(Лучшие) школьные годы.

***

—Замечательно, Антон. Ты снова превзошёл себя., – устало протерев очки сказала Лидия Ивановна. Более десяти потраченных лет она проработала в социальной службе. «Находиться рядом и помогать детям!» – вот что было обещано ей при регистрировании документов на эту должность. Жаль, что ей никто не сказал что истина будет далеко от её надежд. — Ты у меня уже вот тут сидишь, понимаешь? Светловолосый незаинтересовано проходил взглядом сквозь неё. Для него такое слушать было в тягу. Драки и ссоры между подростками случаются часто, но почему то именно он был виноват во всех бедах. Он никогда не учился драться, только вот ситуации вынудили. У детей нынче мода пошла, чуть что, так сразу про родителей, а Шастун никогда её не понимал. В общем то, как и остальные его. Он совсем не был проблемным ребёнком, может капельку, но ведь можно было его просто не трогать. — Шастун, я с кем разговариваю? – уже требовательней спросила Лидия. — Ты ведь знаешь, я спускала с рук тебе мелкие драки, но врезать преподавателю? Это уже слишком, извините. Я терпела тебя несколько месяцев, но это за гранью! Не хочешь по хорошему – будет по плохому. Завтра же приходишь в школу в девять утра. — В субботу? – с недоверием наконец подал голос парень. — Почему бы меня просто не отчислить? Я мог бы пойти на домашнее обучение.. — Потому что ты знаешь что эти шишки отменили его, не могу же я тебя одного туда отправить. Могла бы – давно бы ты дома сидел. Завтра же жду тебя возле входа, у меня есть один очень хороший человек, который мог бы тебе помочь.

***

С того заклятого разговора прошёл месяц. Изменилась ли жизнь Антона? Однозначно. В хорошую ли сторону? Не совсем однозначно. Шастун сидел на крыше заброшки – невысокое здание, которое выслушивало слишком много невысказанных мыслей, личных разговоров; видело первые поцелуи, расставания, и слезы в тишине. В их небольшом городке это было достаточно популярное место для подростающего поколения. Вот и кудрявый закурив вторую сигарету, откинул потёртый портфель подальше от себя, прокручивая яркие воспоминания, немного приспустив ветровку. « Девятое марта. В воздухе витал запах наступающей весны, лучи солнца уже грели, а не просто существовали, птицы летели в предназначенное им место. И только Шастун стоял возле школьных дверей, с нескрываемой досадой, смотрел на приближавшуюся Лидию Ивановну. Идеальная укладка, темно синий строгий костюм, помада цвета крови на губах виднелась за километр, немного поцарапанная темная сумка. От неё всегда пахло дорогим парфюмом, хотя зарплата вряд-ли такое позволяет. — Доброе утро, Антон. Как настроение, готов покорять вершины знаний? Кивнув в знак приветствия и промямлив что то неоднозначное, парень направился в след за социальной работницей. Школа пустовала, не было привычных громких возгласов, смеха и опаздывающих учеников. Свет из больших окон падал на холодный пол, отражаясь в плитке длинными бледными полосами. Где-то едва слышно скрипела дверь от лёгкого сквозняка, а старые часы в холле громко отсчитывали секунды. На вахте сидела уборщица в возрасте, которая оставалась в школе лишь по прихоти директора, ведь: "Она работала в этой школе когда вас ещё в проекте не было!". Завернув в тихий коридор они подошли к кабинету на котором виднелась надпись «Двенадцатый кабинет, история». За белоснежной дверью находился учительский стол из темного древа, парты созданные из того же, на стене пылилась доска, и самое главное достоинство этого места – темноволосый мужчина, лет тридцати, сидящий за столом. Волосы слегка падали на лоб, будто он не слишком заботился о том, чтобы уложить их идеально. В его голубых глазах было что-то внимательное и зверское — взгляд казался глубоким, словно он мог прочитать тебя как открытую книгу. Черты лица были чёткими: прямой нос, выразительная линия скул и чуть заметная щетина, которая придавала ему ещё больше суровый взгляд. – Ах, Лидия Ивановна, здравствуйте, а я вас уже заждался. И, Антон Шастун, верно? – преподаватель одарил их не весёлой усмешкой. — Меня зовут Арсений Попов, я буду твоим учителем до конца года, приятно познакомиться.» Его голубые глаза всплыли в воспоминаниях, и парень поёжился. Иногда казалось что его глаза – колючки, омываемые океаном. В них таилось что то притягательное, что то такое, что даже Антону было неведомо. Ему было свойственно понимать чего люди хотели от него, но его учитель был для него загадкой. Последний раз такое можно было наблюдать у его матери. Это была холодная и расчетливая женщина, в ней не было ни капли человечности или намёка на ласку. Шастун никогда не мог признаться самому себе что скучает за ней. Всё произошло за несколько секунд. Резкий визг тормозов разорвал тишину дороги, будто металл закричал от боли. Машина дёрнулась в сторону, колёса потеряли сцепление с мокрым асфальтом. Фары на мгновение ослепили встречную полосу — и затем раздался глухой, тяжёлый удар. Металл с оглушительным треском смялся, стекло разлетелось на тысячи острых осколков. В воздухе повис запах горячей резины, бензина и пыли. Несколько секунд вокруг стояла почти нереальная тишина — только тихо потрескивал остывающий двигатель. Фары одной из машин всё ещё горели, освещая разбросанные по дороге осколки и следы от шин. И только потом, медленно, реальность начала возвращаться: чьи-то дрожащие движения, тяжёлое дыхание и далёкий звук сигнализации, которая пронзительно нарушала ночную тишину. Его пьяница мать не смогла справиться с управлением, два далёких года назад. Последнее воспоминания о ней это безумный крик парня и взгляд матери, перед тем как она закрыла глаза. У неё не текли горькие слёзы, не было испуга, было скорее секундное осознание перед тем как она встретилась бок о бок со смертью. Зеленоглазый на три месяца застрял в больничной палате. Он учился заново ходить, дышать, и наконец жить. К его счастью, маленькая Оксана осталась на ночь тогда с их кровной бабушкой. Его сестра была сущим ангелом в этом сером мире. « Совсем не хочется чтобы она взрослела, она пришла не в тот мир при рождении » – такие мысли в голове у парнишки пробегали слишком часто, особенно когда он видел это кареглазое чудо. Она – его якорь. Она – то, ради чего и правда хочется жить. Пролетевшая мимо птица с громким возгласом напомнила Антону о проходящем времени. Разблокировав свой побитый телефон, он увидел что осталось более сорока минут до начала очередного урока у того самого преподавателя. Неосознанно в голове всплыло следующее воспоминание: « Антон медленно шёл к кабинету на первом этаже. Его шаги звучали слишком громко в этой тишине, даже собственное дыхание казалось непривычно тяжёлым. Он остановился перед дверью. Изнутри доносился тихий, неприятный звук, скрип мела по доске. Шастун осторожно приоткрыл её, кабинет был освещён только светом из окна над учительским столом. Белый свет падал на доску, на старые деревянные парты и на фигуру учителя. Тот стоял спиной к двери и медленно писал что-то на доске. Мел скрипел по чёрной поверхности, оставляя длинные белые линии. Учитель не обернулся. — Ты опоздал, — произнёс он спокойно. Голос был низким и ровным, но в этой тишине он звучал особенно тяжело. — Простите… я проспал. Учитель перестал писать, мел остановился. Несколько секунд он просто стоял неподвижно. Медленно положил мел на край доски и повернулся, его голубые глаза казались почти холодными в таком освещении. Арсений внимательно посмотрел на ученика. Слишком внимательно. Будто пытался увидеть что-то глубже обычного взгляда. — Если бы ты спал по ночам, — сказал он, — не было бы таких ситуаций. Дверь за учеником вдруг скрипнула и медленно закрылась. Щелчок. Замок тихо защёлкнулся. Он вздрогнул и обернулся, но дверь вмиг начала казаться стальной. Когда он снова посмотрел на преподавателя, тот всё ещё наблюдал за ним. Не моргая. — Садись, — произнёс темноволосый. Парень медленно прошёл к первой парте. Кабинет казался чужим и каким-то опасным. Попов подошёл ближе, шаги были медленными и размеренными. Положив на парту тетрадь ученика, он произнёс: — Интересно, — сказал он, листая страницы, — что ты всегда делаешь одни и те же ошибки. Антон нахмурился, ведь давящая тишина уже начала создавать гнетущую атмосферу. — Я стараюсь… Учитель резко закрыл тетрадь, звук получился достаточно громким. — Нет, — тихо произнёс он. — Ты не стараешься. Он наклонился чуть ближе, опираясь рукой о край парты. От него пахло мелом и прохладным воздухом из коридора. — Ты всё время отвлекаешься. — Я просто… — Смотришь на дверь, — закончил учитель. — Что? – подняв голову вопросительно сказал парень. Преподаватель выпрямился и медленно прошёлся между партами. — Каждый урок, — продолжил он спокойно. — Каждые несколько минут, ты проверяешь, кто войдёт. Он повернулся. — Или… кто не войдёт. Шастун почувствовал, как внутри всё сжалось. — Это блять не ваше дело. Несколько секунд учитель молчал, потом вдруг зловеще усмехнулся. Матерные слова он слышал часто. — Интересный ответ. Голубоглазый подошёл к доске и снова взял мел. Скрип по доске разрезал тишину, начав писать тему уроку, но вдруг остановился. — А я, кажется, догадываюсь почему так происходит., – с весёлыми нотками произнёс Арсений. — Потому что иногда ты ждёшь не того, кто должен прийти. Он сделал паузу. В коридоре вдруг послышались чьи-то шаги. Медленные. Тяжёлые. Ученик резко посмотрел на дверь, но шаги вдруг остановились. — Иногда, — продолжил он тихо, — ты боишься того, кто может войти. В кабинете повисла тяжёлая тишина. Попов положил мел на стол. — Ответь на последний вопрос из девятнадцатого параграфа, и будем двигаться далее. Снаружи снова раздался звук шагов. На этот раз ближе. Намного ближе к двери. » В апреле погода часто меняется. Утром может светить тёплое солнце, днём налетит прохладный ветер, а к вечеру вдруг начнётся весенний дождь. И, к сожалению, парня лёгкий дождь решил пойти именно сейчас. Натянув капюшон на кудряшки, которые уже успели чуть намокнуть, Антон встал со своего любимого, смешно спустившись по огромным камням, возле здания. Пройдя мимо деревьев, он вышел на пустующую дорогу. Гул машин доносился довольно далеко, а шум листвы приятно ласкал слух. Учебное заведение находилось в ста метрах от местонахождения парня, а на телефоне высвечиволось 8:45. Сегодняшнее занятие, по обещанию Арсения Сергеевича, должно быть особенным. На прошлой неделе произошёл странный инцидент, который, по правде, понравился зеленоглазому. В конце учёбы преподаватель прощаясь с ним, оставил невесомый поцелуй на щеке парня. Глупо было надеяться, но вдруг, его учитель чувствует к нему тоже самое? Чувства – приятно окрыляют, дают надежду, в груди пархают бабочки, а плохие мысли гоняться прочь. Арсений Попов никогда не был тем, в кого нужно влюбляться. Арсений Попов, был тем, от которого лучше держаться на расстоянии, он полон нерешённых загадок и тайн, но кудрявый и вправду хотел решить все до одной загадки, и познать тысячу его тайн. Он бы постарался, ради него. Ради него можно было бы и рискнуть. Тот поцелуй был подтверждением о том, что Антон идёт по не правильному пути. Вдруг, телефон завибрировал и на экране высветилось «Входящий звонок, Окси проказница». Не думая, ни секунды, Шастун ответил: —Да, малышка? —Тоша, а ты конфету мне купишь? Ты ушёл так рано, я же ещё спала! —А ты хочешь только одну? Я тебе самую маленькую принесу. —Ну, Тоша! Тогда я бабуле расскажу что ты балуешься и не спишь когда она нас гонит спать. —О нет, как же я это переживу. Смилуйтесь надо мной, принцесса, и извольте мне купить вам самый большой леденец. —Вот, Тошенька, это другой разговор. Всё, меня бабуля зовёт завтракать, люблю тебя! —И я тебя.. В телефоне послышались гудки, и видимо маленькая проказница не услышала его ответ. Что ж, теперь в списке дел появилось новое задание: побаловать сестру. Не заметив, как подошёл к школе, юноша открыл входную дверь, и зашёл внутрь. Сегодня привычная уборщица не сидела на входе, а на видном месте лежала записка, написанная чуть кривым почерком: «Ключи от дверей школы на крючке под номером 2, буду в понедельник.». Закатив глаза, Антон размышлял, почему даже она дома, а он должен трудиться. Завернув в привычный коридор, он без стука вошёл в класс. Преподаватель, на удивление, наливал чай в две чаши. — Здравствуйте, Арсений Сергеевич. Видите, сегодня даже без опозданий., – горделиво заметил зеленоглазый, — А это... Что? — Доброе утро, Антоша. А сегодня у меня день рождения, вот и решил что часть урока можно пропустить, ты ведь не против? Угощайся тортом, только час назад купил. — О, – с удивлением выходнул он, — А я ведь ничего не подготовил для вас, как то не удобно. Но от сладостей не откажусь. — Ох, глупый, конечно подготовил., – с усмешкой заметил преподаватель, — Ты ведь пришел сегодня, а это для меня, как для преподавателя, конечно, самый лучший подарок. Отрезав небольшой кусочек шоколадного торта, мужчина поставил перед учеником пластиковую тарелку. Лакомство в мир оказалось во рту у парнишки. Крем оказался сладким. Слишком сладким. По области рта приятно таяли мелкие кусочки, вымазывая губы. Антон придал этому значения, ведь Попов купил видимо достаточно дорогое угощение, такое не продавалось в каждом магазине. Он ел медленно, чувствуя на себе взгляд. Тёплый. Внимательный. Почти… нежный. — Вкусно? — тихо спросил тот. — Да… очень. Слушайте… — он тихо усмехнулся, отставляя вилку. — вы реально заморочились. — Для тебя — да, я наблюдал твои старания на предыдущих уроках. — Даже торт… — Антон покачал головой, улыбаясь. — я бы не подумал, что вы будете праздновать свой день рядом со мной. — Ты многого обо мне не думаешь. — Эй, это неправда, — он поднял взгляд. — я.., – слова застыли в горле, пальцы странно дрогнули, кудрявый сжал их, будто проверяя. Неприятное ощущение расползалось медленно, как холод. — Ты в порядке? — моментально спросил Арсений. — Да… просто… — он нахмурился, глядя на свою руку. — не знаю, как будто онемело немного, скорее всего я не выспался. Парень снова взял вилку — и чуть не уронил её. Металл тихо звякнул о учительский стол. — Сука, да что со мной, — уже прошептал Шастун. — Что именно? — Руки… какие-то не такие. — Не такие? — в голосе прозвучал интерес, а глаза сверкнули с наростающим весельем. Впервые за всё время — взгляд наполнялся детским озорством, совсем не похожим на обычное поведение такого сурового человека. — Да… будто… тяжёлые. — Тебе плохо? — Нет, я… — юнец попытался усмехнуться, но вышло криво. — просто, наверное, реально не выспался. Попытка встать отразилась скрипом стула, на секунду всё поплыло. Оставалось лишь крепко ухватиться за край стола. — Господи… — выдохнул он, пытаясь удержать равновесие. — это уже не смешно. Тишина. — Сядь, — спокойно сказал преподаватель. Не просьба. Почти приказ. Антон не слышал шагов, в ушах звенел белый шум, отличалось в котором лишь биение его же сердца. Тепло чужого присутствия оказалось слишком близко, слишком внезапно, слишком интимно. Сильные руки легли на дрожащие плечи — спокойно, уверенно, почти бережно удерживая, заглушая тщетные попытки подняться. — Тише, Антоша, себе же хуже делаешь… Голос был мягким, в другой ситуации он показался бы заботливым, от этого становилось тошно. Тело юноши отвечало с запозданием, словно больше не принадлежало ему. — Мне… пиздец как плохо… — выдохнул Шастун едва слышно. — Я знаю. Зеленоглазый почувствовал движение у запястий — лёгкое, почти невесомое. Ткань скользнула по коже, с ним обращались как с хрупкой вещью. И только через долю секунды пришло осознание. — Что ты… делаешь?.. — Чтобы ты не упал. Узел затянулся. Спокойно. Без спешки. Как будто это было чем-то естественным, тем чем они занимаются ежедневно. — Подожди… какого хуя… Слова оборвались. Арсений Сергеевич стоял совсем близко. Так, что дыхание касалось его виска. Ледяные пальцы коснулись лица — медленно, изучающе, словно запоминая. Линию скулы. Край губ. — Я ведь правда тебя люблю, Шастун, это ведь то, чего ты хотел? То, что тебе снилось по ночам? То, о чём были твои порочные мечты? – вопросы вбивались в разум младшего, больные точки были точно задеты. В этой близости, в этой странной, почти нежной тишине что-то внутри него окончательно сломалось. — Блять, отпустите меня, это не смешно., – по щекам Антона начали катиться горькие слёзы. Ответ не прозвучал сразу. Вместо него — движение ближе. Сухие губы коснулись мочки уха, и шёпотом, неразличимо: — Тетродотоксин, милый, нет от него антидота. Слова легли тяжело. Как приговор, который уже нельзя отменить. — Ты… — голос сорвался. — ты… Тёплое дыхание скользнуло по коже. Медленно. Намеренно. Почти невесомое касание у изгиба шеи — слишком личное, слишком близкое, чтобы от него можно было скрыться. — Я заметил тебя задолго до этого, — прошептал он, — Ещё до того, как ты узнал меня. Пальцы опустились, задерживаясь на пульсе. — Думаешь, тебя случайно отправили именно ко мне? Маленький, непослушный мальчик, который пытается справиться с угнетением мира сего, без должной любви? Шастун и вправду хотел ответить что то. Что то колкое, типичное для него, или мольбы которые вряд-ли были бы услышаны. Но он не мог. — Я наблюдал за тобой последний год, милый. Одурачить ту суку которая хотела побыстрее избавиться от тебя было легче лёгкого, она даже не подозревала что сама отправила тебя на жертвоприношение. Светловолосый закрыл глаза от беспомощности, будто это могло остановить происходящее. Не помогло. Господи. — Твоя детская наивная любовь такая чистая, — продолжал тот тихо. — Но я понял одну вещь. Голос стал глубже. Опаснее. Хищник уже поймал свою добычу. — Всё проходит. Люди уходят. Чувства стираются. Тишина натянулась, как струна, которая вот вот порвётся от напряжения. — Но я не позволю этому случиться с нами. Попов наклонился ближе. Поцелуй в лоб. Жест — почти нежный. Смысл — безжалостный. — Я сохраню это. Таким, каким оно есть сейчас. Для Антона стало окончательно ясно: Это не признание. Это — вечность, в которой нет выбора. Парень был прикован к стулу, тело дрожало, руки были беспомощно связаны. Каждое движение давалось с трудом, как будто сам воздух сопротивлялся. Его взгляд метался, но вновь останавливался на улыбке, такой спокойной, такой уверенной. — Тише… — прошептал преподаватель, склоняясь ближе. — Я ведь тоже люблю тебя. И только теперь, в этой тихой комнате, слова звучали страшнее любой угрозы. Зеленоглазый почувствовал холод металла у ключицы. Нож. Он блестел от игры солнечных лучей, и осознание начало болезненно бить тревогу — это не игра. Но глаза Арсения… глаза были полны нежности, словно это был акт заботы. — Ты боишься? — тихо спросил тот, — Правильно. Ты должен бояться. Голос был мягким, медленным, и каждый звук проникал в самое сердце: — Я ведь всё это время знал… что ты станешь моим. Наточенное лезвие аккуратно скользнуло по коже. Шастун почувствовал странное онемение, слабость — эффект препарата, который начал действовать ещё более активнее. Каждое движение — осознанное. Каждое касание — почти ласка, почти обещание. — Я хочу, чтобы наша любовь была вечной, — шептал голубоглазый у самого уха, — Чтобы никто и никогда не смог её разрушить. Он скользнул языком по мочке уха, дрожь прошла по позвоночнику, холод и страх переплелись с безумной близостью. Мальчишка пытался вырваться, закричать, но тело предало его — руки не слушались, ноги не держали. Нож коснулся груди. Лёгкое давление. Боль липко растекалась по телу, смешиваясь с дрожью, слабостью и ужасом. Попытка закричать от безысходности провалилась, слова застряли в горле. — Ты понимаешь? — тихо, почти ласково, но каждое слово было приговором. — Я заберу тебя отсюда… и мы останемся вместе навсегда. Мир сузился до тепла ножа, до его дыхания, до прикосновений, до шёпота: — Тебя никто не заберёт… только я. И с последним движением, медленным, неизбежным, всё кончилось. Только холод металла и тёплая кровь, смешавшаяся с тишиной, в которой слышалось его одержимое, страшное чувство любви, превращённое в навсегда.

***

Серое небо висело над кладбищем, тяжёлое и низкое, будто держало в себе всю боль этого дня. Ветер шевелил ветви, шурша сухими листьями, и каждый звук казался слишком громким, слишком реальным в тишине. Бабушка Антона, лицо которой было бледнее обычного, стояла рядом с маленькой Оксаной, держа ту за ручку. Глаза двоих были устремлены вниз. Тело опустили в землю. Лопата касалась землицы, а звук падения земли на гроб глухо отдавался в груди каждого. Безжалостные крики и рыдания Оксаны были слышны в ближайшем радиусе. Он лежал там, и мир будто остановился: ни птицы, ни ветер, ни шелест листьев больше не имели значения. Одинокая бабочка медленно кружилась в воздухе и приземлилась на могильную плиту, как знак того, что жизнь продолжается, даже когда она кажется невозможной. И среди плача малышки, среди разбитых сердец, оставалась только пустота — пустота, которую никто не мог заполнить. Антон не сдержал обещание. Маленькая Оксана осталась без любимого, единственного брата, и без огромной сладости. Позади деревьев неподвижно стоял ещё один человек, нервно докуривая очередную сигарету.