Eternity

      На кайме белоснежной тарелки, застыв в кольцевой композиции, лежали, устремив взгляды затуманенных смертью гранатовых глаз друг на друга, два белых кролика, а сквозь окровавленную шерсть их тем временем пробились и расцвели вечно живые, невянущие алые маки.       Смерть породила жизнь.

***

      Когда-то он притворялся ей другом и сопереживал её участи. У них обоих она была достаточно незавидной. Бессмертие, которого так жаждали люди, на практике оказалось слишком тяжелым бременем, и это бремя, по несчастливому стечению обстоятельств, легло на плечи именно им двоим.       Да. Когда-то Прототип и мог похвастаться огрызками своей человечности. Но годы перемололи и эти жалкие крохи, превратили их в прах из печи крематория.       Сейчас он смотрел на обмякшую в его руках Поппи и думал: "Что я наделал?"       Он причинил ей боль. Хотя она умоляла его прекратить.       Чем же он тогда лучше тех учёных, которые расчленяли её и собирали заново ради интереса?       Да ничем он не лучше.       Прототип на миг остановился и прислушался: дышит. Поппи дышит, но очень тихо. Практически неслышно. Не то сознание потеряла, не то красного дыма надышалась.       Это плохо. Да, она в любом случае выживет, но трещины наверняка приносили ей сильную боль. Когда Прототип вгляделся в слой её лицевых мышц, которые были видны меж осколков фарфора, и подумал об этом, ему на момент самому стало дурно, но он пошел дальше, припадая на одну ногу: всё-таки и для него крушение поезда не осталось без последствий.       Однако чувство вины сейчас затмевало боль, поэтому он мало чувствовал и жжение в пустой глазнице, и дискомфорт от скола на своём лице.       До лаборатории, которая являлась ему одновременно и рабочим местом, и чем-то вроде убежища для передышки и отдыха, Прототип добрался достаточно быстро.       Аккуратно прижимая Поппи к себе одной рукой, он разблокировал дверь другой и, пригнувшись, прошёл в просторное помещение со светлыми бетонными стенами, в одной из которых зиял пролом: там находился закуток, где Прототип оборудовал себе место для сна, хоть и занимался этим редко, когда ему уж совсем нечего было делать.       Шут огляделся по сторонам – лаборатория осталась именно в том виде, в котором он и покинул её некоторое время назад, когда началась вся эта беготня с Мясником – и выцепил взглядом знакомую неподвижную фигурку своего несчастного "друга".       – Привет, Престон.., – пророкотал Прототип, наклоняясь к парализованной игрушке, в мутных глазах которой читалась мольба "просто убейте меня наконец". – Смотри, кто составит нам с тобой компанию, – он перевёл взгляд со своего давнего освободителя на Поппи, с невероятной аккуратностью погладив ту по голове. – Втроём нам будет куда веселее, не правда ли?       Престон, что ожидаемо, не смог ему ответить: он был не только обездвижен, но и нем, да и за годы, что он провёл взаперти в этом теле, он несколько тронулся умом, поэтому осознанность в его глазах появлялась день ото дня всё реже.       Прототип отвернулся, прошествовал в другую часть лаборатории, где бережно положил Поппи на холодный операционный стол – больше было некуда – и принялся отчищать свои пальцы и предплечья от пыли, копоти и крови чужака: ледяная вода из-под крана, прозрачным ручейком обдавшая его руки, стекала с них грязными, темными струями. Операции требовали стерильности. Тем более, если дело касалось Поппи.       Пока Прототип в задумчивости гремел ящиками, подыскивая подходящие инструменты, что-то насторожило его. Странное, подозрительное чувство грызло и кололо его изнутри. Он прислушался, вертя в руках какую-то склянку и пытаясь понять, что именно могло его так отвлечь.       Внезапно он остановился и тихо хмыкнул.       Вот оно что.       – Я смотрю, тебе полегчало? Появились силы побегать, да, Поппи? – громко спросил он через плечо, затем с лязгом разворачиваясь всем телом назад, в её сторону.       О, этот ужас во взгляде.       Воистину первобытный страх, страх смерти – вот, что отражалось в нём, играя болезненным, безумным огнём в единственном целом её глазу.       Стоило лишь Прототипу протянуть к ней руку, как Поппи рванула прочь, метнулась к двери, но быстро осознала, что открыть её не сможет. Тогда она кинулась назад и чуть не попала под ноги Прототипу: шут нелепо дёрнулся, пытаясь на неё не наступить. Воспользовавшись этим секундным замешательством, Поппи юркнула под какой-то стеллаж, задыхаясь от бега и испуга, после чего наконец нашла взглядом своё спасение и единственную лазейку в виде незаваренной вентиляции. Когда она обернулась на приближающегося Прототипа, то мгновенно поняла, что и он заметил, куда она смотрит. Сердце ухнуло куда-то в пятки, и последним рывком, настолько быстрым, насколько ей позволяли короткие ножки, кукла прошмыгнула в вентиляцию за секунду до того, как прототиповы пальцы чуть не сомкнулись у неё на воротнике.       – Вылезай оттуда сейчас же! – гаркнул Прототип, и его искажённый голос эхом прошёлся по помещению. Он зашипел и попытался наклониться, но из-за своих габаритов едва ли смог это сделать: при попытке присесть конечности на кафеле заскользили нещадно и расползлись в разные стороны, заставив его нечаянно опрокинуть тумбу с инструментами.       Однако когда ему удалось согнуться в три погибели, чтобы заглянуть в вентиляцию, он увидел, что Поппи жмётся к дальней её стенке, потому что вентиляция, видимо, уходила вверх, таким образом отрезая кукле все пути к отступлению.       – И что же, ты думаешь, будто я тебя оттуда не достану? – поняв, что Поппи сама загнала себя в угол, Прототип зашёлся в хриплом смехе, после чего сразу же сменил тон на серьёзный. – Выходи сама, пока я случайно не сломал тебе ещё что-нибудь.       – Случайно? Хочешь сказать, что это, – захныкала Поппи, указывая на своё потрескавшееся лицо, – случайно? Да ты... Ты хуже, чем монстр!       – Как славно, что в силу возраста ты не знаешь слов похуже, чтоб обозвать меня пообиднее. Но не стоит кусать руку, которая тебя кормит, Поппи. Я пообещал всё поправить. Могу и передумать, знаешь ли.       – Я не верю тебе. Ты засунешь меня обратно в витрину.       – Ты там в любом случае окажешься. От тебя зависит только то, выйдешь ли ты ко мне сама или мне придётся вытаскивать тебя... насильно, – последнее слово он для устрашения нарочно произнёс на несколько тональностей ниже.       Поппи застыла, как изваяние. Прототип же в нетерпении застучал пальцами-спицами по полу:       – Поверь, последний вариант мне не нравится. Тебе лучше сдаться. Тебе больше негде прятаться. Тебе больше некуда бежать. Тебе больше некого спасать.       Поппи сдавленно всхлипнула.       – И теперь, когда я утопил твоего дружка в маковом геле, никто не придёт тебе на помощь. Можешь рыдать сколько хочешь, – пожал плечами Прототип. – Меня этим не растрогать.       И она действительно зарыдала. Сначала тихо захныкала, потом губы у неё мелко задергались, и затем её дрожащий от страха голос сорвался на громкий плач и крик, который эхом отражался от стенок вентиляции и становился всё громче.       Прототип недовольно закатил глаз, поднялся и отполз в сторону, решив ненадолго оставить Поппи в покое и дать ей время угомониться. Сейчас он вряд ли сможет до неё достучаться. Что ж, времени впереди у них обоих предостаточно, он может и подождать. У него была железобетонная уверенность в том, что Поппи выйдет к нему сама. Рано или поздно.       Однако он довольствовался вкусом своей победы до тех пор, пока час спустя плач куклы не начал надоедать ему: он то затихал, то снова усиливался, перерастая в бесноватый вой, и она принималась от злости стучать по стенкам вентиляции своими крошечными кулачками, затем снова затихая в бессильи и что-то бормоча себе под нос.       Тогда Прототип, практически безуспешно пытавшийся оттереть свою одежду от копоти и грязи, прислушался.       Среди её рыданий он начал постепенно различать слова, различать, как она в исступлении проклинала его и как она просила у неба смерти для себя – в качестве освобождения – и для него – в качестве наказания. В этих словах было столько боли, столько отчаяния, что с трудом верилось, что всё это могла держать внутри маленькая и хрупкая кукла.       И вся эта жгучая ненависть, вся та обида, которую она копила долгие годы, поразила наконец свою цель. Она больше не боялась его. Теперь она просто его ненавидела.       И он это понял.       И это задело его гораздо больнее, чем скальпель, воткнутый в сердце. Прототип долго смотрел в стену, поёжился, обняв себя руками, а затем вернулся к вентиляции и наклонился, пытаясь заглянуть внутрь. Бубенчики на его шляпе негромко зазвенели.       – Эй, Поппи...       – Уйди от меня! Прочь! – она закрылась руками, забиваясь в угол.       – Давай попробуем поговорить...       – О чём, по-твоему, я должна с тобой говорить, Прототип?! Ты убил всех! Всех моих друзей! Ты всё испортил! Это всё твоя вина! – кричала она. – Кисси, Доуи, Мясник, Олли...       От последнего имени Прототипа тряхнуло.       – Ты во всем виноват, чудовище! Ты обманул всех! – уже хрипящим голосом взвыла Поппи, хватаясь за голову и сминая в руках остатки своих пышных красных волос. – И ты обманывал меня, притворившись моим другом! С ним-то ты что сделал, скажи!? – она замолчала, пытаясь отдышаться.       – Ничего.       – Да ну?!       – Когда я сказал, что Олли был, но давно, я имел в виду совсем не то, о чем ты говоришь сейчас, – ответил Прототип, рассматривая острые кончики своих пальцев. – Кто бы мог подумать, что моя маленькая хитрость так тебя заденет.       – То есть ты...       – До Часа Радости с тобой тоже разговаривал я, – продолжил Прототип голосом Олли. – Твоим "другом по звонку" всегда был я.       – Ты врёшь мне! Как и всегда врал. Я не дура. Я тебе больше не поверю... Никогда, – она снова заскулила, растирая рукой покрасневший от рыданий глаз.       – Как хочешь. В общем-то, мне без разницы, – ответил Прототип.       – Я не понимаю, какая тебе от этого была выгода тогда, – помолчав минуту, растерянно произнесла Поппи.       – Мне? Думаю, что именно тогда никакой. Пожалуй, это одна из самых нерациональных вещей, которые я когда-либо делал, – слукавил Прототип: рассказывать ей о настоящем своём мотиве он не был готов. – Но в долгосрочной перспективе мне это очень помогло, сама видишь.       – Да, молодец, – съязвила Поппи, – очередная пакость, подстроенная тобой, как ты и любишь.       Прототип недовольно вздохнул и уселся на пол напротив вентиляции, подобрав под себя свои паучьи лапы и подпирая голову ладонью. Эти выкрутасы начинали ему надоедать.       – Долго ещё огрызаться будешь? –спросил он, проигнорировав замечание Поппи, сгибаясь на пружине и пытаясь посмотреть ей в лицо. Сейчас он запросто мог бы дотянуться до куклы рукой, но намеренно не стал этого делать. Себе же хуже.       – Столько, сколько потребуется, – пробубнила Поппи. – Уйди прочь. Я видеть тебя не хочу.       – Очень грубо с твоей стороны.       – А с твоей? Тоже мне, нашёлся спаситель... Ты просто игрался со всеми нами! Наши жизни никогда для тебя ничего не стоили... И моя в том числе.       Прототипа от такой наглости передёрнуло, и бубенчики на его шляпе предупредительно задребезжали. После всего, что он сделал для неё, Поппи хватило глупости заявить, будто он ни во что её не ставит?       – Ты... неправа, – заскрежетал он, указывая на неё своим острым пальцем. – Я ценю твою жизнь даже сильнее своей... Как минимум потому, что мне пришлось слишком многое отдать, чтоб жила ты.       Он замолчал на время, обдумывая сказанное. Со дна памяти Прототипа всплыл, как вонючий утопленник, увитый водорослями, тот самый страшный момент после "реанимации ", когда он впервые увидел свои руки – тогда ещё в красивых белоснежных перчатках – и, объятый ужасом, ощупал плоское гладкое лицо, пытаясь понять, что с ним случилось... А потом долго рыдал, когда понял. Впрочем, Поппи сейчас об этом знать необязательно. В конце концов, она не просила об этом всём своего отца.       Поппи выжидала. Наконец Прототип опять заговорил:       – Я же ведь никогда не желал тебе зла. Я хотел свободы для нас всех, но правда оказалась жестокой, Поппи. Ни одному из нас теперь не место в мире снаружи, – он посмотрел в потолок, как бы припоминая, что где-то там, в сотнях метров над ними, есть солнце и яркое небо. – Мы изгои.       – И поэтому ты решил запереть нас всех здесь, а неугодных убить, чтобы не мешали?!       – Да. Я вижу в этом единственный верный выход для нас.       – А как же Мясник? Он же пришел снаружи, и он пожалел нас... Он умный, он мог нам помочь, а ты убил его!       – Чем бы нам помог этот твой человек? Где, по-твоему, он бы спрятал такую ораву? Ты думаешь, будто он смог бы сделать убежище лучше того, которое здесь устроил я? Или, может быть, этот чужак смог бы обеспечить всех, кто нуждается в еде, ею? Нет! – Прототип взмахнул руками и защёлкал пальцами, уже повышая голос и выходя из себя. – Это всё не имело смысла с самого начала. Да и ты всерьёз считаешь, что он стал бы нам помогать, отпусти я его?       Поппи молчала. Прототип не знал, продолжить ему или нет. Он перевёл дух и тихо сказал:       – У нас никогда не было будущего, Поппи. Мне жаль, что ты этого так и не поняла. Час Радости должен был стать нашим освобождением, манифестом о свободе, но мы... Я. Я даже не представлял, насколько непродуманным был мой план.       – Это всё... слишком большая цена за все твои ошибки, – тихо и хрипло ответила Поппи: своими криками она умудрилась сорвать голос.       – Я знаю. Всё должно было быть по-другому. Это место не должно было стать нашей общей могилой, – он остановился, а потом продолжил уже с твёрдой решимостью в голосе. – Но это лучше, чем существовать в тесной клетке, пока исследователи за стеклом гадают, как бы ещё тебя поистязать, не думаешь?       Поппи вздохнула и утёрла дорожку слёз со щеки. Ей больше нечего было ответить.       – Я знаю, что ты никогда меня до конца не поймёшь и не простишь, но.., – Прототип абсолютно по-детски протянул ей свой кулак с отставленным длинным мизинцем – знак примирения. – Хотя бы прими мою помощь.       Повисла тишина.       Они смотрели друг другу в глаза – жёлтый и голубой – и молчали.       Прототип понял, что со стороны Поппи его жест выглядит очень глупо, но всё ещё с невозмутимым видом протягивал ей руку. Она медленно приближалась к нему, шаг за шагом, боясь подвоха, но Прототип оставался неподвижен.       В конце концов кукла, тревожно сглотнув, встала напротив шута, и ноги у неё подкашивались от испуга, в то время как он неверяще, восторженно и выжидающе-пристально смотрел на неё.       – Эммм... Мир? – неловко спросил Прототип голосом Олли, когда их пальцы разделяли только считанные сантиметры.       – Ни за что.       Поппи ударила его по руке и отошла на шаг назад. Конечно же, ударила слабо, но этого было достаточно, чтобы Прототип понял, что пропасть между ними она преодолевать не хочет. Они оба несколько секунд оставались недвижны, потом Прототип поднёс свою руку поближе к лицу, будто рассматривая её, и тихо, зловеще пророкотал:       – Хорошо, я понял...       В следующее же мгновение он, как змея, свернувшаяся кольцами, сделал неожиданный выпад вперёд и схватил вскрикнувшую Поппи, инфернально хохоча:       – Смело и глупо! Как обычно, в твоём духе. И для кого я сейчас распинался, исповедовался? – он в отчаянии ударил себя по лбу ладонью, смотря на Поппи сквозь пальцы. – Ладно, не хочешь по-хорошему, будет по-плохому...       Красный газ начал заполнять помещение.

***

      Когда Поппи очнулась, она сначала даже не поняла, где находится. А когда осознание пришло, она молниеносно дернулась, чтоб убежать и спрятаться, однако конечности у неё оказались скованы не только страхом: в спину неприятно упирался каркас из толстой проволоки, к которому она была надежно прикреплена пластиковыми ремешками по рукам и ногам. Он не давал ей ни упасть, ни пошевелиться. Поппи могла только немного вращать головой, но своего мучителя ей долго искать взглядом не пришлось: всего в нескольких метрах от того места, где стояла её новая стеклянная тюрьма, ссутулился, что-то перебирая на столе и тихо напевая один из джинглов компании, Прототип.       Это конец.       По щеке у Поппи опять покатилась слеза.       Он снова смог обыграть её. А потом умелой рукой коллекционера редких бабочек приколол её булавкой в альбом, чтобы вечно наслаждаться своим триумфом.       Она чуть приподняла голову, пытаясь сдержать нахлынувшее желание заплакать от ощущения своей ничтожности.       Стоило лишь Поппи повернуться обратно, как она чуть не подпрыгнула от испуга, потому что Прототип, прильнув к стеклу, пристально смотрел на неё своим единственным глазом. Его застывшее в вечной улыбке лицо кошмарно скалилось в полумраке. Поппи сглотнула ком в горле, и липкое чувство ужаса обволокло её с ног до головы.       Прототип же потянулся рукой куда-то к столу и поднёс к витрине маленькое зеркальце, чтобы Поппи смогла на себя взглянуть.       – Прекрасно, не правда ли? – спросил он. – Ювелирная работа. Мне пришлось очень постараться, чтоб починить тебя. В твоих интересах, чтобы этот раз был первым и последним.       Она промолчала.       – Ну же, хватит. Слёзы тебе не к лицу, – почти ласково сказал Прототип, описывая полукруг у витрины и наклоняясь, чтоб заглянуть ей в покрасневшие, заплаканные глаза. – Если будешь хорошей девочкой, я подумаю над тем, чтоб иногда выпускать тебя погулять.       Она снова промолчала, и новая слеза скатилась по её фарфорово-бледной щеке.       – Ничего страшного, у нас с тобой ещё много времени впереди. И у тебя предостаточно времени, чтобы одуматься. Я не жадина, я даю тебе ещё один шанс... Впрочем, я готов дать столько, сколько понадобится. Это меньшая цена, которую я мог бы заплатить за то, чтоб не остаться одному.       Он горько усмехнулся своим мыслям, понимая, что проболтался на этот раз безнадёжно и бесповоротно.       – Мы с тобой, знаешь ли, боимся одного и того же, – продолжил свой монолог Прототип. – Вечность одинока, Поппи. Но теперь всё встанет на свои места. Теперь всё будет так, как и должно было быть изначально. Ты. Я. И никто больше.       Его руки аккуратно обвили витрину, и голова Прототипа легла на стол, пока он с довольным лукавством во взгляде продолжал наблюдать за пойманной беглянкой.       – А потом, когда я отправлю их всех до последнего в Лучшее место, мы с тобой сможем насладиться вечностью сполна.