Judas

      Солнце в мае встает так рано, что, кажется, его заходы придуманы только для того, чтоб не оставлять в «Погоде» на телефоне пустых мест под цифры. Грейс на ногах с половины седьмого (и весьма собой довольна за бесшумную возню в ванной и на кухне), и за это время его лучи успевают из неровных рыжих луж на полу рассыпаться огоньками треснутого проектора по стенам, шкафам, залезть в ухо Микки-маусу из Диснейленда на холодильнике, ярким бликом с колбы часов попытаться выжечь ей правый глаз. Когда, моргнув, Эшкрофт переставляет таймер и переворачивает его ещё на две минуты, она чувствует, как мстительный зайчик назойливым теплом скачет по её загривку, и машинально поправляет вязку фартука. Можно было бы просто чуть сдвинуть штору, но яичная лепёшка, ровно рокочущая на сковороде, вот-вот вылежит необходимый интервал и уже сейчас выглядит очень аппетитно.       Съедобное солнце…       Она почти одновременно, хмыкнув от собственных мыслей, эвакуирует фундамент на тарелку, перемешивает рис с ветчиной, давая лепёшке остыть, и слышит шаркающие шаги в коридоре — сигнал, о-оу, пора ускоряться. Грейс шмякает начинку на яичный блин, умудряется подоткнуть ещё горячий край лопаткой, как одеяло, и хватается за кетчуп, сомневаясь, что художественная сторона выдержит такую гонку. Плюс: она успевает, заспанная Эмили, потягиваясь, замирает, радостно охнув, а потом с визгом восторга падает на стул, вертя тарелку: «Вау! Грейс! Это что, омурайсу?! Как в «Граффити счастливой кухни»?». Минус: сердечко после «LOVE» красочно истекает кетчупом, рука в последний момент дрогнула. Хорошо, что это не чили, и сердце, хоть и криво исполненное и кровавое, не острое… Впрочем, Эмили с упоением растаскивает края блина, и Грейс, захваченная её ликующим предвкушением, сама улыбается широко и гордо. Да, сегодня воскресенье, да, завтра в пришкольном лагере у Эмили начинается двухнедельная программа, но именно поэтому подготовка у них уже почти закончена. Вещи под строгим контролем Эмили отобраны и уложены, от пижамы до дождевика, и никто в последний вечер не будет устраивать скандалов над тем, какую футболку взять — розовую с пайетками или полосатую с якорем, а, если уж на то пошло, почему не обе? Пусть даже в остальном готовятся они по-разному: Эмили, спохватившись, зубрит спортивные кричалки, Грейс ещё с февраля изучает школьный досуг под лупой, досконально разобравшись в уровне физических нагрузок (облегчённые тоже присутствуют, хотя за этот год скачок общей физической подготовки Эмили её попросту восхищает), подённом рационе, количестве, длительности и удалённости экскурсий, и, разумеется, взяв все необходимые контакты, от учителя Эмили и медицинского работника до родителей, которые будут сопровождать детей в поездки за пределами школы. К слову о родителях, хмурится Грейс, нужно внести мистера Джонсона в список избранных номеров, чтобы он имел возможность звонить в любой момент, вдруг возникнет необходимость, лучше, конечно, без неожиданностей и форс-мажоров, но вдруг Эмили что-то понадобится, вдруг потребуется какая-либо помощь...только Эмили весело машет ладошкой перед её лицом, одновременно стряхнув с пальцев приставшее колечко лука: — …Грейс! Грейс, приём!       И от мыслей о мистере Джонсоне её отвлекает крайне важная дилемма — можно ли кормить кроликов зелёным луком, а если нельзя, то почему он тогда считается полезным овощем и зачем его тогда, полезного такого, выращивать при ферме? Зачем мистер Хэнкс тратит на него время и полив, если его не любят ни ученики, ни кролики? Грейс, задетая антилуковой кампанией, хотя в омлет она сама добавила от силы одно перо и то ради классического рецепта, набирает воздух в грудь, чтобы выступить с речью о витаминах и фитонцидах (совсем как мама), но Эмили заставляет её сдуться, как напоровшийся на гвоздик воздушный шар: — …и мистер Хэнкс спросил меня в среду, какие бы цветы понравились тебе, и я ответила… — Что ответила? — подозрительно цедит Эшкрофт, моментально вытащив из памяти приземистого, улыбчивого, похожего на каучуковый мячик инструктора, к которому воображение тут же приделывает букет из кросс-салата и сельдерея, — Сказала, что ты не цветы любишь, а деревья, — хитро щурится девочка ей в ответ, и на успевшей загореть переносице собирается смешливая морщинка. — Секвойи особенно.       Пока Эмили, до ужаса собой довольная, строит на тарелке яичный склон, усыпанный снегом риса, Грейс, утопив смешок в кофе, успевает подумать о двух вещах: о том, что за две недели выездов в Орегон лагерь не предусматривал, и о том, что, если мистер Хэнкс воспримет шуточки Эмили серьёзно, его подарок их точно выселит из квартиры. Впрочем, посреди походов, эстафет и пушистых кроликов и Эмили, и он наверняка будут заняты вещами важнее, чем розыгрыши в игровом шоу «Как заставить Грейс Эшкрофт потратиться на вазу». Две недели, целых четырнадцать дней — срок самый подходящий для того, чтобы набраться впечатлений на год вперёд, сдружиться с одноклассниками, накупаться и набегаться вволю, размышляет она, с улыбкой опуская кружку и скользнув взглядом по календарю, висящему на магнитах на холодильнике. 372 — внутри словно проворачивается колесо кода, сухо щёлкнув, походя смяв светлые хлопоты в голове.       Нет, она не даёт Эмили повода для беспокойства и продолжает улыбаться как ни в чем ни бывало.       Нет, она не циклится на прошедшем времени, просто не может избавиться от рабочего образа мыслей и привычки систематизировать.       Нет, сегодня в этот наглухо запертый чемодан внутри она заглядывать не будет точно.       Нет.