Ты нужен мне!

***

Возвращение всегда было самым тяжелым. Сичэнь брел по бесконечным коридорам базы, и каждый шаг отдавался глухой болью во всем теле. Он машинально кивал в ответ на приветствия, не различая лиц, не запоминая слов, только гул голосов, такой же серый и однородный, как стены вокруг. В комнате он сбросил грязную форму, даже не потрудившись повесить её аккуратно. Ткань, пропахшая потом, порохом и чем-то ещё, о чём не хотелось думать, бесформенной грудой осела на полу. Схватив полотенце, он безадресно бросил: — Я в душ. В душевой, к счастью, почти никого не оказалось. Лишь где-то в отдалении шумела вода, да чей-то приглушенный голос напевал незамысловатый мотив. Сичэнь выбрал самую дальнюю кабинку, прислонившись спиной к холодному кафелю, позволил себе на мгновение закрыть глаза. А потом начал сдирать с себя этот день. Он намыливался с остервенением, будто пытался стереть не только грязь, но и саму память о том, что случилось. Горячая вода обжигала кожу, пар застилал глаза, но внутри всё равно оставался этот мерзкий холодок, от которого не могли спасти никакие градусы. После боя, после адреналинового шторма, в нём всегда просыпалось два желания. Первое — смыть с себя всё как можно быстрее, и с этим он справлялся. А второе... Сичэнь отложил мочалку и просто замер под упругими струями. Он стоял, опустив голову, и с безотчетной, почти детской надеждой ждал, что накатившая волна схлынет сама. Что тело перестанет гудеть от нерастраченной энергии, что этот животный голод заткнется и оставит его в покое. Но волна не схлынула. Она лишь набирала силу, концентрируясь внизу живота тяжелым, болезненным пульсом. Сичэнь усмехнулся собственному самообману. Глупо. Глупо было надеяться. Сейчас придется позорно дрочить в общественной душевой, как нашкодившему подростку, а потом ходить сутки разбитым и неудовлетворенным, но хотя бы не кидаться на всё, что движется. Цена вопроса, как всегда, унизительна, но неизбежна. Он уже потянулся рукой вниз, когда почувствовал как сзади кто-то прижался. Вплотную, горячо, мокро. Чужая рука скользнула по его бедру и сомкнулась там, где Сичэнь только собирался прикоснуться сам. Пальцы сжались вокруг болезненно твердого члена, и хриплый, низкий голос прозвучал у самого уха: — Не дергайся. Я знаю, тебе это надо. Сичэнь выдохнул. Весь воздух, который он, оказывается, держал в легких всё это время, вышел разом, оставляя после себя странное, почти болезненное облегчение. Чужое тепло за спиной было таким реальным, таким правильным, что он повернулся, не думая, повинуясь рефлексу, который был сильнее любой усталости. И замер. — Чэн? Цзян Чэн стоял перед ним, мокрые волосы прилипли ко лбу, на губах кривоватая усмешка. Рука его по-прежнему сжимала член Сичэня, и это не было сном, не было галлюцинацией. — Не меня ждал? — спросил Чэн, и в голосе его не было ни капли сожаления. Только констатация факта. Сичэнь сглотнул. Горло пересохло мгновенно, несмотря на влажный воздух душевой. Он смотрел в глаза мужчины, пытаясь найти там ответы, которые не решался спросить вслух. — Оттолкнешь? — спокойно поинтересовался Чэн, и его пальцы сжались чуть сильнее на пульсирующем члене. Сичэнь открыл рот, но не смог выдавить ни слова. — Извини, — Чэн виновато пожал плечами, но руку не убрал. — Он на задании. Эти три слова прозвучали одновременно как приговор и как отпущение грехов: тот, кого Сичэнь ждал, сейчас неизвестно где, рискует жизнью, пока Сичэнь здесь, под горячей водой, пытается справиться с собственным телом. Он закрыл глаза. В голове пронеслась тысяча мыслей: о долге, о верности, о том, как глупо и неправильно всё это. А потом он просто качнулся вперед и прильнул к широкой груди Чэна, утыкаясь лицом куда-то в ямочку между ключиц. — Нет, — глухо сказал он. — Не оттолкну. Рука Чэна на мгновение замерла, а потом двинулась медленно, уверенно, даря то самое облегчение, которое Сичэнь безуспешно пытался найти сам. — Я не сделаю ничего, чего ты сам не захочешь, — пробормотал Чэн куда-то в мокрые волосы, в шею, и от его голоса по коже Сичэня пробежала целая стая мурашек. — Просто дружеская помощь. Сичэнь хмыкнул. Дружеская. С членом в руке. В душевой. Звучало почти издевательски, но сейчас ему было плевать на слова. Тело требовало, и ему было все равно чья это рука. Пальцы Чэна двигались ритмично, уверенно, и Сичэнь чувствовал, как отступает адреналиновое безумие, как голова понемногу проясняется. Но вместо того чтобы отстраниться, поблагодарить и уйти, он подался навстречу. Нашел губы Чэна в полумраке кабинки и впился в них жестко, требовательным поцелуем. Чэн ответил сразу, без заминки, их руки двигались теперь одновременно: чужие — на члене Сичэня, свои — на члене Чэна, отвечая услугой на услугу, желанием на желание. Вода лилась сверху, горячая, почти кипяток, но им обоим было всё равно. Пар застилал глаза, блестела кожа, и когда Сичэнь на мгновение оторвался от губ Чэна, чтобы вдохнуть, он прошептал прямо в его приоткрытый рот: — Пожалуйста. Мне надо... Надо больше. Чэн замер. Всего на секунду. Вглядываясь в потемневшие от желания глаза напротив. — Уверен? — голос его сел, охрип окончательно. — Ты наверное привык не так... Сичэнь не дал ему договорить. Он просто кивнул, схватил свободную руку Чэна и сам, без тени сомнения, положил её себе на ягодицу. И тут же выгнулся дугой, глухо застонав, когда палец надавил у входа. Чэн больше не спрашивал. Не стал медлить и нежничать. Времени не было, да и сил сдерживаться — тоже. Но он не двинулся дальше, пока не убедился, что Сичэнь готов, пока его собственные пальцы не почувствовали, как мышцы расслабляются, принимая. Только тогда он подхватил Сичэня под ягодицы, с легкостью приподнял и, прислонив к скользкому кафелю стены, вошел. Сичэнь охнул. Рвано, сдавленно. И уткнулся лицом в сгиб шеи Чэна, пряча глаза. — Больно? — Чэн замер, и даже сквозь пелену собственного возбуждения в голосе его слышалась тревога. — Нет, — глухо, почти неслышно. — Продолжай. И Чэн продолжил. Сначала осторожно, прислушиваясь к каждому вздоху, к каждой дрожи партнера. Но возбуждение брало свое, накатывало волнами, и постепенно движения становились резче, глубже, неистовее. Подгоняемый стонами Сичэня, которые тот уже не пытался сдерживать, Чэн ускорился, вбиваясь в податливое тело и одновременно вбивая самого Сичэня в стену. Вода стекала по сплетенным телам, смешивалась с потом, собиралась каплями на ресницах. В какой-то момент Сичэнь вздрогнул всем телом, выгнулся, вцепившись пальцами в плечи Чэна, и уткнулся лицом ему в шею, глуша длинный, протяжный стон. Чэн сделал еще несколько движений, подстегиваемый собственным пиком, и последовал за ним, тоже уткнувшись в плечо, глуша стон, который рвался наружу. Несколько мгновений они стояли так, сплетенные, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Ослабевшими руками Чэн опустил дрожащие ноги Сичэня, но тут же обвился вокруг его талии, придерживая — себя и его одновременно, не давая осесть на пол. И в этот момент в душевую кто-то ворвался. Громкий смех, прибаутки, несколько голосов сразу — видимо, вернулась с задания какая-то группа. Мужчины замерли, прижимаясь друг к другу еще теснее, затаив дыхание. Шаги приблизились, кто-то включил воду в соседней кабинке, кто-то громко травил анекдот. Сичэнь вздрогнул. И вдруг истерически, беззвучно всхлипнул, утыкаясь лбом в грудь Чэна. Чэн встревоженно попробовал заглянуть ему в глаза, но Сичэнь только крепче обнял его, не позволяя отстраниться. — Просто давай еще постоим так, — прошептал он. — Пожалуйста. — Конечно, — Чэн прижал его к себе, нежно, почти бережно провел ладонями по плечам, по мокрой спине. — Я всегда рядом. Всегда готов прийти на помощь. Сичэнь фыркнул в его плечо. Они стояли молча, пока голоса в душевой не стихли, пока последний из пришедших не выключил воду и не ушел, унося с собой смех и гул. Тишина вернулась, тяжелая, влажная, наполненная только шумом льющейся воды. Сичэнь отстранился первым. Посмотрел куда-то в сторону, на кафель, на шторку, куда угодно, только не в глаза Чэну. — Спасибо, — голос его звучал хрипло, надломлено. — Наверное, тебе стоит идти. Пока никого нет. Чэн кивнул. Хотел что-то добавить, но передумал. Только на прощанье нежно, едва касаясь, провел пальцами по плечу Сичэня и бесшумно вышел из кабинки.

***

На следующий день Чэн нашел его в спортзале. Сичэнь остервенело лупил грушу. Удары сыпались один за другим, тяжелые, злые, без жалости к себе и к снаряду. Мышцы на голом торсе перекатывались под мокрой от пота кожей, и Чэн поймал себя на том, что смотрит слишком долго. — Злишься? — спросил он, прислоняясь плечом к стойке. — На меня или на себя? Сичэнь замер, опуская руки. Потом отошел к скамье, взял бутылку с водой, сделал несколько жадных глотков. Пара капель сбежала по подбородку, скатилась по шее, исчезла в ложбинке между ключицами. Чэн сглотнул, с усилием заставляя себя смотреть в глаза, а не следить за их путем. — Ни то, ни другое, — голос Сичэня звучал ровно, без эмоций. Спокойно. Слишком спокойно. — Что же тогда? Сичэнь поморщился. Отставил бутылку, провел ладонью по лицу, стирая пот. — Яо вчера сам вызвался участвовать в операции. Чэн моргнул, не сразу осознавая смысл сказанного. А когда осознал — глаза его расширились. — Я думал, его послали... Но он же... — Да, — Сичэнь развернулся и со всей силы саданул по груше кулаком. Та жалобно качнулась на цепи. — Он всё знает. И сознательно ушел с базы к моменту моего возвращения. Чэн открыл рот. Закрыл. В голове не укладывалось: Яо знал! Знал, что Сичэнь вернется злой, голодный, разбитый! Знал, что в душевой его будет ждать только собственный кулак — и сознательно ушел, оставляя партнера наедине с этим адреналиновым кошмаром? — Я... — Чэн замялся, подбирая слова. — Даже не знаю, что сказать... — Ничего не надо говорить, — перебил Сичэнь. Спокойно, жестко, окончательно. — Он свой выбор сделал. Никто ни в чем не виноват. Повисла пауза. Тяжелая, как воздух перед грозой. — Это значит... — Чэн осторожно шагнул вперед. — Что я могу рассчитывать... Сичэнь свирепо посмотрел на него. Взгляд, как удар под дых. Чэн мгновенно вскинул руки в успокоительном жесте. — Ладно, ладно. Понял. Сичэнь отвернулся к груше, снова занося кулак для удара. Чэн, уже развернувшись к выходу, вдруг остановился и, не оборачиваясь, усмехнулся вполголоса: — Пойдем более длинным путем... Он не видел лица Сичэня в этот момент. Но почему-то был уверен: тот улыбнулся. Хотя бы чуть-чуть.