Who is he?

      В мастерской пахло мелом и глиной с лёгкой примесью ацетона из-за открытой банки полироли. За окном царили сумерки, и сквозь приоткрытую форточку проникал прохладный, влажный от прошедшего дождя ветер. Он колыхал шторы, создавая тихий шорох ткани о деревянный пол. Было спокойно. Комфортно.       Гарри прорабатывал штихелем тонкие линии на податливом мраморе, создавая родное лицо. Он видел, ощущал, запоминал его на протяжении целых трёх совместных лет и помнил каждую морщинку, каждое пятнышко. Он рисовал в черновиках его лицо по памяти практически ежедневно — простым наброском, глиняным образцом. Вся мастерская была заполнена черновиками и фигурками, повторяющими одного и того же человека.       Гарри наконец оторвал взгляд от скульптуры — Драко продолжал сидеть в той же позе, в какой застыл около двух часов назад. Не потому, что требовался для работы, а просто за компанию, как делал это каждый раз. Его глаза, серо-голубые, словно чистый лёд, следили за покрытыми пылью руками неотрывно. — Я почти закончил, — штихель опустился в ведёрко для отмачивания с негромким всплеском, — осталось только отполировать. Но пойдём сначала поужинаем? — Наконец-то, — Драко встал со стула и потянулся, чтобы размять затёкшие мышцы.       Гарри чуть посторонился, давая ему подойти и встать рядом, чтобы рассмотреть скульптуру. Всё, как обычно — как и на прошлом десятке таких же работ, — но им нравится изучать каждую, словно что-то неуловимо меняется. Чуть заметнее щетина, чуть более уставшие глаза, чуть менее растрёпанная прическа. Или наоборот. Это не так важно; такие вечера для них маленькая традиция, наполненная молчаливым присутствием и скрипом камня. — Что ты сегодня готовил? — спрашивает Гарри, отмывая руки. Каменная крошка легко сходит под струёй тёплой воды. — Твою любимую лазанью, — отзывается Драко, бросая последний взгляд на своё изваяние. А потом, ухватив мокрую руку, ведёт на кухню, где витает аппетитный запах теста и мяса.       Они едят неспеша, обсуждая новости последних дней и планируя выходные. К себе звали Рон с Гермионой — планировались посиделки с барбекю и пивом, а ещё ждали в гости Панси и Блейз — они только-только вернулись после свадебного путешествия. — В любом случае, мне перед этим надо сходить по делам, — доедая свою порцию, информирует Драко. На предложение пойти вместе качает головой. — Для тебя это сюрприз.       Гарри не спорит. Не имеет смысла — если Драко для себя что-то решил, значит, так и будет. Это касается всего — от цвета штор в гостиной до сорта яблок. Гарри, в общем-то, не против; ему на всё плевать, если это значит, что его муж доволен.       Они поднимаются в спальню, где вместо светильника горят только толстые восковые свечи. Драко объясняет это тем, что перегорела лампочка — Гарри обещает купить завтра новую.       Кровать заправлена атласным бельём, что так приятно холодит кожу. Впрочем, когда вы касаетесь друг друга, тело мгновенно согревается; сердце стучит где-то в ушах, кончики пальцев скользят по хрупким, мелким позвонкам, губы сминаются. Это похоже на туманное наваждение, потому что в голове не остаётся мыслей, а глаза застилает возбуждённой дымкой.       Гарри ощущает себя самым счастливым, когда Драко стонет; ощущает себя самым грешным богохульником, когда проводит языком по взбухшей на члене вене и замечает блеск в серых глазах. Или голубых? Это не так важно; его любовь выгибается в руках и кончает с его именем на устах. Это ли не высшая благодать?       Их акт любви похож на процесс создания скульптуры — руки подготавливают «материал» для того, чтобы насладиться им в полной мере; подушечки пальцев со знанием дела проводят по позвонкам, изгибу бёдер, расселине ягодиц, чтобы убедиться в реальности происходящего. Скульптор способен тактильно помнить и знать каждую складку и переход, отличая по ним знакомое от незнакомого; тело Драко изучено настолько досконально, что даже с закрытыми глазами Гарри будет способен узнать его лишь по тому, как соединяется ягодица с поясницей.       У Драко глаза растворяются в отблесках свечей, и на секунду Гарри кажется, что цвет у них неправильный, искажённый; в следующую секунду с любимых, поалевших от поцелуев губ срывается стон, и он обо всём забывает.       Фрикции его движений размеренные, правильные, чёткие. У него ощущение, что всё это неизменно, ведь им так хорошо. Руки переплетаются, тела скользят, и всё это возбуждение, вся эта страсть, что хранится глубоко в душе Драко, обретает форму лишь потому, что Гарри знает, как помочь им проявится. Как звук обретает отчётливость с помощью эха, как свет образует радугу благодаря воде, как вспыхивает пламя на сухой ветви. Нужен лишь толчок, касание, искра — и «скульптура» рождается из ничего, следуя рукам «скульптора».       Оргазм — финальная точка, достигаемая благодаря кропотливым движениям, влажным поцелуям, душевной нужде. Их животы стягивает горячим узлом желания, такого низменного, но при том долгожданного, всепоглощающего. Сердца в унисон сотрясают грудные клетки, откликаясь друг другу; кончают они также чувственно, отвечая дрожью на дрожь и стоном на стон.       Гарри ощущает себя величайшим творцом в мире, ведь видит перед собой его покрасневшее в блаженстве лицо.       Только вот… чьё?       На утро всё кажется наваждением. Рядом никого нет — постель холодная, словно никого и не было. Первая мысль — Драко предупреждал, что уедет утром по делам, а затем в памяти возникает странный, иррациональный шум, подобный радиопомехам на сломанном магнитофоне. Кого он обнимал? Кто такой Драко?       Гарри трясёт головой, отбрасывая навязанные сонным подсознанием мысли. Что за бред? Он заболел? Драко его муж, которому он посвятил каждую свою скульптуру, каждый свой рисунок, с которым у него сотни фотографий на чёрно-белую плёнку. За три совместных года они провели в этой кровати каждую ночь, не расставаясь ни на секунду.       Рука сама тянется к блокноту, что он всегда носит с собой; он на месте и это успокаивает. В соединительной пружине привычно торчит карандаш, изгрызенный и сточенный, с мягким толстым грифелем; Гарри сразу открывает чистый лист, желая накидать беглый эскиз для новой фигурки из гипса, но рука застывает — он не помнит.       Не помнит ни одной черты своего любимого мужа — ни форму скул, ни изгиба изящных бровей, ни цвет глаз; в памяти лишь крутится смутная тень со знакомым переходом позвонков в изящный копчик.       Но это невозможно, ведь пальцы скульптора знают каждый миллиметр создаваемой ими поверхности; а Гарри сделал настолько много скульптур своего мужа, что быстрее бы поверил в то, что ослеп, нежели в то, что забыл. Невозможно. Невозможно. Невозможно.       Ему тяжело дышать, он правда напуган, до самых чёртиков. Он судорожно начал листать страницы, но все рисунки были перечёркнуты, на каждом листе кривым, болезненным — его подчерком, — было написано «не рисуй его лицо». Десятки, сотни эскизов, и все обезображенные, и все с этой дурацкой надписью, и все… неправильные.       Это всё так странно, неестественно, что живот скручивает от тревоги, пальцы дрожат, а ноги подкашиваются, когда Гарри пытается встать и броситься в мастерскую. Ему кажется, что кто-то сдул его, как шарик, лишил всех сил, лишил воли, но это не сравниться с тем всепоглощающим ужасом, что он забыл Драко.       Гарри проходит по знакомому коридору, взгляд останавливается на одной из множества фотографий, а затем скользит по каждой — он везде один, везде рядом вместо мужа какое-то размытое пятно, везде ощущение, словно изображение покрыто плесенью. Пахнет затхло, пахнет совсем не так, как обычно, и его мутит, и его тошнит, и он так хочет наконец увидеть скульптуры — потому что камень вечен, потому что руки не ошибаются, — но идти становится всё труднее и труднее. Он задыхается.       А потом думает, что лучше бы ему отказали ноги. Гарри болезненно оседает на пороге, едва удерживаясь о дверной косяк — скульптуры обезображены. Кто-то методично обломал у каждой лицо; куски мрамора, глины, гипса и дерева заполонили весь пол. Это похоже на драматичную сцену из фильма, только вот он — реальный человек, которому ничего не осталось, — ни памяти, ни доказательств, что Драко и правда был тут, ничего.       А точно ли он вообще Гарри? Может, он сумасшедший? Придумал сам себе реальность, которой нет, мужа, которого нет, себя, которого нет. Нет, тише, надо выдохнуть и сосредоточиться, надо просто закрыть глаза и по памяти воссоздать то, что повторял каждый божий день. Разум может подвести, а мышечная память нет; да, тише, спокойнее, это просто наваждение, странный сон, самообман. Нельзя придумать столь досконально три года жизни, дыши, Гарри, дыши.       Он подходит к обезображенной статуе и закрывает глаза; пальцы скользят по камню, киянка привычно ложится в ладонь, тишину разбивают размеренные удары, мраморная пыль оседает на руках, и что-то получается. Что-то привычное, знакомое, а значит не забыл, значит, и правда всё это какое-то помутнение, которое обязательно спадёт, стоит только закончить работу. — Гарри! Опять ты в мастерской застрял? — голос Драко в этом безмолвии едва не вызывает рвоту. Он кажется неправильным, потусторонним, склизким — может ли голос быть склизким? — Мы же хотели пойти к Рону и Гермионе? Они уже ждут, идём!       В этих словах нет любви, нет нежности, нет чувств. В этих словах яд, холод и такой явный, угрожающий приказ, что руки на секунду застывают. Гарри страшно. Он боится открыть глаза — не хочет видеть скульптуру, он боится слышать — ведь голос «Драко» так яростно бесчеловечен, он боится открыть рот — всё равно кроме хрипа и поднявшейся из желудка желчи из него ничего не выйдет. Руки потряхивает, а сердце сжимается — он слышит шаги, направляющиеся к нему. — Гарри, зачем ты чинишь это? Ты же сам её сломал, сказал, что материал неподходящий. Брось это, пойдем. Брось. Брось. Брось.       Вместо этого Гарри собирает всю оставшуюся в нём выдержку и вновь заносит руку с киянкой, вновь стучит по камню, так и не открыв глаз, вновь ведёт подушечкой большого пальца по изгибу высекаемой брови. Чуть тоньше, чтобы подчеркнуть изящность и аристократичность, чуть сильнее, грубее, чтобы показать его мужественность. Его Драко прекрасен в каждой своей черте, его Драко говорит с ехидной, но тёплой улыбкой, его Драко — совершенство в любом проявлении. — Ну же, перестань, — теперь в голосе «Драко» звучат капризные, истеричные, слезливые нотки, — перестань! Ты не любишь меня! Ты хочешь меня убить! Брось сейчас же инструменты и пойдём к друзьям! Гарри! Гарри! Гарри!       А у Гарри уши закладывает от того, насколько лживы в эмоциональности эти крики, насколько неправдоподобно это что-то копирует голос Драко, и как же холодно становится в моменте. Ему кажется, что ног касаются сотни рук — влажных, морщинистых, когтистых, — и его почти трясёт. Но упрямство оказывается сильнее всех сомнений, руки продолжают двигаться, руки продолжают вытачивать лицо, которого касались на протяжении всех трёх лет, руки уже не дрожат. Если его так старательно пытаются остановить, значит, он на правильном пути.       Лоб, глаза, нос, скулы; всё почти готово к тому моменту, как голова раскалывается от непрекращающихся стенаний, угроз и слёз чудовища. Уже плевать на непрекращающиеся касания трупных рук, плевать на страх, плевать на звон в ушах. Он заменяет киянку на зубило, зубило на рифлёвки, рифлёвки на скарпели, мышечной памятью восстанавливая любимое лицо на податливом, послушном камне.       И в тот момент, когда последняя мимическая морщинка у губы была завершена и Гарри открыл глаза, дом содрогнулся, кажется, до самого фундамента. «Драко» закричал в странном, нечеловеческом припадке; его тело покрылось сетью трещин, глазные яблоки вытекли, подобно чёрному воску застывая в виде капель-слёз, а лицо стало совсем непохожим на то, что сейчас улыбалось у скульптуры.       Руки Гарри ослабли, инструменты с грохотом упали на пол. Иллюзия, созданная паразитирующим демоном, развеялась; вернулась тишина, запах полироли и тиканье настенных часов. Что не вернулось, так это память — он посмотрел на кончики своих пальцев, дрожащих от напряжения, и понял, что уже даже они не вспомнят, кого всё это время касались.       Он выглянул в коридор. Всё ровно так, как он помнил — куча фотографий, выбранный Драко... Нет, выбранный им ковёр, однотонные обои. И на каждом снимке он один, на каждом снимке ни одного следа кого-то рядом. Его пробило осознание — это существо создало ему идеальный образ, паразитировало на всепоглощающем чувстве одиночества, на жажде любить и быть любимым. Теперь, когда он смог вырваться из мерзких лап, осталась лишь пустота.       И лишь статуя по среди мастерской всё ещё улыбалась ему в спину той самой ехидной улыбкой; однако кроме неё на лице изваяния боле ничего и не было…