Пять минут форы

      Утро в гараже «Wolf's Motors» пахло кофе, машинным маслом и Шэнноном.       Последний запах был самым въедливым. Старый хрыч мылся раз в неделю, по воскресеньям, независимо от того, была ли в этом необходимость. Остальные шесть дней он благоухал смесью пота, табака и той особой вонючей смазки, которую использовал для старых двигателей и, кажется, для собственных суставов.       — Малфой! — заорал он из смотровой ямы, даже не выглядывая. — Кофе неси, чтоб тебя!       Драко, который только что вошёл и даже не успел снять куртку, замер.       — Сам налей.       — Я в яме!       — И что?       — А то, что я здесь движок разбираю, а ты там стоишь как член на параде! Неси, кому сказал!       Драко выдохнул. Снял куртку, повесил на гвоздь, который торчал из стены ещё с тех пор, как здесь держали лошадей. Налил кофе из засаленной турки, обернулся в сторону ямы.       — Сахар?       — Два куска.       — Сдохнешь от диабета.       — Зато счастливым, — Шэннон высунулся из ямы, принял кружку, хлебнул и довольно зажмурился. Лицо у него было перемазано маслом, в бороде застряла стружка. — Так и не расскажешь чё вчера делал?       — Работал.       — Опять возил кого-то?       — Тебе какое дело?       — Мне никакого, — Шэннон ухнул обратно в яму. — Просто если тебя грохнут, я останусь без рабочей силы. Так что будь добр, не умирай до выходных. С запчастями пока глухо. Значит, в субботу будем «Ягуар» доделывать.       Драко усмехнулся. Сел на старый стул, который помнил ещё королеву Викторию, закинул ноги на бочку с маслом. Достал сигарету, прикурил.       В гараже было хорошо. Здесь не пахло магией, не пахло прошлым. Только бензин, резина и мат старого хрыча.       За окном моросил лондонский дождь. Небо было серым, как простыня в дешёвом мотеле. Драко курил и смотрел, как капли стекают по стеклу.       — О чём думаешь? — спросил Шэннон из ямы.       — Ни о чём.       — Врёшь.       — Не твоё дело.       — Ладно, — Шэннон засопел, загремел инструментом. — Только ты это... Если баба, то скажи. Я в бабах понимаю.       — Ты сорок лет один живёшь.       — И что? Это не значит, что я не понимаю. Я понимаю, что они — зло. Но без них никак.       Драко не ответил.       Он думал о ней. О том, как она стояла вчера у подъезда, провожая Молли. О том, как улыбалась, но глаза были грустные. О том, как свет горел в спальне.       — Твою мать, — сказал Драко вслух.       — Что? — крикнул Шэннон.       — Ничего. Иди в жопу.       — Сам иди. И двигатель тащи.

***

      К обеду подтянулся Блейз.       Он вплыл в гараж, как павлин — белый костюм, начищенные туфли, улыбка на пол-лица. В руках — пакет с едой из какого-то дорогого ресторана, где порция стоит как неделя жизни нормального человека.       — О, мои любимые бомжи! — провозгласил он, оглядывая гараж. — Чем занимаетесь?       — Движок меняем, — буркнул Шэннон, не вылезая из ямы. — А ты чего припёрся?       — Соскучился. И принёс вам пожрать, потому что вы оба скоро сдохнете от недоедания и грязи.       Блейз поставил пакет на единственный чистый участок верстака, вытащил контейнеры. Запахло нормальной едой — мясом, соусом, свежим хлебом.       Драко даже не пошевелился.       — Малфой, жрать иди, — сказал Блейз. — Я специально брал двойную порцию, потому что знаю, что ты весишь как скелет в шкафу.       — Сам жри.       — Я и буду. С тобой. Чтобы ты не умер от голода раньше, чем отдашь мне долг.       — Какой долг?       — Моральный. Я тебя вчера не убил, когда ты слинял с гонок. Это стоит как минимум обеда.       Драко всё-таки поднялся. Подошёл к верстаку, взял контейнер. Мясо и правда было хорошим. Он жевал, глядя в окно, пока Блейз разливал по пластиковым стаканчикам виски из плоской фляги.       — Откуда у тебя виски в час дня? — спросил Драко.       — А что, есть разница? — Блейз подмигнул. — Солнце уже где-то зашло. В Австралии. Так что можно.       Шэннон вылез из ямы, принял стаканчик, опрокинул одним махом.       — Хорошее пойло, — одобрил он. — Адвокатское?       — Лучшее, — Блейз довольно откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул. — Ну, рассказывайте, как жизнь. Кого чинили, кого хоронили?       — Как обычно. А ты сам? — ответил Драко вопросом на вопрос. — Как твоя жизнь?       — Скучно, — Блейз вздохнул. — Клиенты — идиоты. Женщины — ещё большие идиотки. Деньги есть, а тратить некуда. Вчера купил часы за десять штук, посмотрел на них и понял, что они мне нахуй не нужны.       — Продай.       — Кому? У всех моих знакомых такие же. Или лучше.       Драко усмехнулся.       — Бедный богатый мальчик.       — Ага, — Блейз поднял стаканчик. — За это и пьём.       Они выпили. Шэннон вернулся в яму, ругаясь на то, что молодёжь совсем работать не умеет. Блейз курил, стряхивая пепел прямо на пол, и рассказывал последние сплетни.       — Пэнси, кстати, опять бухает. Вчера звонила мне в три ночи, рыдала, что жизнь говно и мужики козлы. Я сказал: «Пэнси, это не новости, это диагноз». Она послала меня.       — Классика.       — Ага. Потом она звонила Дафне. Та её послала культурно, но тоже бухать вместе не согласилась. В итоге Пэнси поехала к Нотту.       Драко поднял бровь.       — К Тео? Зачем?       — А кто ж её знает. Может, трахаться, может — плакаться. У них там вечно какая-то херня.       — Тео не трахается.       — Ну, значит, плакалась.       Драко задумался. Теодор Нотт был отдельной историей. После войны он полностью сломался — не совсем так, как Драко, не только внешне, но внутри. Ушёл в себя, перестал появляться на людях, жил в какой-то квартире в центре и, по слухам, глушил всё, что горит и мешается.       — Вы давно разговаривали? Как он вообще? — спросил Драко.       — А хрен его знает, — Блейз пожал плечами. — Я к нему не лезу. Он если хочет — сам появляется. Чёрт из табакерки.       — Все чаще — не хочет.       — Не знаю. Наверное, нет.       Они замолчали. Дождь за окном усилился, барабанил по крыше гаража. Шэннон в яме напевал какую-то старую песню про ковбоев и потерянную любовь.       — Слушай, — вдруг сказал Блейз, понизив голос. — А ты с матерью так и не общаешься?       Драко напрягся.       — Не твоё дело.       — Моё. Я деньги ей передаю. И вижу, как она на меня смотрит — будто ждет, что я могу рассказать ей что-то про тебя, но не говорю.       — И что?       — И ничего. Просто... Она старая, Малфой. И одна. А ты тут сидишь, гайки крутишь и строишь из себя несчастного.       — Заткнись, Блейз.       — Не заткнусь. — Блейз повернулся к нему, сбросил дурацкий тон. — Ты думаешь, ты один такой? У нас всех какое-то говно в жизни. Все что-то потеряли. Но твоя мать жива. И она тебя любит. Это больше, чем у многих.       Драко сжал челюсть.       — Я посылаю ей деньги.       — Деньги — это не ты.       — А я — не подарок.       Блейз смотрел на него долго. Потом вздохнул, отвёл взгляд.       — Ладно. Твоя жизнь, твои тараканы. Но если она умрёт, а ты так и не позвонишь — ты себе этого не простишь.       Драко промолчал.       Он знал, что Блейз прав. Но сделать ничего не мог.

***

      Ближе к вечеру, когда Шэннон уснул в подсобке, а Блейз уехал по делам, в гараже неожиданно появился Тео. Точно, черт из темной ночной табакерки.       Драко даже не услышал, как он вошёл. Просто поднял голову от двигателя, над которым колдовал, и увидел его — стоял в дверях, мокрый от дождя, с бутылкой в руке.       — Нотт, — сказал Драко.       — Малфой, — ответил Тео.       Он был худым. Слишком худым. Под глазами — синева, на щеках — небритость недельной давности. Одет в чёрное пальто, которое явно видело лучшие времена. Взгляд — пустой и одновременно слишком внимательный. Драко даже не стал спрашивать, как Теодор его нашёл — он давно привык к сверхъестественной интуиции бывших товарищей. Или их умению листать справочники «Жёлтые страницы».       — Заходи, — Драко кивнул на стул. — Чего стоишь?       Тео вошёл. Сел. Поставил бутылку на верстак — виски, дешёвый, из супермаркета.       — Будешь? — спросил он и кивнул на бутылку. Голос был хриплый, будто он неделю не разговаривал.       — Буду, — сказал Драко.       Они пили молча. Тео не спрашивал, как дела. Драко не предлагал рассказать. В этом был какой-то свой ритм — старый, знакомый, ещё со школы.       — Пэнси вчера приходила, — сказал наконец Тео.       — Слышал.       — Орала. Плакала. Пыталась соблазнить.       — И?       — И ничего. Я не в той форме для соблазнения.       Драко усмехнулся.       — Ты давно не в форме. Если вообще был когда-нибудь.       — Ага, — Тео кивнул. — Хотя, отнюдь. Я в форме, — он покрутил бутылкой, — вот этой.       Они выпили ещё.       — Ты чего пришёл? — спросил Драко. Наверное, это было резко, но Драко было все равно.       Тео пожал плечами.       — Я тут думал.       — О чём?       — О жизни. О смерти. О том, зачем мы все это делаем.       — Философ, блядь.       — Ага, — Тео улыбнулся — криво, одними уголками губ. — Таблетки хорошие. Прописали. Говорят, от депрессии. А мне кажется, от работы мозга.       — Какие таблетки?       — Разные. Цветные. Утром белые, вечером синие. Если смешать — зелёные сны.       Драко посмотрел на него. Тео был серьёзен. Абсолютно.       — Так ты лечишься?       — Я пытаюсь, — Тео отхлебнул прямо из горла. — Только непонятно, от чего. От того, что отец был мразью? От того, что я видел, как он людей пытал... Или как я сам... Ну, ты знаешь. Или просто от того, что жить вообще не хочется, а подыхать страшно.       — И как успехи?       — Хреново. Вчера смотрел в окно два часа. Думал, прыгнуть или нет. Потом понял, что третий этаж — не смертельно. Только ноги сломаю. А кто мне безногому виски подаст? И больно будет.       Драко молчал.       — Ты знаешь, — продолжал Тео, глядя в одну точку, — я иногда думаю, что мы все зря выжили. Ну правда. Поттер должен был нас убить. Или мы его. А вместо этого — вот. Сидим, пьём говно, разговариваем о таблетках.       — Ты бы хотел умереть?       — Не знаю. — Тео посмотрел на него. — А ты?       Драко отвёл взгляд.       — Тоже не знаю.       — Врёшь. Всё ты знаешь. Просто не хочешь говорить.       — Не хочу.       — Ну и ладно.       Они допили бутылку. Тео поднялся, пошатнулся, опёрся о верстак.       — Пойду я.       — Куда?       — Домой. Или не домой. Куда-нибудь.       — Дойдёшь сам?       — Дойду. Я всегда дохожу. В этом и проблема.       Он ушёл так же тихо, как появился. Только дверь скрипнула.       Драко остался один. Смотрел на пустую бутылку, на разводы от дождя на стекле, на свои руки в масле.       — Сука, — сказал он тихо.

***

      В гараже он проторчал до полуночи. Поковырял мотор «Ягуара», убрал инструменты, вымыл руки — оттирал масло щёткой, пока кожа не покраснела. Шэннон храпел в подсобке.       Уходить не хотелось.       Драко знал, что увидит, когда выйдет. Окно на третьем этаже. Свет. Или темноту. И будет смотреть, как идиот, и думать о том, о чём нельзя.       Он всё-таки вышел.       Дождь кончился. Воздух был влажный, тяжёлый, пахло мокрым асфальтом и почему-то жасмином — откуда здесь жасмин, хрен его знает.       Драко остановился у машины. Закурил.       Посмотрел наверх.       Окно горело.       Но не спальня — гостиная. И шторы были отдёрнуты полностью. Он видел её — сидела на диване, читала. Рядом, на подушках, возилась Роуз — рисовала что-то, наверное, цветными карандашами.       Обычный вечер. Мать и дочь. Тихо, мирно, тепло.       Драко долго смотрел на них.       Роуз вдруг вскочила, подбежала к окну, прижалась носом к стеклу. Что-то крикнула матери. Гермиона подняла голову, улыбнулась, помахала рукой.       Роуз взмахнула маленькой ручкой в ответ, будто приветствуя кого-то в темноте и засмеялась.       Драко невольно улыбнулся. Потом спохватился, стёр улыбку, затянулся сигаретой.       Роуз что-то показывала на улице. Тыкала пальцем в темноту. Гермиона встала, подошла к окну, вгляделась.       Драко вжался в тень.       Но она смотрела не на него. Она смотрела куда-то в сторону, на деревья, на фонари.       Потом задернула штору.       Свет погас.       Драко выдохнул.       Стоял ещё долго, докуривая. Смотрел на тёмное окно и думал о том, что Тео, наверное, прав. Мы все зря выжили.       Но когда он поднимался к себе, на лестнице вдруг вспомнил, как Роуз махала кому-то в окне. И как улыбалась.       И почему-то на душе стало чуть легче.       — Идиот, — сказал Драко сам себе, закрывая дверь.       Но это прозвучало почти ласково.