I just died in your arms tonight

Август 2017. Дом Ферстаппенов. Маасейка, Бельгия 21:31 На трассе Макс ненавидит два круга: прогревочный и тот, что за машиной безопасности. Потому что на них нельзя обгонять. Можно только ждать. Сейчас он тоже ждёт. И это бесит даже больше, чем гонка под пейс-каром. Потому что там, за рулем, ожидание хотя бы имеет смысл — ты ждёшь зелёных флагов, чтобы ринуться в бой. А здесь, на подоконнике в комнате, которую он ненавидит всё сильнее с каждым часом, ожидание просто бесконечная пустота. В доме тихо. Где-то на втором этаже скрипнула кровать: Йос ворочается, не в силах уснуть. Макс знал этот звук, потому что отец всегда ворочается, когда что-то идёт не по его плану. А в последнее время всё идёт категорически не по плану. Он сидит на подоконнике в своей комнате, уткнувшись лбом в прохладное стекло. За окном расстилается идиллический фламандский пейзаж, от которого так и веет тоской: аккуратные поля, силуэты ветряков на горизонте и ни одного живого огонька. Только фонарь у калитки отбрасывает жёлтый круг на гравийную дорожку. Закат уже отгорел, оставив после себя на небе акварельные разводы — нежно-персиковые, лавандовые, с золотой каймой по краю туч. Воздух после дневной духоты наконец обрёл лёгкость, и даже ивы казались расслабленными. — Ну и где тебя носит, Расселл? — шепчет он в темноту. Имя на залозе пульсирует успокаивающим ритмом, будто бы вторит сердцу — ты не один, ты не один, ты не один. Где-то там, вне зависимости от расстояния, его альфа тоже чувствует эту связь. Джордж Уильям Расселл.  Их связь проявилась где-то полгода назад, после случайной встречи на одном из Гран-При. До этого они уже были с ним знакомы с ещё незапамятных картинговых времён. Тогда, впервые увидев его на какой-то мелкой европейской гонке, Макс запомнил только одно: у этого английского мальчишки были не по годам серьёзные глаза и смешная привычка поправлять шлем перед стартом, будто это смокинг на приёме.  Они толком и не общались — конкуренты как конкуренты, подобных знакомств у Ферстаппена было сотни. Но один из эпизодов он запомнил достаточно ярко — когда Макс порезал руку, именно Джордж молча протянул ему антибактериальные салфетки и пластырь. Потом были мимолётные встречи на соревнованиях, короткие кивки, сухие «привет». Джордж всегда казался ему слишком правильным, слишком собранным для своего возраста, а он сам — слишком диким, слишком импульсивным. Он не знал тогда, что судьба уже вплела эту встречу в узор его жизни. Что через годы этот мальчишка с глазами цвета грозы станет не просто именем на шее, а тем единственным человеком, ради которого захочется поменяться. По идее, Макс должен был паниковать.  По идее, появление истинного для омеги из семьи Ферстаппенов — это катастрофа уровня ядерной зимы. Но сейчас, глядя на ровные буквы в зеркале, Макс чувствует только одно — облегчение. Иногда ему кажется, что он чувствует запах Джорджа просто так, без причины. Вот и сейчас — ветер дёргает раму, и на секунду Максу чудится лаванда. Он замирает, жадно втягивает воздух... но это только ветер с полей, пахнущий пылью и скошенной травой. Нутро внутри разочарованно сжимается, обманутое собственными надеждами. «Тише, — мысленно приказывает он ему. — Скоро. Он будет скоро». — Ты не спишь? — дверь скрипит, и в проёме появляется заспанная сестра. — Опять смотришь на дорогу? — Шуруй спать, — беззлобно огрызается Макс.  — Мама звонила, — Виктория заходит и садится на край кровати. — Спрашивала, как ты. И сказала, если папа опять начинает давить, чтобы ты сразу ей звонил. — Ага, чтобы он потом устроил мне разнос за стукачество. «Ферстаппены не жалуются, Ферстаппены решают проблемы», — он копирует отцовскую интонацию так похоже, что даже самому становится не по себе. — Он просто... — Просто что? — Макс резко оборачивается, и в полумраке его глаза блестят. — Просто не принимает, что его сын омега? Просто считает Джорджа «недоальфой», хотя толком даже не знает его? Виктория молчит. Она всегда молчит, когда речь заходит об отце. Слишком удобная позиция — наблюдатель в первом ряду, но вне зоны обстрела. Она подходит ближе и садится рядом на широкий подоконник. Прислоняется головой к плечу брата. Так они и сидят — два силуэта в темноте, глядя на пустую дорогу. — Он любит тебя, — шепчет Виктория. — Просто не умеет показывать. — Он любит гонщика, которого сам и создал, а не меня, — глухо отзывается Макс. — А я просто хочу жить. «Жить» — это довольно многогранное слово.  Для Йоса жить значит побеждать, поднимать кубок над головой, видеть свою фамилию в заголовках, быть первым, ведь вторых не помнят. Для Виктории — не отсвечивать, быть незаметной, чтобы не нарваться. А для Макса последние полгода «жить» стало означать «ждать встречи, ждать звонка, ждать сообщения» и «смотреть на фотографию, на которой у Джорджа дурацкая улыбка до ушей». Жизнь сузилась до нескольких точек на карте и одного имени, пульсирующего под кожей. — Это он? — вдруг шепчет Виктория, выпрямившись. Сердце Макса пропускает удар. Вдалеке, на дороге, ведущей к их дому, появляются две светящиеся точки. Машина приближается медленно, почти бесшумно. Старенький, но ухоженный Mercedes-Benz W140, тёмно-синий, как ночное море. Джордж рассказывал, что купил его на первые призовые, и Макс подозревает, что вместе с правами предыдущего владельца, выданными аккурат в год рождения самого Джорджа. Нутро, которое выло и царапалось весь вечер, вдруг замирает, прислушивается... и согласно, довольно мурлыкает. А запах — этот удушливый, гнилой смрад тоски — хлынет с него, как волна. Его вытесняет что-то чистое, сладкое, тёплое. Вишня больше не гниёт — она наливается соком, расцветает, заполняя комнату, а вместе с ней и лёгкие Макса, такой живительной и долгожданной сладостью. Он даже не замечает, как на губах сама собой расплывается дурацкая улыбка. Тело, которое минуту назад было ватным и чужим, вдруг будто бы обретает лёгкость. Страх отступает, оставив после себя только предвкушение. Он здесь. Мысль ударяет в голову раньше, чем разум успевает её осознать.  Беги. Беги к нему сейчас же, болван. Из приоткрытых окон салона доносится музыка. Она разлетается по тихой улочке, заставляя, кажется, даже птиц замереть. «I keep lookin' for somethin' I can't get Broken hearts lie all around me And I don't see an easy way to get out of this» Макс не может сдержать улыбки. Идиот. Самый распрекрасный идиот. Мало того, что припёрся посреди ночи, так ещё и устроил тут концерт радио Ретро FM по заявкам для всей, блять, округи.  Эта песня… Месяц назад, когда Расселл впервые остался у Ферстаппена в Монако, они слушали её ночью на балконе. Джордж сказал тогда: «Эта песня про меня до тебя. Я всё искал что-то особенное и никак не мог это найти, пока не нашёл тебя».  Макс тогда закатил глаза и назвал его сентиментальным придурком. А потом сам нашёл этот трек в плейлисте и слушал тайком, когда Джорджа не было рядом. «Всё-таки придурок», — думает Макс, прыгая с подоконника так резко, что чуть не падает. Хватает куртку, накидывает на плечи и пулей вылетает из комнаты. — «Мой придурок». — Макс, тапки! — кричит вслед сестра. Но он уже несётся вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Сердце колотится как бешеное, залоза пульсирует в предвкушении, выкидывая в кровь адреналин. Он чувствует его. Ступеньки кончились. Он слетает по ним, как мальчишка, забыв абсолютно обо всём, даже о том, что наверху отец, который наверняка уже проснулся от этой чёртовой музыки. Ему плевать.  В его груди — атомный взрыв. Он открывает дверь и выбегает по дорожке к калитке, и летний ветер треплет его волосы, и гравий впивается в пятки, напоминая, что он гонщик, а не йог, и надо было слушать сестру. Но каждый камешек сейчас не боль, а часть этого бега — бега навстречу. Августовский воздух ударяет в лицо прохладой, запахом скошенной травы и запахом Джорджа. Запах лаванды, прогретой солнцем на обочине уходящей за горизонт трассы. Когда мчишься по бесконечному серпантину разгорячённого асфальта, ветер свистит в ушах, и вдруг, на мгновение, когда скорость сбрасывается перед крутым поворотом, в открытое окно врывается этот сладкий аромат. Поразительный контраст между бешеной гонкой и этой дремотной негой.  Расселл такой же. В нём живёт страсть к скорости, к борьбе, к победе, но его суть, его нутро, которым он обволакивает Макса, является этим самым прованским полем — местом абсолютного покоя и безопасности посреди любой, даже самой безумной гонки. Джордж стоит, облокотившись на капот. И мир останавливается. Макс видел его сотни раз: на трассах, в паддоках, на скучнейших интервью… Но сейчас он смотрит на него впервые, будто бы раньше никогда и не видел. Он видит растрёпанные ветром каштановые волосы, которые падают на лоб, делая его моложе и уязвимее.  Видит серые глаза цвета грозового неба над Северным морем, цвета старого серебра, цвета того самого предрассветного часа, когда ты понимаешь, что не спал всю ночь, но тебе всё равно хорошо, потому что причина бессонницы — вот она, стоит в двух метрах и улыбается.  Длинные, эталонно кукольные ресницы бросали лёгкую тень на верхнюю часть щёк, делая взгляд ещё более глубоким, почти интимным. Сейчас в глубине этого взгляда загораются искры — то ли смеха, то ли нежности, то ли той самой бесконечной любви, от которой у Макса до сих пор перехватывает дыхание. Джордж улыбается, и в этой улыбке нет ничего от того сдержанного британца, которого привыкли видеть окружающие. Это была улыбка человека, который проехал полстраны, чтобы увидеть другого человека. Который врубил свою любимую песню на полную громкость, потому что знал — этот другой человек поймёт. Макс смотрит на него, не в силах отвести взгляд, и чувствует, как внутри разливается то самое знакомое тепло — смесь гордости, нежности и острого, почти болезненного осознания: этот человек его. Тот самый. Единственный. Истинный. И он вдруг вспоминает, что сам, наверное, выглядит сейчас со стороны нелепо. Босиком, в растянутой футболке, с безумными глазами и волосами, торчащими во все стороны. Что в нём нет ничего от грозного чемпиона, которым так отчаянно хочет гордиться его отец. Но именно таким его, кажется, и любили. Именно такого — настоящего, нелепого, босого — здесь ждали. — Ферстаппен! — кричит Джордж, перекрывая музыку, и голос его срывается от смеха. — Ты чего несёшься как угорелый? Я же сказал, что подожду! — Заткнись, Расселл! — кричит в ответ Макс. Он врезается в британца на полной скорости, как болид в отбойник, только отбойник оказался мягким, тёплым и пах лавандой. Джордж ловит его. Крепко, надёжно, будто всю жизнь только и делал, что ловил падающие звёзды. Руки Макса вцепились в его кожаную куртку мёртвой хваткой — пальцы дрожали, но не отпускали. — Привет, — шепчет Макс ему в плечо, чувствуя, как руки Джорджа обвивают его, прижимают, не давая упасть. Он чувствует, как от куртки пахнет морозом, бергамотом и чем-то ещё — его собственным, диким, счастливым, до умопомрачения родным запахом, который разум отказывался анализировать, но нутро впитывало, как пересохшая земля воду. — Привет, солнце, — шепчет в ответ Джордж, и эти слова, сказанные с британским акцентом, звучат для Макса слаще любой песни из его придурошного плейлиста. «Is there any just cause for feeling like this? On the surface I'm a name on a list I try to be discreet, but then blow it again…» — А я смотрю, ты решил устроить шоу для всего района, — бормочет Макс ему куда-то то ли в плечо, то ли в ключицу, не разжимая объятие. — Соседи теперь точно решат, что у Ферстаппенов свихнулся не только старший, но и младший. — Пусть знают наших. Макс фыркает, пряча улыбку. — Идиот. — Твой идиот. — Спорное утверждение. Я ещё не решил, оставлю ли тебя в этой должности, — игриво парирует он. — Но я рад, что ты приехал. — Я же обещал, — Джордж обнимает его в ответ, чувствуя, как бешено колотится сердце Макса — или это его собственное? — и как холодные босые ступни обжигают его лодыжки. — Ты чего босиком-то, дурень? «Oh I, I just died in your arms tonight It must've been something you said…» На втором этаже ожидаемо действительно загорается свет, но Макс всё равно замирает. Он медленно поднимает голову и смотрит на окно спальни родителей. Йос уже стоит там — руки скрещены на груди, лицо — нечитаемая каменная маска. Он смотрит вниз, на своего сына, который висит на шее какого-то парня, пока вся округа слушает романтические баллады восьмидесятых. В нескольких окнах в округе тоже зажигается свет. Соседи, конечно же, не спят. Кто же уснёт, когда у Ферстаппенов такое представление? — Не смотри на него, — тихо говорит Джордж, мягко разворачивая Макса к себе. — Смотри только на меня. Я объективно красивее.  — Самовлюбленный... — выдыхает Макс, но слушается. В серых глазах Джорджа было спокойствие и уверенность, которые передавались ему, как по проводам. — Он ничего не сделает, — голос Джорджа звучит ласково, но воздух вокруг внезапно меняется. — Всем известно о нашей связи, Макс. Пресса знает. Команды знают. Макс, прижатый к его груди, чувствует, как по коже бегут мурашки. Не просто холод, а сила. Аура Джорджа, которую он обычно так умело скрывает, сейчас выплёскивается наружу, сконцентрировавшись в одном направлении. Терпкий запах лаванды, всегда такой уютный, вдруг стал резким, колючим, предупреждающим, как морозный воздух перед бурей. Он бьёт прямо в окно второго этажа, прямо в грудь Ферстаппену-старшему. — Если он хоть пальцем тебя тронет, — продолжает Джордж, и Макс чувствует, как вибрирует его тело от едва сдерживаемой мощи, — я подам в суд. И выиграю. Я три недели учил юридические термины на голландском. В его голосе прорезается усмешка. Он знает, что юридические тонкости — это только для проформы. Настоящий разговор происходит уже сейчас, на языке, который альфы понимают без слов. На языке силы и территории. Макс нервно хохочет, утыкаясь лбом ему в подбородок. — Ты совсем долбанулся? Нахуя? В окне второго этажа силуэт отца дрогнул. Всего на миг тот отшатывается, но этого достаточно, чтобы Макс понял: его отец, альфа, привыкший подавлять всех вокруг, только что признал в Джордже равного. Нет, сильнейшего. — Чтобы стоять вот так под окнами твоего отца и ничего не бояться, — Джордж заправляет ему за ухо выбившуюся прядь. Его пальцы были прохладными, и это прикосновение отрезвляло и пьянило одновременно. «Он учил голландский, чтобы защищать меня», — проносится в голове Макса. И нутро трепещет от смеси восторга и гордости. «I just died in your arms tonight...» — подпевает магнитола, и Макс чувствует, что это чистая правда. Он умирал в объятиях Джорджа каждую секунду и воскресал снова. — Ты амбассадор старпёрского радио? — усмехается Макс.  — Я амбассадор хорошего вкуса, Ферстаппен. В отличие от некоторых, кто, судя по плейлисту в спотифае, слушает только Майли Сайрус и то, что играет в торговых центрах, — парирует Джордж. — Если честно, то просто эта песня напоминает мне о тебе. Я реально чуть не умер, когда ты вылетел из дома босиком. Думал, разобьешься. — Ой, не начинай. Я же гонщик, я умею падать. — Ты умеешь врезаться в стены, а не падать с крыльца, — Джордж легонько целует его в лоб. Всё правильно. Всё так, как должно быть. Мир вдруг перестаёт быть враждебным местом, где нужно постоянно бороться и доказывать. Он становится просто миром, в котором есть Джордж. А где есть Джордж, там есть дом. Даже если этот дом — старая развалюха на колёсах с музыкой для пенсионеров. — Ну, — Джордж кивает на машину. — Куда поедем, Золушка? Карета подана. Правда, ты пропустил момент превращения тыквы, но, надеюсь, хотя бы туфелька не жмёт? Но судя по тому, что ты вообще босиком, с туфельками у нас напряг. — Ну ты и юморист, — Макс улыбается, чувствуя, как губы растягиваются сами собой. — Куда угодно. Главное, подальше отсюда. «Подальше от стен, которые меня душили, от правил, которые меня ломали, от человека, который так и не научился любить иначе, чем через кулаки и рекорды». Макс смотрит на Джорджа — на этого ужасного романтика, который любит ретро-песни, на альфу, которого отец считает слабым, но который готов судиться с самим Йосом Ферстаппеном ради него. На того, из-за кого имя на залозе перестало быть проклятием, а стало обещанием. — Я, кстати, люблю тебя, — выпаливает Макс и, только сказав это, понимает, что это правда. Вот блять. Джордж замирает и глупо хлопает своими кукольными ресницами. А потом он улыбается так, что у Макса действительно подкашиваются колени. Эта улыбка как рассвет после самой долгой ночи, как финишный флаг после бесконечной гонки, как обещание, что всё будет хорошо. — Повтори, — выдыхает Джордж. Голос у него какой-то странновато-хриплый, будто он тоже забыл, как дышать. — Ни за что, — ляпает он первое, что приходит в голову. — Я передумал. Иди нахер. Брови Джорджа ползут вверх. — Макс... — Серьёзно, забудь. Это я так, к красному словцу, чтобы разбавить тишину и ты не чувствовал себя неловко. Всякое бывает. Джордж смотрит на него с таким выражением, будто перед ним стоит не его истинный, а какой-то экзотический зверёк, который только что станцевал джигу, а теперь делает вид, что ничего не было. — Макс, ты только что сказал, что любишь меня. — Я сказал «кстати, люблю тебя». Это другое. — Чем это другое? — Ну... это как... как если бы я сказал «кстати, у тебя ресницы длинные». Это же не значит, что я готов из-за этих ресниц всю жизнь слушать твой дурацкий плейлист. Джордж опять глупо моргает, а потом улыбается ещё шире. — То есть ты не готов слушать мой плейлист? — Я не это сказал! — То есть ты готов? — Я сказал, что люблю тебя, а не что готов на самопожертвование! — отчаивается он, а потом добавляет: — Ладно, я повторю, но только если поставишь потом нормальную музыку в машине. — Торгуешься? Серьёзно? Ты торгуешься за признание в любви? — А ты думал, это будет легко? — игриво огрызается Макс. — За меня ещё никто не боролся!  Истинный усмехается.  — Не-а, не думал. Но весь плейлист уже сформирован и утвержден лично мной заранее. Впереди нас ждёт увлекательная подборка из «Another day in Paradise», «Cherry cherry lady» и, для особо сложных участков дороги, «Careless Whisper». На всю ночь хватит. — «Careless Whisper»? — Макс закатывает глаза. — Ты в своем репертуаре, Расселл. Саксофон и сопли. — Тебе же нравится, — говорит Расселл, а про себя думает, что Ферстаппен сейчас выпендривается, чисто чтобы его побесить. Какой же он… — Терплю, — парень снова утыкается ему в плечо, но Джордж чувствует, как тот улыбается. И сам улыбается, как придурок. Джордж хохочет, подхватывает Макса на руки и тащит к машине. Тот брыкается, но чисто для вида. На самом деле ему хочется раствориться в этом моменте навсегда. — Отпусти, ненормальный, соседи ж смотрят! — Пускай смотрят и завидуют! У них такого счастья нет! На крыльцо выбегает Виктория с кроссовками в руках. — Макс, обувь, балбес! — Не надо! — кричит он в ответ, уже сидя на пассажирском сиденье, которое Джордж предусмотрительно открыл. — Прощай, Вики! Скажи папе, что я в заложниках! — Ты ещё вернёшься! — Посмотрим! Джордж захлопывает дверцу с его стороны, оббегает машину и плюхается за руль. Заводит мотор. Старенький «Мерс» оживает, довольно урча, музыка играет громче. Тяжёлый автомобиль плавно трогается с места, унося их в ночь. Макс смотрит по зеркалам на окно второго этажа — Йос всё ещё там. Он видит, как отец сжимает кулаки, как играют желваки на скулах, как он буквально кипит от злости, пожирая его взглядом. Но ничего не делает. Потому что не может. Потому что теперь сын не один, и с ним стоит не просто какой-то парень, а его истинный альфа. — Поехали, — тихо говорит Макс, отворачиваясь. — Поехали, — соглашается Джордж и жмёт на газ. Машина несётся по пустой ночной дороге, разрезая темноту фарами, словно корабль морские волны. Огни Маасейки постепенно таяли в зеркалах, превращаясь в далёкие звёзды. Из динамиков полилась новая песня. Что-то пронзительное, с синтезатором. «I'm not in love, so don't forget it. It's just a silly phase I'm going through…» — О, а это что за допотопный экземпляр? 10сс? — Макс прислушался. — Ещё динозавры, видя это в подборке, говорили: «Ма, я не хочу слушать это старьё!». Ты бы ещё Scorpions поставил, ну чтобы для полного счастья. — Не поверишь, — Джордж невозмутимо кивает. — Дальше по списку. — Боже, за что мне это!? — Макс закрыл лицо руками. — Я сбегаю из дома тирана, чтобы попасть в машину к тирану с музыкальным вкусом моего дедушки. Мне реально везёт на мужчин. — Твой дедушка, между прочим, был бы польщён сравнением, — парирует Джордж. Он смотрит на Макса и внезапно ловит взгляд на его босых ногах. — Замерз? — Не-а. — Врёшь. — Ладно, ну немножко. — В бардачке плед. И там же термос с какао и шоколадками, кажется. Макс послушно открывает бардачок. Внутри — идеальный порядок, который бывает только у людей, которые очень любят свои вещи. Инструкция на немецком (Джордж её явно никогда не открывал), стопка бумажных карт Нидерландов (кто вообще этим пользуется в 2017-м?) и несколько CD-дисков в пластиковых коробках — все подписаны аккуратным почерком: «Road trip 1», «Road trip 2», «For Max». Помимо прочего, там действительно лежит мягкий клетчатый плед, целая горка шоколадок — «Милка», «Тоблерон» и горячий термос. Среди этого барахла он внезапно находит какую-то древнюю фотографию, с тех самых картинговых времён, на которой они оба счастливые стоят на подиуме. — Стоп, ты возишь мою фотографию в бардачке…? — Я вожу твою фотографию в навигаторе, на телефоне и в бардачке, — спокойно отвечает Джордж, не отрывая взгляд от дороги. — И ещё одну в бумажнике. На всякий случай. Макс молча смотрит на него секунд пять. — Расселл, у тебя там случайно нет алтаря в багажнике? Алисия Сильверстоун референс — свечки, мои локоны, всё такое? Джордж поджимает губы, изо всех сил стараясь не рассмеяться. — Я подумал, что алтарь это уже как-то перебор. Решил ограничиться бардачком. — Просто прелесть. А фотка в навигаторе — это чтобы я был твоим вечным голосом? "Через двести метров поверни налево и, пожалуйста, не забудь, что я тебя люблю"? — Неплохая идея, кстати. Закажу себе отдельный голосовой пакет. — Только попробуй, — Макс шутливо грозит ему пальцем. — Я тебе такой маршрут проложу, что ты до утра будешь по кольцевой кататься. Он смотрит на него — на этого невозможного, сентиментального, до ужаса романтичного британца с его старым «Мерсом», горячим какао и печатными фотографиями. И чувствует, как внутри разливается тепло. Не то, о котором говорит природа, а то, о котором поют в его дебильных песнях. Макс переворачивает фотографию и внезапно залипает. Аккуратным, почти каллиграфическим почерком на обороте значилось: «Долг: салфетка 1 шт, пластырь 1 шт, антисептик 2 мл». — Ахаха, а это чё? — он поворачивает фотографию к Джорджу, хотя тот за рулем и наверняка и так знает, что там. — Написано же, долг. Долг, блять. Хрен сколько лет хранить бумажку с трёмя пунктами. Ну точно псих. Хотя... если подумать, он же саму фотку столько лет хранил. И его столько же ждал. Может, Макс вообще встречается с самым терпеливым человеком на планете? Или с самым долбанутым? Пока неясно. — Ты серьёзно хранишь это с две тысячи... какого вообще года эта фотка? — Две тысячи тринадцатого, — невозмутимо отвечает Джордж. — Июнь. — Придурошный, — шепчет он, но в этом слове нет ни капли злости. Ну реально, а как его ещё обозвать? Хранит тут его распечатанную фотку, как будто они в бульварном романе, инвентаризационную опись с доисторических времён... Он всё ещё смотрит на фотографию, когда в голову приходит следующая мысль: — А ты вообще хоть осознаешь, что сейчас сделал? Ты приехал к дому моего отца, посреди ночи, включил свой Пенсионный фонд FM на всю, обжимался со мной под окнами, а потом ещё и сверкнул на него своими демоническими глазищами. Ты хоть представляешь, что он теперь про тебя думает? Джордж задумывается. Прямо как будто реально пытается представить.  — Что у его сына офигенный парень с отличным музыкальным вкусом? Макс смеётся в голос. — Ты идиот! Максимум, что он думает, так это что ты полоумный романтик, который спиздил его сына из-под носа. И судя по этой фотке, готовил это преступление четыре года. — Четыре года и два месяца, — поправляет Джордж. — Ну в целом так и есть. Только я бы заменил «полоумный» на «целеустремлённый». Звучит лучше для прессы. — Для какой, блять, прессы? — Ну, мало ли. Вдруг завтра все газеты выйдут с заголовком: «Похитили Макса Ферстаппена. Полиция просит откликнуться свидетелей». — И что ты им скажешь, когда тебя повяжут? — Что похищение было обоюдным и добровольным. И что заложник счастлив и ест шоколад. Макс улыбается в темноту. — А ты забавный похититель. — Спасибо, стараюсь. А теперь укройся пледом и выпей какао, а то у тебя губы синие. Ферстаппен фыркает, но просьбу выполняет. Джордж ведёт машину сосредоточенно, чуть нахмурившись, иногда постукивая пальцами по рулю в такт музыке. Свет от приборной панели мягко подсвечивает его лицо снизу. Взгляд Макса скользит по его профилю. По прямой линии носа, по изгибу губ, по линии подбородка, по широким плечам, расслабленным сейчас, но хранящим память о той внутренней силе, которую истинный так тщательно прятал. Тонкая полоска вечернего золота скользит по его шее, выхватив из тени кадык, который едва заметно дёргается, когда Джордж сглатывает. Макс завороженно следит за этим движением, чувствуя, как его собственная кожа покрывается мурашками. Там, под пластырем, было его имя. Напоминание о том, что этот невероятный, ужасно красивый, его человек — не мираж. И Макса накрывает. Раньше он думал, что счастье — это победа, шампанское в глаза и рёв толпы. Это когда твой инженер хлопает по спине и орёт: «Мы сделали это!», когда отец, хоть краем глаза, но смотрит на тебя с одобрением, и ты чувствуешь, что сегодня ты, блять, достаточно хорош. А счастье — это, оказывается, так просто.  Это когда твоя гонка состоит только из двух кругов, и ты не ненавидишь их. Потому что на первом ты просто ждёшь встречи, предвкушая её, а на втором смакуешь каждое мгновение, зная, что за машиной безопасности теперь ехать не так уж и скучно, ведь за ней будет ждать он. Это когда ты босиком, потому что забыл обуться, ведь хотел быстрее увидеть его. И он не называет тебя за это безответственным придурком, а просто протягивает плед и свой набор скаута. Это когда твоя босая пятка касается его тёплого бедра, и он не отдёргивает ногу, как от прокажённого, а только крепче сжимает твою ладонь, словно говоря: «я здесь, я никуда не денусь, ты в безопасности». Господи, «безопасность». Какое дурацкое, не гоночное слово. Слово для слабаков и тех, кто боится жить. Отец вбивал ему в голову: «Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть? Сильным всегда, везде, любой ценой. Расслабишься — проиграешь». Эти правила въелись под кожу, стали второй натурой. Он был сильным, когда в четырнадцать получил сотрясение и продолжил гонку. Он был сильным, когда отец орал на него после каждого проигрыша, разбирая ошибки до хрипоты. Он был сильным, когда впервые понял, что он омега и что для отца это — приговор, слабость, которую нужно искоренить. «Ты должен быть сильнее своей природы», — говорил Йос. И Макс старался. Так старался, что почти забыл, каково это — просто быть. Не «сильным Ферстаппеном», а просто Максом. Он смотрит на бегущую за окном трассу, на огни маленьких городков, названия которых он никогда не запомнит, и чувствует, как напряжение, въевшееся в позвоночник за последние годы, наконец-то начинает отпускать. Позвонок за позвонком, мышца за мышцей. «I'm not in love, so don’t forget it It's just a silly phase I'm going through…» Глупая фаза, да? Вся его жизнь до Джорджа была одной большой глупой фазой отрицания себя. — Это даже хуже, чем я думал, — вздыхает Макс, зарываясь носом в плед. — Мы реально будем слушать это всю дорогу? — Да, — Джордж сжимает его ладонь. — У нас впереди как минимум пару часов, так что привыкай. И подпевай. — Я не буду подпевать 10сс! — Будешь-будешь, я в тебя верю. Макс закатывает глаза, но в темноте салона, под убаюкивающий ритм и тепло любимых рук, он ловит себя на том, что действительно напевает. Тихо, почти беззвучно, но напевает. Впервые в жизни он чей-то, и это чувство наполняет его до краёв, вытесняя всю горечь прошлого. Нутро довольно мурлычет, затихая. Наконец-то оно там, где и должно быть — рядом со своим альфой. И пусть в гонке он ненавидит ждать — этого человека он готов ждать сколько угодно.  Он вдруг понимает, что это и есть то самое чувство, о котором пишут в глупых романах и поют в старпёрских песнях — когда ты не знаешь, что будет завтра, но тебе всё равно не страшно. Потому что завтра будет с ним.  А значит, всё будет хорошо.