Dark in my imagination

Дверь громко хлопает, лишь на несколько секунд впуская в комнату яркий свет из коридора, который тут же сменяется практически полной темнотой. За окном — огни ночного города, которые лишь незначительно освещают два слившихся воедино силуэта. Илья не чувствует своего тела, не чувствует себя, не чувствует ничего, кроме губ Петра, которые так настойчиво сминают его. Он стонет в поцелуй, руками пытаясь сделать хоть что-то — снять с себя, с него хоть сантиметр одежды, но его запястья сдавливает что-то сильное и горячее, а руки оказываются над головой, прижатые к холодной, шершавой стене. Поверхность чуть натирает нежную кожу, а Илья выгибается дугой, решительно нуждаясь, требуя, умоляя Петра дать почувствовать трение кожи к коже, но нечаянно задевает чужое бедро, и с губ срывается неожиданный, рваный стон, который сразу растворяется в мокром поцелуе. Петя целует его так, будто пробует на вкус самое сладкое угощение, тягучую карамель, которую хочется рассасывать медленно, на кончике языка. Чужой язык ощущается горячо, инородно, но так правильно, когда проникает сквозь слегка сомкнутые, вовсе не сопротивляющиеся губы, сталкиваясь с его собственным. Илья чувствует, как жар приливает к лицу, когда запах, вкус Пети достигает его рецепторов, а в нём продолжается неистовый, бешеный танец. Лёгкий металлический вкус не смущает, хотя Гуменник, кажется, немного слишком увлекается, не замечая этого. Одна рука намертво держит тонкие запястья, другая — хаотично исследует его тело, неуловимо касаясь кожи в незащищённых одеждой местах. Перемещается на шею. Гладит. Сжимает. Илья инстинктивно запрокидывает голову, случайно отстраняясь от прикосновения губ, которые мажут по подбородку, а затылок легко бьётся о стену. Полустон-полухрип, ощущение, что дыхание перехватывает, как во время сложного прыжка, только по телу разливается тягучее тепло вместо привычного напряжения. Он больше никогда не сможет дышать. Не сможет без него. Не сможет, пока он не позволит. Губы ловят прерывистое дыхание, ощущение, будто он проникает в самую душу, когда Илья снова чувствует чужой язык, проходящийся по его, безвольному, непослушному. Он хрипло вздыхает, или стонет, неясно, однако, когда он клянётся себе, что готов умереть прямо сейчас, рука пропадает, а лёгкие вновь ловят горячий, загустевший воздух. Губы Пети везде. Они пробираются под кожу мелкими иглами, впечатываются в него горячим клеймом, остаются фантомным ощущением нежного шёлка, когда Петя на секунду отстраняется. Илья не решается смотреть. Веки наверняка дрожат, но он не решается взглянуть в лицо напротив из-под светлых ресниц, не может, не хочет, не будет смотреть, пока его не вынудят. Посмотрит — всё вокруг растворится в серой дымке словно утренний сон, такой приятный, тягучий, явившийся за несколько минут до будильника. Посмотрит — растворится в глазах напротив, пропадёт, утонет в светло-зелёном море. Посмотрит — и больше не сможет отвести взгляд, застынет во времени, пока мягкие губы вновь не коснутся его кожи, и он будет гореть, гореть, гореть… Линии скулы касается немного шершавая, практически ледяная рука, и Илье будто водой в лицо плескают, он распахивает глаза от неожиданности. Кажется, он действительно в этой воде утонет. В глазах напротив — самые настоящие черти, уже готовящие для него, Ильи, котёл, подбрасывающие дрова, потому что греху похоти он явно противостоять не сможет, не сейчас, а потом тоже возможно не сможет. Петя будто ест его взглядом, откусывает по кусочку каждую секунду, что смотрит на него. Примеривается, откуда бы лучше начать, чтобы полностью поглотить Илью собой, окружить его своим запахом, поселить свой вкус на кончике его языка. Холодная рука начинает двигаться, голову Ильи резко поворачивают, щека прижимается к стене, и парень охает от неожиданности. В голове начинают взрываться салюты, а все крупицы мыслей просто испаряются с тихим шипением, когда что-то горячее и невероятно мокрое скользит по коже, или не по коже, прямо по нервам, потому что всё остальное уже сгорело под раскалённым дыханием. Белый шум мешается с громким дыханием где-то в области уха, а Илья теряется, он больше не может себя контролировать, когда чужой стон срывается с губ. Или его стон. Мокрое и мягкое скользит по шее быстро, вырисовывая на ней что-то неясное, запутанное, одному Петру понятное. Влажный след едва холодит кожу, и от разницы температур, ощутимой лишь на каком-то высшем, сакральном уровне, сносит крышу, и Илья пытается потереться хотя бы обо что-то, иначе он взорвётся прямо здесь. Гуменник чувствует, как парень изгибается, отчаянно ища прикосновения, и будто намеренно отодвигает бедро чуть левее. Илья чувствует только воздух. — Петь, please… — от очередного касания языка голова начинает кружиться. — Нет, — зубы впиваются в нежную кожу, прикусывая участок между шеей и ключицей. Мгновение — воздуха в лёгких не остаётся, а эхо полупустой комнаты разносит последние звуки протяжного стона. Тепло с запястий пропадает, и руки безвольно падают куда-то, будто отделяясь от тела, потому что уже затекли. Илья чувствует только зубы на своей шее, которые отчаянно пытаются зацепиться за кожу, прикусить нежно-больно, от чего мурашки бегут по телу. А Петя продолжает, не унимается, будто хищник, дорвавшийся до сладкого мяса загнанной жертвы. Ухо опаляет горячим дыханием, и Илья не может сдержать дрожи, сбивчивого дыхания и резкого стона, когда Гуменник проводит языком где-то совсем близко от того места, на котором станет хорошо. Слишком хорошо. Кажется, такая реакция не остаётся без должного внимания, и Петя ведёт чуть выше, а Малинина ведёт от его действий. Чужой тяжёлый, густой запах окружает его со всех сторон, проникает в кровь, вызывая странное, тягучее ощущение на языке и где-то внизу, о чём думать страшно. Страшно хочется. Петра Гуменника. Когда язык обжигает ледяным огнем, касаясь мочки уха, Илья чуть не падает в обморок, или так кажется, потому что в сознании нарастает похожий, знакомый шум. — Fuck! — резкий вскрик повисает в воздухе, потому что Петя лишь продолжает, а ему вторит резкое дыхание. Илья дёргается, извивается, руки хватают воздух, футболку Пети, его волосы и снова воздух. Рука случайно путается в уложенной до этого причёске, и стону Ильи вторит громкое, сдавленное мычание. Малинину кажется, что он начинает привыкать. Что его воспалённое сознание приходит в себя, потому что движения языком больше не заставляют его воспроизводить странные, неестественные звуки, а в голове начинает формироваться что-то похожее на мысли. Внезапно болезненно-тягучее ощущение разливается практически у самой середины шеи, и он вскрикивает. Неожиданно, но чертовски хорошо становится, когда Петя втягивает кожу ещё глубже, царапая зубами оголённые нервы. Боль пропадает — по месту фиолетово-красного цветка тут же проводят языком, а затем Малинин чувствует лёгкое дуновение ветерка, которое сейчас кажется ураганом. Он, кажется, готов повалиться на колени прямо сейчас, чтобы молиться своему божеству, чтобы ублажить своё божество. Но когда ноги подкашиваются, под талию его ловит сильная рука, спасающая от неприятного приземления. Она прижимает его к раскалённому даже сквозь футболку телу, а Илья бездумно вскидывает бёдра, подаваясь вперёд. Даже если от этого нет практически никакой стимуляции. Практически. Малинин чувствует, как Гуменник наваливается на него, буквально вжимая в стену, а рука на талии лишь сильнее сжимает противоположный бок. Тело будто прорезает выстрел, а пуля остаётся в районе паха, заставляя его практически слиться с чужим телом. Слишком близко, ему нужно чем-то дышать, но он может дышать только им. Он не чувствует ничего, кроме солёно-сладкого орехового запаха, который мелко проникает в нос, навсегда оседая где-то в теле тёплым пластом. Шея горит укусами, поцелуями, липкими, мокрыми дорожками — мысль о том, что он будет больше похож на лавандовое поле к концу ночи мелькает в голове и исчезает, будто утренний сон после пробуждения. — Петь, please, пойдём into bed, — по взгляду Гуменника видно, что он совсем не собирался отрываться от Ильи. Тяжёлый, томный взгляд ему в глаза сеет мысль, что оба они пребывают в каком-то нереальном, высшем мире, где нет гравитации, которая пытается поставить Малинина на колени прямо сейчас. — Я не мо… — он с громким вскриком стонет, когда его очередной раз кусают в губы, и целуют глубоко вместе с резким привкусом металла. А потом его отрывают от стены как тряпичную куклу, и толкают вперёд в темноту, где панорамные окна и идеально застеленная, пусть и ненадолго, кровать. Петя держит его за талию, под спину, не давая упасть и не разрывая поцелуя. Малинин пятится куда-то назад, потому что совершенно не помнит, как ориентироваться в собственном номере. Не сейчас. Абсолютно неустойчивый столик летит на пол, как только Малинин едва его касается, а Петя, кажется, даже не замечает стука камня о дерево, потому что слишком увлечён чужими губами, которые кажутся слишком тёплыми и влажными. Кровать появляется внезапно, потому что Илья, который должен был их направить, со всей силы ударяется о бортик и летит на мягкий матрац, утягивая Гуменника за собой. Единственное, что его волнует — губы Петра на своих, то, как он облизывает его изнутри, а Илья чувствует лишь вкус чужой слюны, которая тонкой ниточкой сплетается с его, когда они отстраняются. Малинин протестующе стонет, когда губы пропадают, но на смену тут же приходят руки, нежно оглаживающие фиолетово-красные следы. У Пети руки холодные, практически чистый лёд, который почему-то не плавится под адским пламенем, исходящем от кожи Ильи. Длинные, музыкальные пальцы скользят по венам, оглаживают мускулистое тело, медленно опускаются ниже, и он судорожно выдыхает, когда они — случайно ли? — задевают его член сквозь ткань свободных штанов. Приятный контакт пропадает, и Малинин смотрит из-под дрожащих ресниц жалобно, вопрошающе, умоляюще. Гуменник напротив улыбается, разве что не облизывается как кот на сочный кусок дорогого мяса. Ткань футболки ползёт вверх, Илья слегка приподнимается на локтях, чтобы позволить одежде легко проскользить по его телу. Ворот треплет его уже и без того находящиеся в полном беспорядке волосы, и футболка улетает в неизвестном направлении. Ткань сменяется руками, и он не понимает, как вообще можно дышать, существовать в одежде, когда вокруг температура достигает сотен градусов. Горячий язык ведёт тонкую дорожку по шее, и ниже, к острым ключицам. Зубы небрежно мажут по коже, оставляя еле заметный красный след, а затем вгрызаются в него, давят на тонкую кость, будто пытаются прокусить. Ещё один красно-фиолетовый след расцветает, на этот раз ниже, прямо над сердцем. Пете кажется, что он стал вампиром из какой-нибудь очередной женской мелодрамы, потому что он никак не может заставить себя прекратить мучить тело парня. Хочется ласкать, хочется облизывать его как эскимо, хочется украсить его очередным засосом, хочется опуститься ниже и попробовать его вкус. Просто хочется Илью. Тот слегка приподнимается на локтях, смотрит исподлобья, приоткрывает рот, явно не решаясь что-то сказать. Или не успевая, потому что уже через секунду оказывается заткнут поцелуем. Губы будто макают в кипяток, а во рту лишь слабый солоноватый привкус, смешанный с чем-то неясным, но до одури кружащим голову. Петя отстраняется, ниточка слюны между их губами рвётся, Илья готов поклясться, что он не видел в жизни ничего более красивого. И не чувствовал ничего лучше дыхания на своих губах. — Можно тебе отсосать? — слова вырываются раньше, чем он успевает хотя бы о чём-то подумать. Хотя он вряд ли смог бы это сделать, потому что в голове — густой, наваристый кисель. Гуменник молчит несколько секунд, а потом кивает как в замедленной съёмке, чуть приоткрывая рот, и садится. Малинин следует его действиям, двигаясь на каких-то естественных инстинктах, чутье, наитии, притягивает Петю за ворот футболки и целует сам, сталкивая их языки. Гуменник дышит рвано, он явно не ожидал такого напора, но позволяет Илье вести этот танец. Когда тот отрывается от слегка припухших губ, Петя чувствует, что ткань собственной футболки тянут вверх, и послушно позволяет своей одежде бесследно пропасть. Они почти голые. Оба. Илья восхищённо смотрит на тело напротив, протягивает руку и еле ощутимо проводит по линии ключиц, забирая запах Пети на свои пальцы. По телу сразу же разбегаются мурашки, а места прикосновения жжёт огнём, потому что руки Ильи невероятно горячие. Гуменника берут за руку и тянут к краю кровати, а он и не сопротивляется, послушно садится на белые простыни, спускает ноги с кровати, и непонимающе поворачивает голову на парня. Тот с какой-то безумной улыбкой спускается с кровати, подкрадывается к Пете и, будто стесняясь, медленно тянет сведённые колени в разные стороны. Смотреть было стратегической ошибкой. В полумраке комнаты Илья казался каким-то неземным ангелом, посланным с небес. И этот блядский ангел, с растрёпанными волосами, раскрасневшимся щеками и абсолютно наглой улыбкой сидел между его разведённых ног, чуть склонив голову в бок и глядя прямо в глаза. А у самого черти в глазах пляшут. Рука ложится на член очень внезапно, заставляя Петра пропустить вдох, судорожно приоткрыв рот. Илья медленно гладит его по всей длине, сквозь ткань очерчивая силуэт, двигает рукой, изучает каждый миллиметр, не отрывая глаз от лица Гуменника, который прикрывает глаза, и тёмные ресницы немного подрагивают, когда парень сжимает член сквозь ткань штанов у основания. Петя пытается дышать ровно, но совершенно не может сдержать резкого выдоха, когда один палец скользит по головке. Какая же блядская пытка. Малинин ловит каждый вздох, полустон, вновь возвращаясь к тем местам, которые вызывают наибольшую реакцию. Облизывается, и прикасается губами к тому месту, где должна находиться головка, приоткрывает губы, проводит ими по шершавой ткани, повторяя очертания члена. Гуменник пытается сидеть, подставляет руки, чтобы не упасть на белые простыни. Ткань нижнего белья под губами Ильи приносит какие-то крышесносные ощущения, слегка болезненные от недостатка смазки. Трение пропадает вместе с губами, а затем пропадает и последняя одежда, и последние, хотя бы мнимые границы между ними. Илья на секунду замирает, рассматривая чужой член в нескольких сантиметрах от своего лица. «Красивый», — мелькает в мыслях, и румянец на щеках становится чуть ярче. Илья прячет лицо в бедро Пети, проводя языком по нежной, белой коже почти невесомо, пробуя его на вкус. Солёно-горьковатый вкус на кончике языка кружит голову, пропитывает его изнутри, разливается по венам, утекая вниз и отдаваясь яркой волной возбуждения в собственном члене. Легко задевает чувствительную кожу зубами, и сверху раздаётся протяжный стон, а Петю начинает потряхивать от перевозбуждения. — Илья, блять, сделай уже хоть что-нибудь! — он даже не открывает глаз, чувствуя руки на своих бёдрах и просто плавясь, плавясь, плавясь под руками Малинина. Тот прикусывает ещё раз и отстраняется, фокусируя взгляд на члене, который практически касается живота Петра. Вдыхает полной грудью, и в нос бьёт резкий, тяжелый, слегка солоноватый запах, похожий на запах Средиземного моря после бури. Солёный, свежий, будоражащий. Илья чувствует себя пьяным от одного этого запаха, он хочет дышать только им, пропитаться Петей насквозь. Хочет слиться с ним воедино. Хочет быть ещё ближе. Илья протягивает руку и обхватывает член, чувствуя, как дрожат бёдра Гуменника от одного прикосновения. Он тёплый. Малинин чувствует лёгкую пульсацию, когда ведёт ладонь ближе к головке. Он гладкий. Илья ощущает нежную кожу под рукой, которая двигается вместе с ней, когда он ведёт по всей длине на пробу. Он смотрит как заворожённый, наблюдая за собственными движениями. Голос Пети раздаётся в ушах слишком громко, обволакивая его всего, будто райская песнь, и больше ничего не хочется слышать в своей жизни, кроме его стонов. Малинин всматривается в лицо Гуменника, улавливая, как меняются мускулы на его лице, как приоткрывается рот, когда указательным пальцем он гладит нежную, слегка влажную головку. От ощущения члена в своей руке становится так жарко, что ему самому невероятно хочется прикоснуться к себе, и он левой рукой, на ощупь, трогает себя, протяжно выдыхая. Ему горячо. Ему хорошо. Ему ещё чуть-чуть и полный пиздец. Колени начинают немного саднить от контакта с полом, и это ощущается так по-блядски, будто он — шлюха в дешёвом борделе, но от этой мысли возбуждение становится ещё сильнее, и он стонет в бедро Петра, сжимая себя у основания и легко прикусывая нежную кожу. Отстраняется, смотрит, решается — приближается к члену, на пробу проводит по нежной, гладкой коже. Протяжный, громкий стон эхом раздаётся по комнате, и Петя кажется, почти сдёргивает покрывало с кровати, сжимая его длинными пальцами. Илья наслаждается этим стоном, впитывает его кожей, запоминает, чтобы ещё не раз прокрутить в голове. Он направляет член себе в рот, опускается ниже и обводит головку языком. Солоноватый привкус Пети становится ярче, буквально обволакивает его всего, и это единственное, на чём он может сконцентрироваться. Малинин опускается ещё ниже, чувствуя, как гладкая головка упирается в глотку, закашливается, но не выпускает член изо рта. Застывает, обводит языком ствол, ведёт по венам, не переставая чувствовать вкус, запах Петра каждой клеточкой своего тела. Поднимается чуть выше, пытаясь отдышаться, и внезапно находит в своих волосах чужую руку, которая сжимает их у самого основания. Он мычит, пытается отстраниться, но сильная рука в волосах не даёт, удерживая на месте, и он давится собственной слюной, которая успела скопиться во рту от пульсирующего члена в нём. Втягивает воздух носом, выравнивая дыхание, и вновь опускается, подавляя рефлекс, ещё ниже, так, что головка оказывается в горле. Гуменник неосознанно толкает бёдра вперёд, и Илья задыхается, утыкаясь носом в пах, неосознанно вдыхая ещё больше запаха Пети, сливаясь с ним воедино. Рука на волосах сжимает сильнее, и внезапно отпускает, когда перед глазами начинают плясать звёздочки, и он резко поднимается, вдыхая свежий, горячий, спёртый воздух. Моргает глазами, понимая, что на них неосознанно выступили слёзы, и просто пытается дышать. Колени вновь дают о себе знать, потому что немеют, болят, но Илье настолько всё равно. Он хочет этот член, хочет снова почувствовать его в своём блядском горле, невероятно хочет, чтобы Петя продолжил толкаться в него, хочет слышать, как ему хорошо. Взгляд исподлобья, из-под ресниц на Петра — и его ведёт: щёки того заливает румянец, волосы разметались по белым простыням, а на лбу проступил пот. Его рот открыт, а грудная клетка вздымается быстро-быстро. Малинин хочет ещё. Опускается ртом на член, напрягает губы и начинает медленно двигаться вверх-вниз, добавляя собственную слюну в качестве смазки. Обводит головку, когда поднимается выше, пытается расслабить горло, опускаясь вниз, но получается не очень хорошо. Рука в волосах начинает двигаться, оттягивает его чуть дальше, фиксируя на месте. Петя начинает двигать бёдрами, и Илья давится, пытается подстроиться под темп, открывает рот шире, а дыхание перехватывает вновь, а рука ведёт по собственному члену, вызывая гортанный стон, из-за чего Гуменник, кажется, оказывается не в этом мире. Стоны-вздохи становятся громче, и ещё сильнее цепляется за простыни, а другой рукой цепляется за волосы Ильи, которые так приятно путаются в руках, между пальцами. Малинин, кажется, не ощущает ничего, кроме члена Пети в своём рту. Кроме его вкуса. Кроме его руки в собственных волосах, которая так сильно тянет, сжимает, что хочется кричать. Как же ему нравится отсасывать этот блядский член. — Чуть медленнее, Илюш. Да, так, хороший мальчик, сожми губы, — Петя направляет его, меняя углы, двигаясь так, чтобы его уносило в неведомые миры от языка, который скользит по члену, оглаживая нежную кожу. Илья громко стонет, и вибрация горла заставляет Гуменника закусить губу так, что из неё начинает сочиться кровь. Он садится, выставляя одну руку назад, но всё ещё не открывая глаз, потому что, если он увидит Малинина между своих ног — кончит сразу же, бурно, и больше не сможет дышать. Илья старается. Он правда старается расслабить горло, подстроиться под темп, но собственное возбуждение занимает все мысли. Боже, как же он хочет кончить. Боже, как же он хочет Петю, как же он хочет почувствовать… От этой мысли щёки вновь алеют, несмотря на то, что он отсасывает блядский член, который наверняка так правильно чувствовался бы в нём самом. Волосы задевает что-то инородное, и он отрывается от Гуменника, поднимая глаза выше. Крестик бликует золотым, дрожит также, как и Пётр, когда тот сжимает голову Ильи в своих руках. — Илюш, пожалуйста, я так близко… — голос заметно ломается, умоляет дать такое нужное облегчение. — Тогда смотри, — Илья облизывается, смотря прямо в прикрытые веки и отстраняясь, несмотря на сильные руки, которые резко тянут его за волосы. — Илья, блять, ты… — по члену медленно проходятся пальцы, будто отмеряя шаги. Гуменник не может сдержать стона. — Look. Аt. Me, — повторяет Малинин, чуть склоняя голову и разделяя каждое слово. Издевается же, чуть высовывая язык и касаясь им солоноватой головки. Пётр открывает глаза. Светловолосый ангел демон щурится, облизываясь, смотря прямо в лицо, выжидает, испытывает. Они сталкиваются взглядами, и Илья ухмыляется, вмиг теряя интерес к его лицу, опускается ртом на член, почти утыкаясь носом в горячую кожу лобка. Гуменник не может думать, не может говорить, он способен только стонать, кричать, дышать настолько рвано, насколько это возможно. Он смотрит, как Малинин двигается ртом по его члену, хрипя, когда он упирается в глотку, давится слюной, но не отстраняется. Рука в волосах направляет, помогает, заставляет держаться ещё ближе. Илья стонет, когда левой рукой попадает по собственной головке, бёдра Пети почти вибрируют, сжимая его тело инстинктивно, а рука чуть не вырывает светлые блондинистые волосы. Он прижимает Малинина к себе с глухим стоном, чувствуя членом, как горло сокращается, пытаясь принять его. Сам стонет в унисон с Ильёй, и в голове вдруг внезапно взрывается залп, в ушах шелестит белый шум, а голове дымка, которая заполняет каждый сантиметр мозга. Утробный звук, буквально ощущаемый телом, доносится снизу, и Петя кончает. Прямо так, не выходя из него, прямо в рот Илье, чувствуя, как раскалённая головка скользит по шершавому языку. Во рту вязко. Солёно-орехово, тягуче. До безумия ахуенно, потому что он наконец может почувствовать Петю на вкус. Ловит каждую каплю, что струёй брызгает ему в рот, облизывает головку, слизывая всё, что осталось после оргазма. Не глотает. Смакует на языке вязкий, мускусный вкус. Отстраняется. Колени начинает саднить, когда Илья вспоминает о чём-то, кроме члена Петра. Он с трудом поднимается с пола, тут же почти теряя равновесие, падает на Гуменника, пытаясь найти его губы. И находит. Вязкая, тёплая жидкость струится сквозь приоткрытые губы, проникая в чужой рот, и Илья чувствует, как тот застывает под ним. Пробуя свой вкус. Как же пошло. Чужая своя сперма вливается в рот, и он пытается не застонать. Потому что губы напротив чувствуются как его собственные. Он глотает миллилитры чего-то вязкого, тягучего, солёного, рассасывает их на языке, стонет в поцелуй, прижимая Илью ещё ближе и готов, кажется, кончить ещё раз, когда чувствует, как чужие руки сжимают бока. Малинин отстраняется, хищно улыбаясь, и нежно целует Гуменника в нос. — You’re delicious, — говорит он без задней мысли, откидываясь на слегка смятые простыни. Петя всё ещё не открывает глаза, но чувствует, как щёки начинает заливать краска. — Не говори так, пожалуйста, — он пытается спрятать лицо в простынях, Илья не даёт ему повернуть голову, нежно прикасаясь к щеке. — Вкусный, — Малинин растягивает буквы, чуть склоняя голову в бок. Гуменнику кажется, что он сейчас взорвётся, растает, распадётся на атомы, потому что Илью просто невозможно терпеть. Он резко переворачивает их, подминая парня под себя, и от близкого контакта кожи к коже сносит крышу, перехватывает дыхание. Малинин тихо стонет, когда холодный крестик задевает сосок, изгибается дугой, ему на смену приходит горячий язык, медленно выводящий неизвестные символы на его груди. Он готов отдать всё что угодно, лишь бы это не заканчивалось. Лишь бы Петя продолжил облизывать его всего, продолжил вести языком от одного соска к другому, не останавливаясь ни на секунду. Штаны на нём кажутся такими лишними, но Гуменник не спешит снимать их, исследуя чужое тело руками, губами, языком. Илья пытается двинуть бёдрами выше, трётся о Петю, за что получает несильный укус в районе солнечного сплетения. Внизу невероятно мокро, бельё давит неимоверно, и Малинин чуть хнычет, умоляя, чтобы парень сделал хоть что-нибудь с его членом. Гуменник отрывается от его тела, заглядывает в голубые глаза напротив сквозь полуопущенные веки, застывает — Илья смотрит так жалобно и горячо одновременно, что хочется сделать для него что угодно прямо сейчас, принести весь мир к его ногам, заставить его почувствовать то же, что Петя чувствовал несколько минут назад. Короткий поцелуй в губы — и рука находит край штанов, ныряет под них, оглаживая член. Малинин обвивает руками его шею, утыкается в неё и протяжно, облегчённо стонет, ведя бёдрами вслед за рукой. Гуменник ловит следующий стон своими губами, чувствуя невероятный жар снизу, там, где он медленно дрочит Илье. — Петя, please, сделай уже что-нибудь, — просит он, когда большой палец проходится по головке. — Что мне нужно сделать? — останавливается, заглядывает в глаза, смотрит выжидающе. — Ну, — Илья краснеет, приоткрывает рот, закрывает, и снова открывает, — приятное… — тихим шёпотом. — Не понимаю, о чём ты, — в глазах у Пети черти хороводы водят, — совсем не понимаю. Когда рука с члена пропадает, Малинину кажется, что он сейчас же умрёт, если она не вернётся на место. — Fuck me, please, — он почти выдыхает эту фразу, закрывая глаза. Щёки трогает лёгкий румянец. Петя пропадает куда-то на секунду, на такую длинную секунду, и Илье кажется, что вокруг вдруг стало невероятно холодно без него. Он чувствует поцелуй через ткань штанов, и температура, кажется, вмиг повышается градусов на пятьдесят, руки резко сжимают уже и без того сбитые простыни. Резинка штанов трётся о член, вызывая какие-то граничащие с болью ощущения, а потом становится свободно и так хорошо, будто он делает глоток свежего воздуха. — Когда ты успел кончить? — Петя смотрит удивлённо, чувствуя рукой мокрую ткань. — I'm… what? — Илья открывает глаза, и окидывает Гуменника взглядом. Тот лишь проводит рукой между ног, и Малинин понимает, что там действительно невероятно липко. — Я… I don't know, — пиздец. Он кончил и даже не заметил этого. Но в голове становится слишком пусто, когда чужие губы касаются головки, а язык очерчивает её по кругу, слизывая мелкие капли выступившей смазки. Он стонет слишком громко, когда его член оказывается в тёплом, влажном, таком узком месте, а по стволу наугад проходится язык. Приятные ощущения слишком быстро пропадают, Илья чувствует, что Петя меняет позу, и на член опускается чужая рука. А с другой стороны прижимается что-то бархатистое, мягкое. Гуменник начинает двигать рукой, и сверху слышится хриплое дыхание, когда ладонь проходится по двум прижатым друг к другу членам. Малинин пытается двигать бёдрами, вторя движениям руки, но Петя останавливается. — Не надо, я сам. Илья послушно расслабляется, и трение возобновляется, от чего он стонет в голос. Гуменник смотрит на него, не отрывая взгляда: рот приоткрыт, светлые волосы растрепались и красиво лежат на простынях, а ресницы дрожат. У самого дыхание сбивчивое, а рука не перестаёт двигаться, то увеличивая, то уменьшая темп. Горячо невероятно, Илье кажется, что он снова кончит прямо сейчас, прикосновение пропадает, и ему на смену приходит только пустота. — Петь, пожалуйста… — он вскидывает бёдра. — Не так быстро, — голос у Гуменника низкий, чуть хриплый, как после долгого сна. — Перевернись на живот. Малинин хлопает глазами, но подчиняется, неуклюже ворочаясь в одеяле. Сильная рука обхватывает его поперёк живота, приподнимает, и Илья опирается на предплечья, инстинктивно вставая на колени, которые от трения снова начинают саднить. В голове закрадывается мысль о том, как он сейчас выглядит со стороны: в колено-локтевой позе, с растрёпанными волосами, весь в фиолетовых засосах. И совершенно голый. Пиздец. Пётр нависает сверху, покрывает невесомыми поцелуями плечи, спину, облизывает, заставляя Малинина прогнуться. Рука скользит по нежной коже, гладит ягодицы, чуть сжимает, переходит ниже, поглаживая член. Илья пытается дышать, но получается не очень хорошо, когда он чувствует язык на своей коже. Он выводит на нём что-то странное, размашисто проходится по копчику и… блять. Блять. Горячее и мокрое трогает его между ягодиц, медленно проходясь по чувствительной коже. Чуть надавливает, проскальзывая внутрь, облизывая. У Ильи в голове взрываются салюты, по коже бегут мурашки, и он падает лицом в матрац, потому что руки не могут его держать. Колени подкашиваются, но рука на талии держит его крепко, не давая упасть. Язык толкается глубже, и Малинин практически кричит. Его облизывают изнутри, растягивают самым наглым способом. Горячая слюна стекает к мошонке, пачкает простыни, а Илья захлёбывается в собственных стонах, неосознанно подаваясь назад. Петя толкается ещё глубже, чувствуя, что ещё немного — и он сгорит в том жаре, который исходит от парня. Малинин будто плавает в раскалённой магме, тонет в ней и всплывает на поверхность, когда чужой язык обводит его снаружи. Он точно кончит без рук, если Петя продолжит вылизывать его так, в этом месте ещё хотя бы несколько минут. Впрочем, Гуменник решает не продолжать и отстраняется, ниточка вязкой слюны рвётся, когда он отодвигается, чтобы посмотреть на Илью. Ни одно порно не сравнится с этим видом. Пётр трогает себя, смотря на такого раскрытого, податливого парня, который сейчас находится где-то на границе миров. Он лишь качает бёдрами, пытаясь вернуть проникновение. Температура вокруг стремится, кажется, к ста градусам, и Илье так хорошо, так плохо без касаний, что хочется выть. — Оближи, — тон приказной. Пальцы касаются рта, и он послушно принимает, даже не задумывается, насаживается на них, пропускает в горло, давится. Вязкая слюна обволакивает пальцы, Малинин причмокивает, когда они толкаются ещё глубже, очерчивают линию зубов, проходятся по нежным дёснам. И через секунду пропадают. Прикосновение ледяной руки между ягодиц отдаётся яркой волной в члене, он чувствует что-то мокрое, и воздух наполняется знакомым, сладким ароматом, который Илья сейчас не может идентифицировать. Внутрь проникает палец, и он задыхается, потому что из лёгких, кажется, выходит весь воздух в секунду. Холодно, мокро, но так невероятно горячо. Его растягивают. Он чувствует касания изнутри, лицо горит, и он подаётся вперёд, неосознанно пытаясь избежать прикосновения. Ощущения странные, но дискомфорта нет, только лёгкое давление, которое почему-то заставляет веки дрожать, а его самого издавать неясные, мычащие звуки. Петя двигается в нём медленно, прокручивает палец, сгибает, так сильно давя на нежные стенки. Растягивает. Буквально убивает Илью изнутри. Малинин не знает, как долго он мечется по простыням, пока сам пытается насадиться ещё глубже, потому что это единственное, чего он хочет. Быть наполненным прямо сейчас пальцами Петра. Давление увеличивается вместе с холодным касанием, и Илья кричит. Теперь становится немного больно, он пытается отстраниться, но чужая рука держит, тянет на себя. Он напрягается, чувствуя, как мягкая кровать уходит из-под ног, а голова начинает кружиться. — Расслабься, пожалуйста, — голос Петра дрожит, он явно сам еле держится, чтобы не кончить прямо сейчас. — Я не сделаю больно, просто расслабься. Поцелуи покрывают спину, язык скользит по лопаткам, и Малинин доверяется, глубже вжимаясь в матрац, пытается расслабить мышцы. Получается не сразу, но боль постепенно начинает уходить, когда Гуменник задевает языком какое-то место около седьмого позвонка. Это ощущается как молния, как разряд, проходящий по всему телу, и Илью передёргивает. Пальцы внутри начинают двигаться вперёд-назад, аккуратно сгибаться и гладить его. Петя разводит пальцы внутри, слегка поворачивает, и Малинин чувствует, будто его сейчас разорвёт от ощущений. Внутри него будто нажимают на кнопку, которая напрочь выключает сознание, оставляя только безумное удовольствие. Он стонет, подаётся назад, кажется, что-то говорит, но все слова путаются и сливаются в неясную кашу. Внутри продолжают давить, гладить, растягивать, а Илья не может сделать совершенно ничего и просто хочет прикоснуться к себе, кончить. Третий палец он даже не замечает, потому что приятно до ужаса. Малинину безумно нравится чувствовать себя таким наполненным, тянущимся под Петей. Для Пети. Боже, как же он хочет его член в себе. Как же он хочет почувствовать его, такого горячего, внутри себя, просто хочет, чтобы его трахнули как последнюю шлюху. — Хорошо, — слышится сзади. Голос у Пети тягучий, не похож на его обычный: он намного глубже, ниже. — Если ты так просишь. Блять, он что, сказал всё это вслух? Сейчас так всё равно на любой стыд, потому что пальцы пропадают, и Илья чувствует, как к нему прижимается сзади что-то твёрдое и горячее, вызывая резкий стон. Петя убирает одну руку, тянется за чем-то, и снова сладкий запах разносится по всей комнате. Он входит резко. Чувство наполненности возвращается слишком внезапно, и Малинину кажется, что у него искры летят из глаз, а стон застывает где-то в горле, и он просто ловит воздух открытым ртом. Немного саднит, но Петя замирает, входя только на половину с шумным выдохом. Илья пытается вдохнуть полной грудью, его всего будто распирает, разрывает изнутри, но как же ему, блять, хорошо чувствовать Петю в себе. Горячего, гладкого, такого нужного. — Можно?.. — вопрос повисает в воздухе, а Илья не особо понимает, что от него хотят, потому что мозг давно отказался функционировать. — What? — у самого голос низкий, хриплый, почти утробный, и Малинину кажется, что за него разговаривает кто-то другой. Гуменник, кажется, спрашивал только для приличия, потому что он начинает двигаться внезапно и слишком быстро. Откидывает голову, длинные волосы падают на лицо, и сам стонет глубоко, протяжно. В Илье узко до ужаса, а тот ещё и сжимается инстинктивно. Пете кажется, что он кончит прямо сейчас, когда Малинин сам подаётся назад, насаживаясь на его член глубже, почти до основания, со стоном-криком. Как же невероятно красиво он выглядит на его члене. Отчего-то хочется смотреть в лицо, целовать, ловить губами стоны. Гуменник останавливается, аккуратно обвивает рукой под животом и поворачивает Илью на бок, а затем и на спину. Натыкается на чужую ногу, но не выходит из парня, потому что потеря контакта кажется смерти подобной. Малинин теряется, когда его начинают поворачивать, ластится к руке, чувствует что-то невероятное, когда чужой член случайно задевает точку внутри, и в ушах начинает шуметь. Господи, он, кажется, сейчас отключится, потому что такого количества ощущений просто не может выдержать простой человек. Он оказывается на спине, смятые простыни приятно холодят спину, и он так невероятно хочет сейчас поцеловать Петра. Поцеловать, утонуть в нём, поймать губами стон, укусить такие приятные губы. Поднимает веки, натыкаясь на пристальный взгляд зелёных глаз напротив. В них — пелена возбуждения, он будто пьян, пьян от Малинина, от его тела, от того, насколько он узкий. Они смотрят друг на друга, когда Гуменник начинает двигаться. Медленно, а Илья сходит с ума от того, как сильно он тянется от члена внутри. Дыхание ускоряется, и он готов кончить прямо сейчас, не прерывая зрительного контакта. Комнату заполняют хлюпающие звуки, он буквально слышит, как Петя двигается в нём, и от этого оказывается на в секунде от того, чтобы кончить. Собственный член прижимается к животу, истекает смазкой, пачкая нежную кожу, но парень не чувствует этого. Рука скользит, медленно приближаясь к шее, давит у основания, и Малинин больше не может дышать, голову кружит. Движения становятся ещё быстрее, громкие шлепки отдаются в собственных ушах эхом. Он открывает рот, хватает воздух, но не может, потому что сильная рука так давит, что это граничит с чем-то неземным, он будет уноситься в иные миры, умирает прямо здесь. Потому что он точно в раю. В его личном, где нет ничего, кроме члена Петра в нём. Илья с открытым ртом прямо сейчас — Бог, его личный, собственный Бог, который принимает его полностью. Рука давит сильнее, и он начинает хрипеть, закашливается, захлёбываясь в собственных ощущениях. Петя не удерживается и целует приоткрытые губы, активнее двигая бёдрами. Убирает ладонь с шеи, и вновь целует губы, проникая языком внутрь, не давая возможности вдохнуть и отдышаться. Ловит гортанный стон, когда меняет угол и попадает совершенно точно туда, куда нужно. Илья двигается на каком-то подсознательном уровне, потому что сознательный сейчас недоступен. Он подаётся назад, сам насаживается на член, двигаясь в унисон с Петром, чувствуя, как тот целует его, гладит, проводит руками по соскам. Он определённо перевозбуждён, потому что одно случайное движение корпуса по его члену, и он уверен, что сейчас кончит. Гуменник каждым движением попадает по простате, вновь целует и сам стонет в поцелуй, когда Илья случайно сжимает его изнутри. Малинин не знает, как долго Пётр его трахает, потому что теряет счёт времени и просто растворяется в парне, его запахе, который пропитывает каждую клеточку тела. Он чувствует, как в какой-то момент Гуменник начинает дрожать, вплетает руку в его волосы сжимает, и, кажется, сам задыхается от своих же действий. Он стонет гортанно, почти падает на Илью, когда делает последние толчки, кончая глубоко внутрь. От Пети пахнет сексом, потом и ещё чем-то неуловимым, что Малинин никак не может уловить. Он протестующе стонет, когда движения в нём пропадают, потому что кончить хочется почти до боли, до искр в глазах, пытается податься вперёд вновь, но Гуменник отстраняется, выходит из него. Илья чувствует, как по коже течёт что-то горячее и вязкое, делая его неимоверно липким между ног. — Please… — Пете, кажется, не нужно повторять, потому что он уже между его ног. Прикосновение руки к члену ощущается раскалённым железом, языка к головке — как нож, что входит в горячую плоть. Малинин выгибается дугой, подаётся в податливый рот. Мир останавливается, все ощущения концентрируются в одной точке, между его ног, и всё вокруг взрывается. Это ощущение разливается по телу, не давая ни секунды осознать, что происходит прямо сейчас, головой. Он просто чувствует, что находится где-то в лучшем мире. Он не думал, что сможет достичь такого, потому что это слишком хорошо, чтобы быть реальностью. Будто открывает бутылку газировки, которую только что потрясли, и жидкость брызгает в разные стороны. Малинин дрожит, пока кончает Петру в рот, чьи руки плотно держат его за бёдра. Он дрожит всем телом, сжимая его своими ногами, притягивая всё ближе, от чего на глазах проступают слёзы. Как же хорошо.

***

Илья открывает глаза от яркого солнца, которое светит в незашторенное окно. Приятная нега разливается по телу, а в голове — ни мысли, ему просто так хорошо, как не было давно. Кровать, которая вчера была застелена аккуратно, сейчас выглядит как ком из простыней и одеял, и Малинин неосознанно улыбается. Чувствует липкие ощущения около паха. Это заставляет стряхнуть последнюю дрёму и резко сесть на кровати. Он помнит каждую секунду того, что происходило этой ночью, и эта мысль заставляет щёки покраснеть. Сейчас он один. В абсолютно холодной кровати, которая выглядит так, будто на ней проводили марафонский забег. Резкая мысль пронзает голову. Он сползает на пол, касаясь босыми ногами неприятного, колкого ковра, и идёт в ванную. Ему нужно зеркало. Срочно нужно зеркало. Зеркало находится над раковиной. На него смотрит голубоглазый парень, в глазах которого что-то среднее между страхом и удивлением. Волосы слегка растрёпаны, а тело — абсолютно белое, без единого следа. Он резко срывается в комнату, пытаясь найти телефон. Тот оказывается на своём привычном месте, на зарядке на прикроватной тумбочке. Включает. Смотрит. 8 февраля. Он прилетел позавчера. А вчера у него была первая тренировка, где он впервые увидел его. А он даже не кинул взгляд в его сторону, прыгал свои четверные, не обращая внимание ни на что вокруг. Осознание пронзает резко, будто пущенная наугад стрела. Это был всего лишь сон. Сон. Блять.