — осадила его с оскалом.       Посерьёзневший Олейников, лоб которого разгладился от заломов, а белёсый шрам у виска стал почти незаметным, продолжал в упор смотреть на девушку, словно пытался разгадать какую-то загадку. Загадку, которой не было. Аня не на шутку напугалась. Теперь ей казалось, что она не просто лишилась своего козыря и гарантий, а вдобавок вот-вот лишится жизни. Краб продолжал молчать и буравить её ясностью пепельных глаз. Тишина медленно сдавливала горло, распёртое комом. Виски затюкали тупым набатом. Хмурая тень сомнения медленно оставила мужские черты, очертания скул потеряли былую жёсткость.       — Ладно, младший лейтенант Некрасова, даю тебе честное пионерское, что постараюсь разобраться в твоих головняках, — после затянувшейся паузы снисходительно кивнул Юра с мягкой улыбкой, от которой у девушки подкосило ноги.       Аня побледнела и недоверчиво посмотрела на него:       — Когда? У меня мало времени.       — Как только, так сразу. Москва не сразу строилась.       — Так ты даёшь слово? — вновь упрямо решила удостовериться.       Краб безобидно усмехнулся и протянул ей ладонь для рукопожатия:       — Даю, лейтенант. По рукам? — елейно настоял на своём, так и не произнеся обещания.       Девушка восприняла это как вызов, ведь путей отхода уже не было.       — По рукам, — раздула ноздри от раздражения и уверенно пожала его руку.       В этом жесте делового оборота не было никакой надобности. Зачем Аня повелась на него, она и сама не знала. Юра добродушно улыбнулся, в уголках его глаз залегла тонкая паутинка морщин. Он легонько сжал женскую ладонь, которую Некрасова тут же пугливо попыталась высвободить. Шершавые кончики его пальцев словно невзначай скользнули по её запястью. Аня вздрогнула, рой студёных мурашек неожиданно покрыл руки и плечи немеющей плёнкой. В её неприступном взгляде, тут же ставшем напуганным, выдающим волнение и растерянность, пропала строгость, которая шла ей куда больше, чем страх. Резкий порыв ветра, пришедший из-за спины Олейникова, швырнул ей в лицо замшевые ноты мужского парфюма — мягкий ветивер и глубокая терпкая хвоя, подслащённая сандалом. Девушка захлопала ресницами и тут же вырвала свою руку из его тёплой ладони. Её щёки запылали ярким багрянцем, под кожей разлился невыносимый жар. Нужно было что-то сказать, ответить, осадить, но на ум ничего не шло.       — Мы договорились, — сбив голос, чтобы скрыть рваное дыхание, назойливо напомнила Некрасова и суетливо пошагала прочь, грохая пятками кроссовок по деревянному настилу.       Краб довольно ухмыльнулся и покачал головой:       — Младший лейтенант Некрасова? — окликнул, когда она отошла на приличное расстояние, чтобы не пугать.       Аня остановилась и выпрямила спину, неуверенно развернулась на пятках в полуобороте, сжав горящие ладони в кулаки.       — Тебе больше идёт, когда ты злишься. Я бы даже протокол подписал, не читая, — прикрикнул с усмешкой, которой сияло его лицо, скрытое сумеречной завесой.       Его выдала интонация — поддевающая и звучная. Некрасова с трудом сдержала уголки губ, поплывшие в улыбке. Заметив это за собой, она с напускным раздражением закатила глаза и громко цокнула языком, чтобы он услышал.       Сентябрьский вечер сдался под тяжестью мрачных туч. Туманные доки опустели и погрузились в темноту. Начался дождь. Бабье лето подошло к концу.