Маяк

Туман простирался, как скатерть, по берегам чёрных лесов. На ночном небе, как красавица, скрывалась полная луна за пеленой серых облаков. Холодный ветер пробирал сквозь дряхлые кости старика-смотрителя. От неожиданного дуновения ветра тело само задрожало, и круглые очки спали с длинного носа. Вытянув указательный палец, смотритель поправил очки, вновь увидев мир чётким, словно через стекло. Неся за собой бремя в лице старого масляного фонаря, смотритель неспешно передвигался в больших ботинках, издавая шуршащий звук по каменистой земле. Маяк стоял прямо перед ним - величественная башня, строение, которое оставили в забвении свои же создатели. Сгорбленная фигура смотрителя дрожащей рукой протянула холодную ручку двери и, отворив дубовую дверь, которая жалобно издала протяжный стон, словно мертвец под землёй, вошла в своё тёмное жилище. Дверь захлопнулась от ветра. Внутри маяка пахло сыростью и затхлостью, что, как настырные мухи, влезали в ноздри. Вытащив худенькие ножки из огромных сапог, смотритель засунул ноги в дешёвые тапочки, которые когда-то купил на рынке, ещё до того, как оказался в этом богом забытом месте. Старческая рука протянула фонарь и оставила его на тумбочке, как ненужную вещь. Сняв большое чёрное пальто, смотритель из громоздкой фигуры превратился в худенького старика. Повесив пальто на вешалку, которая грозилась рухнуть, но каким-то чудом так и не сделала этого за все годы службы, старик вновь обратил внимание на фонарь. Взяв его в руки, ноги сами понесли тело вверх по винтовой лестнице, которая знавала лучшие времена, ещё когда этот маяк возвели. Некоторые ступеньки были погнуты, когда сюда поднимали припасы и случайно роняли увесистые ящики. Опираясь правой рукой об ржавые перила, старик тяжело вздыхал, не зная, откуда ещё брать силы, чтобы поднять ногу. Подняв ногу на последнюю ступень, он остановился на месте. Взгляд был уставшим, лёгкие, которые уже не могли вдохнуть бриз со стороны моря, с трудом вбирали в себя хотя бы этот затхлый воздух. Когда раздался последний вздох, старик неспешно подошёл к центру своего скромного жилища, поставив фонарь на прикроватную тумбочку. Слабый свет фонаря бросился освещать то немногое, что здесь было: старую пружинную кровать, чьи матрасы не стирали уже десяток лет; старую и ржавую от времени кухонную плиту со встроенной печкой, внутри которой был лишь пепел. Скромная грязная посуда стояла на краю плиты, как напоминание о невыполненной задаче, на которую уже не было сил. Полу гнилые ящики, которые годами не вскрывали, - старик даже толком не помнил, что в них было: то ли одежда, то ли кухонная утварь. Повернувшись спиной к фонарю, старик медленно направился к ступенькам, что вели вниз, во тьму, но не чтобы спуститься. Протянув руки, словно прося милости, пальцы неуверенно нащупали край ткани. Схватившись за кусок тёмной ткани, старик развёл руками, открывая вид из окна на море и ближайший берег с тёмными деревьями, чьи верхушки, словно острые иглы, торчали из белого тумана, как зубы невиданного монстра. Прищурив потухшие от времени глаза, смотритель просто опустил руки и повернул голову обратно к фонарю. Снова лёгкий ветерок пробежал по башне, и руки сами поднялись и прижались друг к другу, лишь бы сохранить то немногое, что осталось от тепла в дряхлом теле. Слабо направляя ноги, раздался жалобный скрип досок - почему-то именно в этом месте пола доски скрипели больше всего, как болевая точка на теле. Встав на колени перед печкой, руки сами делали, как по инструкции: пару деревяшек, немного бумаги и одна спичка хватило, чтобы вновь вдохнуть жизнь и тепло в это место. Закрыв лючок на шпингалет, старик с трудом встал с места. Колени поднимали не просто почти иссохший скелет, а словно массивную статую, которая могла развалиться в любой момент. С неприятным хрустом в теле старик выпрямился и вновь сгорбился, собираясь с теми немногими силами, что оставались. В животе было пусто, но есть не хотелось - чувства голода не было уже давно. И к чему еда умирающему телу? Развернув тело, ноги из последних сил привели его к кровати. Скромно сев на кровать, а затем положив своё тело, словно в гроб, старик лишь смотрел на потолок. Он не знал, сколько времени сейчас - на маяке время не имело значения уже давно. Свой календарь он давно сжёг в печи в суровую зиму, когда даже дверь не смог открыть. Это место не было ему родным домом, но и тюрьмой тоже не было. Он здесь только из-за одной вещи, такой вещи, которую никогда не поймут люди. Такое не каждый бы смог увидеть, по крайней мере, в здравом рассудке. Глаза сами сомкнулись, как врата в старинный замок. Тьма казалась вечностью, лишь звук треска древесины в печи напоминал о реальности. Из окна пробил свет - луна показала себя, выйдя из пелены облаков. Старик знал, что оно уже здесь. Чувства давно уже пропали, лишь холодное знание. Голос старика был сухим, вязким, словно он пытался вспомнить, что такое слова. -Вы здесь. Он не стал открывать глаза, не было смысла. В ответ раздался молодой голос, такой, словно перед стариком на стуле сидел молодой парень, выступавший на публике с песнями и речами: -Конечно. Я всегда здесь для тебя. Старик молчал. Внутри своей головы он по пылинке собирал мысли, что остались от него самого. То, что ответило, не издавало звуков, не имело запахов или не веяло холодом, словно часть интерьера. Старик выдавил вопрос: -Ты конец? Старик даже сквозь сомкнутые веки видел, как его собеседник улыбнулся, такой невинной и простой улыбкой, словно это была шутка. Голос не заставил себя долго ждать: -Точно не твой. По крайней мере, не сейчас. Оно ещё не пришло. Старик прищурил глаза. Он хотел плакать, но слёз не было. Источник иссяк, как и чувства. Он прошептал: -Тогда зачем же ты здесь? Вдруг голос оказался прямо у уха и ответил: -Потому что мне приятно видеть тебя. Мне приятно знать тебя. Приятно... наслаждаться тем немногим, что у тебя осталось. Старик дрожащими губами выдавил из себя: -Почему? Молчание. С каждой секундой оно всё растягивалось и растягивалось, словно вечность - невыносимая даже для такого разума и тела. Это то, к чему старик никогда не привыкнет, то, что пронизывает его грудь болезненно. Тишина того, чего он даже не знает. Глаза сами не выдержали и открылись. Прямо над лицом нависало чужое. То, что встретили глаза, было таким простым, но чудовищным одновременно. Оно сочетало в себе и красоту, и ужас, от которого хотелось кричать во всё горло. Идеальное лицо - белое, словно отнятое у статуи богини, увенчанное аркой на голове. Глаза закрыты, лицо не выражало ничего, лишь трещина разделяла это лицо пополам. Тело - чёрное, состоящее из первозданной тьмы, что была здесь тысячелетиями. Оно нависало над телом дряхлого старика. Из спины существа появились крылья - чёрные, как у ворона. Оно нежно приложило руку к старческому лицу, словно любовь всей жизни. Голос уже был глухим, но звучащим одновременно в голове: -Не бойся. Я знала, что ты это сделаешь, рано или поздно, и этот момент наступил. Тело не слушалось - оно уже было чужим, таким пустым и ненужным, как каменная оболочка. Маска дрогнула и раскрылась в две разные стороны, обнажая то, от чего старик в последний раз смог издать свой крик - крик полного ужаса и невероятного отчаяния в попытках двинуться. После света была лишь тьма. На утро, когда нога матроса вступила на берег Маяка, экипаж корабля «Адмиральш» обнаружил пропажу смотрителя маяка. Его самого или хотя бы тело так и не нашли. Никаких следов не указывало на то, что он куда-то ушёл или на него напали.