The anticipation, the sincere happiness

      СССР сидит молча. США – напротив него, и тоже тихий. Пальцы Союза постукивают по столу. Обычно это знак раздражения, но не теперь; сейчас это скорее ожидание. Внутри у обоих волнение. Предвкушение заполняет каждую клеточку их тел.       У СССРа сердце бьётся чуть быстрее, чем обычно, а у Америки – наоборот, замирает. Молчание длится уже долго; но никто не хочет заговорить первым, нарушить эту хрупкую связь, тонкую нить общей эмоции.       Внезапно дверь распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся человек в американской форме. США тут же резко поднялся. – Sir, may I report..? – тяжело дыша, попросил вошедший. – Speak, – не терпящим возражений тоном ответил США и махнул рукой. Он хмурился и крепко сжимал край собственной формы.       Этот человек – похоже, кто-то из американского офицерского состава – вытащил из своей сумки какой-то документ и стал торопливо, запинаясь, зачитывать. Он был в каком-то сильном волнении, сам не совсем осознавал, что читает.       США с каждым словом хмурился и раздражался всё больше, но не из-за плохих новостей – даже он с трудом разбирал слова солдата, хоть и говорил тот на его родном языке. Что уж говорить об СССРе, который и неторопливую, размеренную речь Великобритании понимал с трудом.       Через полминуты Америка просто вырвал бумагу из рук "гонца" и сам пробежался по ней глазами. Его глаза расширились, и он замер. На его лице застыло какое-то непонятное выражение: то ли шок, то ли радостное удивление, то ли вообще что-то, что он выражать не умел.       Союз непонимающе поднял бровь. Частота постукиваний по столу увеличилась. Из них двоих СССР всегда считал более разумным и взвешенным именно себя, несмотря на то, что на самом деле был младше. Поэтому и сейчас он вёл себя как и полагалось, по его мнению, взрослому: спокойно ждал, пока США "оживёт" и сам расскажет, что же там за такая новость.       Ожидание не продлилось долго. Через несколько минут Америка внезапно согнулся и сначала засмеялся, а потом зарыдал. Столь неожиданная смена эмоций привела (замечу: не очень эмпатичного) Союза в замешательство. Нормальная ли это реакция?.. Нужно ли что-то сделать?..       США сглотнул и дрожащей рукой отодвинул стул. Он сел обратно и своими бледными пальцами сжал руку Союза. – A victory, Soviet. It's our win! – судорожно шептал он, стараясь успокоить дыхание.       СССР заморгал. Прошло несколько минут, прежде чем он смог поверить в услышанное. Он сжал руку Америки в ответ и прижался к ней лбом. То волнение, которое заставило Америку заплакать, теперь передалось и ему. Облегчение сейчас наполняло его с головы до ног. Победа! Наконец-то победа! На его собственные глаза тоже наворачивались слезы от переполняющей радости.       Через несколько минут этого тихого счастья СССР встал и потянул США за собой. Так они и вышли на улицу, а Союз всё продолжал тянуть, и Америка следовал за ним. – Сейчас слушать объявление будем, – объяснил наконец свои действия Союз.       Прошла, казалось, вечность, прежде чем одновременно ожили громкоговорители: – Внимание! Говорит Москва. Восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года в Берлине представителями германского Верховного командования подписан акт о полной капитуляции германских вооруженных сил. Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена. Германия полностью разгромлена! – чётко произнёс голос Левитана, но и в нём, обычно спокойном и профессиональном, было то всемирное облегчение, та радость от конца войны.       Наружу из домов тут же стали выбегать люди. Все переглядывались, перекидывались недоумевающими фразами, не верили своим ушам. Вдруг одна девочка отпустила руку матери и побежала в толпу – обнимать всех. Это стало будто бы спусковым крючком: люди зашумели, стали радостно выкрикивать что-то; кто-то плакал, а кто-то смеялся; все прыгали, обнимались, хлопали друг друга по спине. Все позабыли о каких-то неудачах.       Смотря на своих граждан, таких счастливых, СССР снова почувствовал то же самое, что и они. Он перевёл взгляд на США. Тот тоже уже почти перестал плакать, но у него до сих пор тряслись руки от количества пережитых эмоций. И тогда Союз заключил его в объятия. Америка не сопротивлялся, просто уткнулся лбом в чужое плечо, тихо, но быстро дыша.       Было непонятно, как он смог так проникнуться победой, если это была даже не его война. Его территорию всё это затронуло посредственно, к тому же он ещё и заработать на этой войне смог. А всё равно так радовался. Это было так непонятно Союзу. Однако это было совершенно неважно сейчас.       Хоть стоять так – сжимая друг друга в объятиях – было не очень удобно, но зато вполне комфортно. Это было так хорошо, что хотелось так и застыть в этом моменте навсегда...       Союз аккуратно оттянул США от себя, убедился, что тот смотрит на него, наклонил голову и быстро, мимолётно прикоснулся своими губами к его губам.       Они это не обсуждали. И вряд ли когда-нибудь обсудят. Но это тоже неважно: сейчас даже такая слабость позволительна – сейчас, когда оба так счастливы.