(С)покойная ночь.

Ацуши Накаджима.

05.05.2005.

Убедительно просим принять его в качестве сотрудника на исправительные работы.

Был арестован за хулиганство и оскорбление усопших на кладбище…

Дальше Рюноскэ не читает. Поднимает глаза от бумажки, смотрит на парнишку. Грязный, в мятой одежде, с глупым ремешком, болтающимся у его бёдер в вялом подобии хвоста, с каким-то белым полосатым котом в руках… — Серьёзно. Человека, который осквернял честь усопших, на отработку в ритуальное агенство? Это какая-то шутка? — выдыхает он спустя несколько минут раздумий и разглядываний этого Ацуши Накаджимы. — Я не осквернял. Я бы не стал, Акутагава-сан; я сирота, разве может тот, чьи родители мертвы, непочтительно относиться к чужим? — пререкается он, сильнее прижимая к себе кота. Тот фырчит и машет хвостом. В подсобке Гин перестаёт шуметь искусственными цветами и заинтересованно затихает. — Тогда что ты там делал? — Я… Спал? Жил. И немного подъедал приношения, которые там были разложены: не больше одного у каждой могилы, — признаётся Ацуши, потупив глаза в пол. — Ещё убирался, вырывал сорняки у заброшенных могил, чистил плиты, восстанавливал надписи… Полиция решила не принимать это к сведению. — То есть, ты бездомный, — не спрашивает — констатирует Рюноскэ, прикрывая глаза и мысленно считая до десяти. — Мне не нужен дом. Честно. Я могу и дальше жить на улице, просто, э-э, мне нужно отработать сорок часов у вас. Я могу работать круглосуточно! — восклицает он, поднимая голову. И начинает быстро-быстро тараторить: — То есть, мне несложно. И я довольно выносливый. Поработаю у вас двое суток и больше не попадусь на глаза. Меня не нужно кормить, не нужны какие-то перерывы и заработная плата… только… Только рассказать о том, как всё обустроено: я был слишком маленьким и не знаю, как похоронили родителей. И где… Действительно из детского дома —Акутагава своих отличает весьма и весьма легко: боится, что прервут, поэтому говорит так скоро, не смотрит в глаза, вся одежда старая, но тщательно заштопанная. Только грязная. И весь Ацуши грязный, неприятно пахнущий и всем своим видом демонстрирующий, что делает с детьми и подростками неблагополучные районы. — Кормить тебя не надо, ага. Чтобы ты подъедал угощения на поминальных столах и воровал тут что-нибудь? — Акутагава-сан, я бы не… — Молчи. Подожди где-нибудь снаружи. Соберусь — отправимся ко мне домой. И… — тонкая рука вытягивает из бумажника несколько купюр. Ацуши нелепо хлопает глазами и прижимает к себе кота так, будто деньги — самое страшное оружие. — Иди, купи поесть что-нибудь себе и блохастому. Блохастому купи таблетки и шампунь от паразитов. Не думаю, что тут хватит на одежду и один поход в общественную душевую, но ты не вызываешь у меня доверия и больше денег я тебе не дам. Вообще. Считай, что это вся твоя зарплата. Кажется, на минуту-две (три? четыре? десять? в загробном мире время течёт иначе, а это пространство — небольшой перевалочный пункт со своими аномалиями) в бюро повисает полная тишина. А затем Накаджима шумно выдыхает и кланяется. Бьётся головой об пол. Рюноскэ надеется, что он хотя бы не плачет и не ссыться в штаны, как счастливые щеночки из приютов. — Спасибоспасибоспасибоспаси... — Иди уже отсюда, пока полицию не вызвал и не попросил тебя отправить на завод, выносливый шкет.

***

Паренёк оказывается не таким уж бестолковым. Раздражающим, эмпатичным, вездесущим — да. Но не бестолковым. В самом деле быстро учится, за пару часов выучивает все гробы до единого, помогает стругать и обивать, убирается... Иной раз Акутагаве кажется, что ритуальное агенство принадлежит не ему, а этому светленькому Ацуши. А потом он снова находит Накаджиму рыдающим в подсобке после очередного клиента, и мысли эти испаряются. Всё идёт не так уж и плохо. Ацуши не мешается под ногами, приносит чай, прознав о слабостях — приносит инжир. Откуда он берёт на него деньги, Рюноскэ не спрашивает. Рюноскэ в принципе не задаёт ему никаких вопросов; меньше знаешь — крепче спишь. До определённых пор. — Гин-чан, тебе очень идёт, — сахарно улыбается парнишка, поправляя платье на его сестре. Платье. Гин в платье. Лёгком, белом и с распущенными волосами — совсем девочка-девочкой, какой Рюноскэ не видел её очень давно. Он хмурится, осматривая её с головы до ног. Миниатюрные туфельки на небольшом каблуке, белые колготки (чулки? Он не хочет уточнять, ни в коем, блять, случае), небольшой браслет на ноге с цветами, летнее платье, браслеты на руках, незамысловатый макияж. Акутагава не привык видеть сестру такой. Она другая: колючая, шипастая и скрывающая тонкое тело под грубой мужской одеждой, чтобы лишний раз даже взгляд на неё не бросали, с тёмной подводкой на глазах... А Акутагава не привыкла так выглядеть. Краснеет, робеет перед этим мальчишкой из подворотни; бархатисто смеётся и прикрывает ладонью рот. — Чем вы тут заняты? — выдыхает Рюноскэ, выходя из своего укрытия. Брови нахмурены, руки скрещены на груди, спина прямая. Для полной картины не хватает разве что полицейской формы и фонарика, чтобы подсвечивать лица участников допроса. — На свидание собираемся, — беззаботно отвечает Ацуши, рассматривая миниатюрную косметичку. Чешет затылок и пытается придумать, как же из этой коллекции чёрных помад, теней и подводок вычленить что-то более... лёгкое. Не брать же грим для покойников, честное слово. — С чего ты взял, что я пущу тебя на свидание с моей сестрой? — отвлекает его Акутагава, почти — роста не хватает — нависая над ним грозной тенью. Аурой давит точно: Ацуши передёргивает плечами и бросает в его сторону недоумевающий взгляд, прежде чем потупить его в пол. — Не с ним, — обрезает Гин и плавным движением перемещается к ним ближе. Становится между. «Слабак. Девчонка его защищает», — вяло думает Рюноскэ, заглядывая сестре через плечо. — Тогда почему ты сказал, что вы собираетесь? Ацуши Накаджима, смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Гин уже набирает воздуха в лёгкие, чтобы ответить за него — Рюноскэ прерывает её коротким взмахом руки. Она не спорит. Отходит в сторону и исчезает где-то в тени, прихватив с собой косметичку и безошибочно отыскав там шиммер. Ацуши поднимает взгляд послушно, смотрит ровно и спокойно. Акутагава понимает, почему он держал глаза в пол. Глаза у детей из приюта страшные, жестокие — глаза убийц и хищников, которые готовы кинуться на обидчика, если он сделает лишнее движение. Эта особенность пугает непосвящённых. Пугает родителей, детей из благополучных семей, воспитателей... Кого угодно, кроме тех, кто воспитывался в приюте. — Потому что это двойное свидание. Гин пойдёт на свидание со своей подругой, я... — он не успевает закончить. — С Ичиё? — Да, с ней, — кивает Ацуши. Рюноскэ кивает в ответ: свидание с Хигучи он вполне себе одобряет. Глупая, конечно, домашняя девчонка, но стержень в ней есть. — Я иду на свидание, э... С Тачихарой? — Нет. — Что? — Ацуши хмурится. Глаза его темнеют, плечи напрягаются. Ещё немного: кинется в атаку бешеным зверем. Сил в нём достаточно — Акутагава уже успел удостовериться в этом, наблюдая за тем, как тощий паренёк таскает гробы на своём горбу. — Он неблагополучный, — вздыхает Рюноскэ, расслабляя плечи. Так с животными и нужно разговаривать: языком тела. Расслаблять его, прикрывать глаза и не буравить взглядом, дышать медленно и размеренно, говорить тихо и спокойно, приближаться осторожно... — Он исправляется сейчас, но это не значит, что я ему верю. У него не так давно погиб товарищ — с тех пор у Тачихары периодически срывает тормоза. — И...что? Мы будем не одни, а в общественном месте. Я умею постоять за себя и, в конце концов, он же переживает тяжёлый жизненный период. Неудивительно, что он может казаться неадекватным: всем сложно прощаться с родными, — Ацуши тараторит. Уже не выглядит напряжённым тигром, скорее — растерянным котёнком, который что-то мяучит и не понимает, куда ему приткнуться. Ладонь чешется от желания растрепать ему волосы; вместо этого Акутагава лишь легко хлопает его по плечу. — У него есть Хироцу. А ты нужен мне здесь, — бросает он, уже собираясь уходить. Тонкие пальцы крепко хватают его за рукав рубашки. — Ты ревнуешь? Теперь щёки краснеют у старшего Акутагавы.

***

— Часто он сюда ходит? — спрашивает Ацуши, посматривая на высокого мужчину. Худой, как палка. Красивый: такими лицами обладают модели или популярные актёры. Может быть, театральные — Ацуши как-то удалось увидеть театральное выступление, и с тех пор он считает, что лучше всего играют точно не те, кто светит красивой мордашкой на экранах кинотеатров. Уж больно он...харизматичный. И странный. А если из психбольницы? Психически больные люди тоже харизматичные, особенно — если у них шизоаффективное или биполярное. Или пограничное. Или... — Да. Он работал здесь до меня и всему обучал, — совсем тихо отвечает Акутагава, не отвлекаясь от кассы. — Работал где-то... С пятнадцати? Лет. — А почему ушёл, если до сих пор сюда ходит? — шёпотом спрашивает Ацуши. Рюноскэ кидает на него предупреждающий взгляд и длинным пальцем указывает на фотографию мужчину, стоящую у кассы со стороны продавцов. На фото — ещё совсем молодой мужчина с шоколадными глазами, рыжеватыми волосами и небрежной щетиной. Рамка повязана чёрной лентой. За их спинами раздаётся смешок. — Рю-кун, неприлично сплетничать за спиной у своего учителя. Тем более, если речь идёт о самом учителе и его друге.

***

В похоронное агенство приходят разные люди. Злые, печальные, скрывающие свою радость от того, что «наконец-то эта старая карга коньки отбросила». Иной раз Ацуши чувствует себя так, словно находится в зоопарке наоборот: он сидит в клетке, а животные ходят вокруг. Он их фотографирует. Рассматривает фотографии. Срисовывает. Высекает из камня. Ему было жаль в первое время; раз тридцать он уходил в подсобку только в первый рабочий день. На второй рабочий — уже меньше в два раза. К концу недели перестал уходить вовсе. С Рю-куном они договорились, что он отрабатывает целую неделю при условии, что получает небольшую оплату. «Сезон. Люди умирают всегда, но весной заказов больше всего: находят трупы в лесу, вытаскивают из рек... Да и обострение. Много заказов, руки не помешают», — сказал Акутагава, невозмутимо потягивая чай из своей чашки. Ацуши весь передёрнулся, но согласно кивнул: ему предоставили жильё (пусть и под боком у начальства), еду и новую одежду. Разве можно от подобных условий отказаться, когда перспектив больше и нет? А в конце недели Накаджима пришёл и заявил, что хочет устроиться на постоянную работу. Сказал, что может работать по полной ставке, но получать в два раза меньше — его такое совсем не обидит. Акутагава уже сделал для него больше, чем кто-либо ещё. В какой-то момент они стали играть в «злого» и «доброго» ритуальщиков. К уже пьяным и обиженным на жизнь покупателям выходил Рюноскэ. К нуждающимся в сострадании — Ацуши. Гин выходила к любым. Бюро жило своей жизнью. Жили своей смертью призраки; Ацуши не видел их, но чувствовал загривком. Слышал, как Дазай тихо переговаривается со своим другом где-то в углу, выкуривая одну за одной сигарету и потягивая стакан виски — второй стоял напротив и тоже пустел. Как-то незаметно. Движения периферийным зрением Ацуши не отмечал. Лишь убирал потом два пустых стакана и полупустую бутылку виски. В один из таких вечеров Акутагава ухватил его за запястье. Спросил как бы между прочим: — Эта бутылка наполовину полная или пустая? Ацуши пожал плечами, с лёгкой печальной улыбкой ответил: — Какая разница? В ней что-то да есть, а это — уже хорошо. Рюноскэ такой ответ удовлетворил. Он кивнул, забрал бутылку из чужих рук. Разлил остатки по стаканам и кивком указал на место напротив. В тот вечер они впервые поцеловались.