Всё телесное божественно естественно

                    Вода в купальне невесомая, словно бархатное покрывало, окатывала тело слабыми, горячими языками. Пар призрачными вуалями лениво поднимался к высокому потолку, но не доходил до него, растворялся в потоках сквозняка из распахнутых окон. Вокруг потрескивали масляные факелы, а за стенами, тихо перебирая ветками по стене, шуршали кипарисы.       Пахло теплым, влажным вечером, травами, которые раскрыли свои запахи во тьме. Стояла та особенная прохлада, свежесть синего сумрака – она бывает там, где весь мир решил уснуть, поставив на паузу людскую суету и дневную какофонию, успокоив все живущее в новорожденном мире. Только сверчки и цикады своим пением напоминали о том, что мир всё ещё живой.       Фаенон сидел в воде по пояс погруженный в ласковую, теплую гладь, накрывшись пернатым «коконом» от остатков света, погрузившись в тишину этого маленького, интимного мирка. Глаза странно кошачьи, с крестиками зрачков – признак нечеловеческой природы, были устремлены куда-то в пляшущие блики, куда-то глубже, в пустоту.       Белое пятно в черном полотне неба за окном – луна, яркая жемчужина или же мертвое лико неизвестного божества, разбегалась дорожкой ряби по воде у груди мужчины, отдавалась осколками легкой дрожи по телу.       Но дрожал он не от холода.       Келус видел это. Видел, как тихо напряжены широкие плечи, как не расслабляются пучки мышц под кожей, как побелели костяшки пальцев, сжимающие край белого камня купальни, как упрямо сжаты губы в тонкую полоску.       Фаенон – ныне бог, Держащий мир титан и просто создание способное расколоть это место одним движением пальца – сидел здесь, в теплой воде, и боялся...?       Нет, страх давно стал обычным словом, названием эмоции, и давно был лишь щекоткой на подкорке мозга при опасных ситуациях для близких людей, не более. Божество, опора мира, он не может бояться.       Но, может, кое-что похуже. Он может отвергать самое естественное – себя.       Может отрицать собственную плоть созданную из Порочного, суть, свою природу, что стала новым, выставленным фактом, обязательством без права на отказ. — Подойди ко мне, — тихо позвал Безымянный.       Келус спустился на первые ступени купальни, сбросив легкие банные одежды, совершенно спокойный в своей наготе. Теплый свет факелов стекал по плечам, высвечивал ключицы, играл тенями-узорами на рёбрах. Он не звал, не требовал – просто протянул руку ладонью вверх, приглашая. — Я... не могу, — Фаенон дернул головой, отворачиваясь. — Почему? — — Не хочу. Потому что ты смотришь на меня. И увидишь... это, —       Келус не стал спорить. Он просто вошел в воду без всплеска и спешки, растворяясь в теплых потоках. Подошёл к Фаенону – не подкрадываясь со спины, а открыто, спереди. Остановился в шаге от него, достаточно близко, чтобы чувствовать щекочущие, втыкающиеся в тело перышки больших "опахал" мужчины, жар чужого тела сквозь пар. Достаточно далеко, чтобы не спугнуть, дать время привыкнуть к своему присутствию.. В свете факелов вода переливалась янтарем, скрывая и обнажая одновременно. — А я хочу увидеть тебя, — мягко сказал он. — Не «это», а тебя, — сделал последний шаг, сокращая расстояние до нуля, без спроса проникая в "домик", пространство между крыльми, и кладя ладони на предплечья.       Фаенон вздрогнул, позвоночник будто прошибло электрическим импульсом. Мышцы под пальцами Келуса налились легким напряжением в ожидании неизвестного.       Безымянный медленно, с бесконечной осторожностью, начал гладить, мять их, до плеч, потом ниже, к локтям, большими пальцами разминая напряжение, которое, казалось, было там долгое время. — Выдохни, — мягкий мазок губами по плечу, едва ощутимо прихватывая кожу – мелкая искра озорства и дурашливый тон голоса, чтобы разрядить обстановку.       Фаенон выдохнул. Рвано, хрипло. — Ладно... —       Руки парня медленно заскользили ниже, аккуратно очерчивая грудь, поглаживая каждый выступ рёбер, каждую впадинку, заходя за спину и возвращаясь обратно. Кожа под пальцами была шероховатой – как полотно крепкого шёлка. Он задерживался там, где зажившие глубокие раны образовали грубые, блестящие рубцы, там, где ожоги нарисовали перламутровые пятна. Первопроходец не обходил их, не делал вид, что их нет. Наоборот, он возвращался к ним, снова и снова, водил подушечками по бугоркам и гладкостям, будто вслепую рассматривал тело. — Чувствуешь? — спросил он тихо. — Это здесь, под лопаткой. Глубокий такой... — — Копье от Никадора. Оно прошло насквозь… — выдохнул златокровый сквозь зубы после долгого молчания. — И ты выжил, — — И убил того, кто его метнул... —       Келус наклонился и прижался губами к этому шраму на долгие минуты, смакуя, будто пробуя на вкус саму историю жестоких сражений. — Это твоя победа. Твоя ярость, которая не дала тебе умереть, — он целовал дальше, шепча меж поцелуями в кожу. — А это, на пояснице... Жуть какое большое, будто солнцем опалило… — — Отчасти так и есть... Циркадное Око в каждом цикле жгло это место... — — И ты сохранил это? На память? — вновь ласковый поцелуй. — Я не мог не сохранить. Я должен помнить тех, кого убивал из раза в раз, — — Значит... Это шрам твоей жертвенности, — и очертил кончиком языка край искаженного узора, вызывая крупную дрожь в чужом теле.       Каослана зажмурился, глаза чуть защипало. Это было неправильно, слышать такое. Видеть такое отношение. Его тело было кровавым оружием смерти, скованным из циклов, летописью о причинении боли по своей воле, а Келус... Он говорил о нём так, будто этот сосуд, и сознание сидящее в нем – величайшее чудо, драгоценнейшее творение.       Когда губы Келуса коснулись края особо глубокой трещины на левом боку, там, где кожа отливала блеском звездных скоплений, Фаенон не выдержал: — Прекрати. Это уродливо. Это... напоминает мне, скольких я убил. Сколько мерзости во мне... — — А мне это напоминает о том, сколько раз ты мог сдаться, но не сдался. — Келус поднял голову, заглядывая в глаза, мокрые, затравленные горечью воспоминаний. — Ты Эманатор. С кровью Хаоса и предназначением уничтожать жизнь, но ты сохранял ее, оберегал, и твое тело – это полигон сражений за нее. Подтверждение твоей стойкости. Ты считаешь, что тот, кто прожил миллионы жизней, выстоял с почти умершим рассудком под веянием Черного Течения, должен быть невинно чистым и гладким, как ребенок? Что величие и сила не оставляют следов? — глаза в глаза, сплетаясь душами, создавая неразрывный контакт. — Пташка, — поддразнивающий тихий тон голоса ничуть не злил, не сеял раздражение где-то внутри, наоборот, медленно распутывал терновый венок самобичивания на голове. — Ты бы лучше в своих крыльях запутался, чем в этих мыслях, — рука Первопроходца легла приятной тяжестью на светлую макушку, вороша пряди, словно говоря: «отпусти, не тревожься».       А как отпустить? Разве можно отпустить свое искаженное существо. Такое неправильное. Такое непривычное.       Когда вместо плоти, мышц, мягкой кожи, усеянной веснушками в некоторых местах – тело стало каменной, потрескавшейся и обугленной статуей. Но это принять можно, золотистые рубцы не текут ручьями по телу, не свербят больше жгучим золотом. Они просто есть, как почти незаметные шрамы после битв, как родимые пятна на теле.       Не получается принять иное – изменившуюся суть тела, то, с чего начинается формироваться организм еще в утробе матери.       Свое начало.       Раньше оно было привычное, мужское, чуть угловатое в выступающих мускулах и рельефе пресса, чуть неряшливое в своей природной неловкости и неприступное в своем строении.       А сейчас оно... Иное. Оно смягчило углы, придало мягкость изгибам груди, талии и бедер. И самое главное, посеяло внутри неправильное.       Неправильное во всех смыслах – иное и почти чужеродное. Ни единого привычного не осталось.       Да, тело так же было прекрасным напарником, смертоносным оружием в одиночном бою. Но сейчас, когда все вернулось на круги своя, оно виделось слишком неправильным...        — Ну же, Фаэ, посмотри на меня, — ладони мягко накрыли светлые, будто покрытые известковой пылью щёки – чудилось, что её можно сдуть одним неверным движением, но оказалось наоборот: античная белизна – теперь новая кожа.       Аккуратно, едва коснулся губ Каосланы, дабы тот отпустил все хотя бы сейчас.       Прикрытые янтарь-глаза встретились с звездными желтыми, долго, секунда за секундой осознавая контакт, раскрываясь шире, оглядывая уже все лицо Первопроходца. — Во-от, так-то лучше, — заметив, что все внимание мужчины теперь на нем, Келус чуть подался вперед.       Фаенон слегка дернулся, ресницы дрогнули в немом вопросе – длинные, светлые, как прозрачные на фоне белесой кожи. Келус смотрел на него слегка с жадность, абсолютно не похотливо – так, как рассматривают искусную статую, внимая каждому изгибу, трещинке, неровности, считывая ее историю по мелким деталям, или же как на неограненную драгоценность, гадая в уме, какую красоту может явить этот самородок. — Знаешь, — задумчиво протянул он, проводя пальцем по скуле Фаенона, очерчивая линию челюсти и заходя на подбородок. — Эти шрамы, сколы... Они похожи на жилы самоцветов в скале, так чудно мерцают на свету... Если приглядеться, в тебе даже искры есть. Вот тут... — от скулы медленно провел к ключице. — На шее и щеке, и тут, у виска. Будто звездную пыль замешали в твою плоть. — и подался лицом чуть ближе, чтобы вдохнуть аромат чужого тела. — Я не... — Фаенон запнулся. — Перестань. Я сейчас вообще не пойми кто и что. Во мне кровь Разрушения, но я остаюсь Держащим мир. Весь каменный, потрескавшийся, а эта коррозия... Ты видишь эти пятна, сколы? Дрянь. Будто сыплюсь песком. Я разваливаюсь, Келус... — под конец голос сошел почти к шепоту. — Не разваливаешься, — спокойно ответил тот. — Ты просто стал чутка другим, — парень обвил талию титана и мягко притянул к себе. — И я очень хочу узнать тебя такого, —       Он окинул взглядом всего Каослану. Тот сидя по пояс в воде, сомкнул ноги, прикрыл одной рукой низ живота, другой – грудную клетку, там, где проходил особенно глубокий скол. Это было инстинктивно, он даже не осознавал этого жеста. За его спиной, прежде сложенные в одиночном спокойствии, два крыла нервно затрепетали.       И эти два творения были потрясающими.       Левое – чёрное, как смоль, с синевато-фиолетовым отливом воронова пера, слегка переливающееся, массивное. Правое – слиток, отлитый из золота. Будто ветвь с лаврового дерева, с искрами и прожилками света, будто кто-то вплавил в перья раскаленный металл и переплел с бронзовыми нитями.       Они выглядели чужеродными на этом истонченном, выветренном тяжелой судьбой, белом теле, но в то же время невероятно органичными со сколами и шрамами. — Можно? — спросил Келус, протягивая руку к крылу.       Фаенон дернулся, потом замер на миг и мелко кивнул один раз.       Пальцы Келуса коснулись чёрного изгиба, его оперения, гладких, прохладных, обсидиановых чешуек. Он провел от основания перьев к их концам, медленно, бережно, чувствуя, как под пальцами подрагивает живая «плоть». Подушечкой пальца пару раз ткнул в кончики – острота, казалось, только задень и рассечёшь палец, оказалась мягкой и слегка упругой, как край плотной ткани. — Чувствуешь? — спросил он тихо. — Д-да... — выдохнул Фаенон. — Это... странно. Я думал, они просто... придаток, отростки мутации. А они живые. — — Еще какие живые, — Келус перешел к золотому крылу. То было теплее, мягче, и перья будто светились изнутри. — Они часть тебя. Ты не разваливаешься, не искажаешься. Ты просто приобретаешь то, что и должно было быть с тобой, как с творением Разрушения, —       Он наклонился и поцеловал одно, самое выделяющееся перо. Фаенон вздрогнул и чутка выгнулся. От этого казалось бы, легкого прикосновения к неочевидному месту тело окатило мурашками. Перышко оказалось неожиданно чувствительным, и передавало сквозь себя, сквозь все крыло, любое раздражение прямиком телу. Келус довольно хмыкнул и повторил. Потом поцеловал переплетение черного крыла, забавляясь, провел языком по перьям, пробуя на вкус. — Соленое и слегка терпкое, — сообщил он буднично. — Как ты сам, — — Ты... издеваешься? — — Немного, — губы освоенца расплылись дурашливой улыбкой. — Но больше наслаждаюсь и любуюсь… Ты теперь еще и крылатый... Давно, когда мы с Дань Хэном еще только прибыли, до всех этих переполохов, я заикнулся тебе, что неплохо было бы титанам иметь крылья – как отличительную, божественную черту. И вот... Ха-ха. Пташку просил – мне пташку дали, —       Фаенон фыркнул, а напряжение медленно уходило на дальний план. — Дурила, — — Сам такой. И крылья твои теперь буду наглаживать каждый вечер. Смирись. — притянув ближе мягкое «начало» крыла, зарылся лицом в золотой пух.       После пары минут воркования с новой частью тела Каосланы Келус отстранился, выпрямился и снова обхватил лицо мужчины в ладони. Посмотрел в глаза – янтарные, с медовыми искрами, такие родные. — А теперь давай поговорим о том, что ты прячешь и скрываешь от меня уже о-очень долгое время, — мягко сказал он. — Я вижу, как ты скован и стал надевать больше одежд, всяких накидок, и даже в купальнях не расстаешся с полотенцами и робами, как постоянно закрываешься руками и избегаешь близких контактов, ласк. Что случилось? Что там? — Безымянный давно перестал считать дни, когда златокровый возвратив силы, восстановив свое тело и разум после легендарной бойни со Стелласклепом, начал сторониться прикосновений. Сначала мужчина разрывал поцелуи с сухим "― Потом... ―", затем выворачивался из объятий "― Не сейчас. Я устал. ―", а после и вовсе начал уклоняться от любой формы близости бесчисленными, нелепыми, порой повторяющимися отговорками. Это происходило постепенно, так, что освоенец со своей добродушной наивностью и старательным пониманием только в самом конце, когда все прикосновения сошли на нет, понял, что между ними проросла пропасть – огромная, бездонная яма из молчания, скрытности и недосказанностей.       Мужчина дернулся, отвел взгляд и попытался отвернуться, но Безымянный держал крепко. — Нет-нет, — прошептал он. — Хватит. Не отворачивайся. Я уже видел тебя разным. Видел в крови, в грязи, в слезах. Видел вымотанным до потери пульса. Видел злым до беспамятства. И никогда не отворачивался. Думаешь, сейчас что-то изменится? — — Ты не понимаешь, — голос Фаенона сорвался. — Там... Я теперь другой. Совсем другой. Когда я одиночестве, или моюсь… Да даже сейчас, сидя с тобой, в купальне, я чувствую... там... ― мельком глянул на пах и плотно сведённые ноги. ― Не свое. Чужое. Неправильное, — — Можно посмотреть? —       Фаенон замер. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты... правда хочешь? Тебе может быть противно, — дрожь в голосе выдавала нарастающий страх. — Правда. Не из любопытства. Не из жалости. А потому что это тоже часть тебя. А я хочу знать тебя всего. Даже то, что ты пока сам не любишь, —       Долгая пауза. Ветер за окном, шуршание кипарисов и треск огня стали слишком шумными. Свет луны поднявшаяся выше, заливающий комнату молочным светом, стал слишком ярким.       Фаенон убрал руку, чуть развел бедра.       Келус опустил глаза, вгляделся в тело под переливами воды, и замер.       Безымянный ожидал чего угодно, но не этого. Тело Фаенона внизу было... прекрасным, аккуратным в своем виде. Неправильным для привычного мужского тела, к которому он привык, но прекрасным само по себе. Мягкие изгибы плоти – "лепестки", припухшие от одного только напряжения и страха, прикрывали сокровенное. Они были нежными, девичьими, но при этом органично вписывались в сильную, мускулистую ипостась бога.       Келус шумно выдохнул через нос, будто с плеч свалилось два валуна. — Фаенон... — впервые за весь вечер имя прозвучало как имя божества, как признание его новой природы. — Ты правда считаешь это неправильным? — — А ты считаешь нормальным? — огрызнулся тот, снова пытаясь свести ноги, но Келус настойчиво-мягко вклинил колено, фиксируя чужие бедра. — Да. Я считаю это частью тебя, — ответил он, глядя прямо в глаза. — И если это часть тебя, значит, это уже нормально. Просто по факту, без размышлений и додумок. —       Он склонился ниже, поцеловал – скорее едва коснулся губами живота. Фаенон вздрогнул, закусив щеку изнутри. Первопроходец пошел дальше, нагибаясь ниже и ниже, почти соприкасаясь с водой, приближаясь к самому сокровенному. Не торопясь, увеличивая интервалы между мазками губ в десятки секунд, давая привыкнуть и понять, что никуда не спешит и не требует ничего в ответ. — Келус... — выдохнул златокровый, когда губы коснулись самой нежной кожи у впадинки пупка. — Я здесь, с тобой, — отозвался тот. — Я просто хочу тебя попробовать. Можно? —       Грудь Каосланы испещренная переливающимися желобками, чуть светящимися расколами, колыхалась в сбивчивых вдохах. Тонкие ручейки от режущих ран, рваные пятна, сквозь которые проглядывали блестящие вены, круглые соскобы от тяжелых ударов. Соски – темно-розовые горошины, твердые от напряжения и прохлады уличного сквозняка из открытых окон. Первопроходец не знал к чему припасть с немого согласия златокрового…       Решившись Келус наклонился и провел языком по самому длинному шраму от солнечного сплетения до выступающего изгиба ключиц. Медленно, смакуя солоноватый привкус кожи, влаги и живого, горячего тела. Фаенон сипло выдохнул – подобие неуклюжего стона, который он тут же попытался задавить. Его пальцы впились в плечи юноши. — Тише, — прошептал Безымянный, не отрываясь от процесса. — Не сдерживай себя. Я хочу слушать, хочу слышать твои ощущения. —       Он обводил по контуру шрамы. Дорожкой мелких укусов спускался всё ниже, мягко посасывал упругую кожу, прихватывал губами, едва касаясь. Языком щекотливо очерчивал круги на ожогах. Иногда кусал вокруг отметин – совсем легко, почти не оставляя следов, но заставляя Каослану вздрагивать и выгибаться навстречу.       Когда его рот добрался до соска, Фаенон дернулся так, будто его ударило током. — Не надо, я... —       Келус только хитро улыбнулся и накрыл губами напряженный бугорок. Лизнул. Втянул в рот. Провел языком вокруг, чувствуя, как тело под ним прошибло крупной дрожью, как пальцы хватают и сжимают его волосы – то ли отталкивая, то ли прижимая ближе. — Ты такой чувствительный, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Это прекрасно. Ты весь – прекрасен, —       Он уделил внимание обеим сторонам груди, доводя Фаенона почти до исступления, казалось бы, простыми ласками. Тот уже не сдерживал стоны, вздохи – низкие, гортанные, утробные, перемешивающиеся со всхлипами и бессвязными обрывками слов. Его тело дёргалось слишком часто, что вода вокруг них заходила волнами. — Келус... — выдохнул он, когда рот освоенца наконец отпустил набухший, мокрый сосок. — Я... пожалуйста... — — Что «пожалуйста»? — Келус поднял голову. Его глаза в темноте были почти черными, бездонными, и казалось, в них плясали чертики. — Скажи. Чего ты хочешь? — вытягивал слова специально, ждал, пока тот сдастся и примет очевидное.       Каослана закусил губу, от стыда краска залила даже уши. Он, Подпирающий мир, новоиспеченный титан и Эманатор, не мог произнести эту похабщину вслух. — Я хочу... чтобы ты... коснулся меня. Там, — — Где? — от этого невинного, трепетного смущения златокрового у Безымянного защемило сердце, а самодовольная, чуть ехидная улыбка непроизвольно появлялась шире. — Ты... знаешь где, — — А я хочу услышать от тебя, —       Фаенон от бессилия зажмурился, разрывая зрительный контакт. Слова приходилось выдавливать из себя, как занозы: — Там... где у меня теперь... — он судорожно сглотнул, и сжав челюсти тихо пролепетал — Где я изменился. Где проявилось женское начало, —       Келус не стал смеяться, не стал подкалывать, мол «Раньше ты был смелее». Он просто кивнул и спокойно опустил руку в воду, легонько проводя по чужому бедру. — Откройся, — попросил он. — Позволь мне почувствовать тебя, —       Сдавленный выдох – Фаенон медленно откинулся назад, опираясь обоими локтями о край теплой купальни, прильнул спиной к гладкому камню ванны и с видимым усилием развел ноги в стороны.       Зажмурился еще крепче, так, что под веками заплясал калейдоскоп из черных пятен и кругов.       Он чувствовал, как рука Первопроходца скользит по внутренней стороне бедра. Как горячие пальцы подбираются все ближе к паху. Как вода ласкает, щекочет кожу, скрывает и увеличивает чувствительность в разы от каждого движения.       Первое прикосновение было легче пуха. Кончики пальцев просто провели по внешней плоти, изучая и запоминая. — Такой мягкий... — прошептал Келус восхищенно. — Ты чувствуешь? Нежный, как лепестки только раскрывшегося бутона, —       Фаенон всхлипнул. Это было странно – чувствовать прикосновения там, где раньше все было иначе. Где была твёрдость, упругость требовавшая иного подхода, где не было дрожи при первых прикосновениях. Теперь же было сокровенное, скрытое, нежное тепло.       Пальцы Келуса раздвинули розовую плоть осторожно, едва касаясь. Нашли клитор – маленький, еще мягкий бугорок – погладили, и легонько зажали его меж подушечками.       Фаенона прошибло током, он откинул голову, из горла вырвался резкий выдох, смешанный с рваным стоном, высоким, незнакомым ему самому. Крылья дернулись, хлопнули по воздуху, выдавая явную вспышку шокового удовольствия. Потом опали, бессильно раскинувшись по бокам, и мелко-мелко задрожали в такт дыханию мужчины, в его попытке взять свое тело и чувствительность под контроль. — Ч-что... что это?! — — Это твое удовольствие, — в голосе Келуса звучала улыбка. — Самое чувствительное место в женском теле. Ты не знал? — — Я... не... о титаны... — он не мог говорить, ибо пальцы Келуса творили что-то невообразимое. Круговые движения вокруг чувствительной горошины, легкие нажатия, скольжения вверх-вниз – от пушка на лобке вглубь, к скрытому отверстию нежного входа, где каждое касание порождало сладостную, легкую судорогу.       Фаенон трясся. Каждое прикосновение отзывалось в теле жгучей вспышкой, разрядами молний по позвоночнику, от которых немели пальцы ног и перехватывало дыхание. — Это слишком... слишком сильно, я не могу... — задыхался он. — Можешь. Ты все можешь, и справляешься прекрасно. —       Келус ввел один палец внутрь – медленно, бесконечно медленно, давая привыкнуть к ощущению наполненности. Фаенон впервые открыто застонал, не сдерживаясь – низко, протяжно. Внутри было горячо, тесно – стенки пульсировали, сжимались вокруг и утягивали палец в жаркую, мягкую тесноту. — Ты такой узкий, — выдохнул Келус, чувствуя, как его собственное тело жадно отзывается на эти звуки и действия сладкой тяжестью в паху. — Нам нужно быть очень аккуратными. Позволишь? — тихое предостережение, на мелкую, дерганую попытку златокрового насадиться глубже. — Д-да... да, только не останавливайся... —       Второй палец вошел легче – естественной смазки было достаточно, тело жадно засасывало сустав за суставом. Келус двигал ими медленно, гладил, растягивал, и одновременно большим пальцем массируя клитор.       Фаенон уже не сдерживал себя – он «растекся» по ступеням, бесстыдно расставив ноги, одной рукой вцепился в плечо освоенца мертвой хваткой и скулил. Скулил, как раненый зверь, но это были не стоны боли – это были стоны открывающегося, принимающего себя создания.       Келус смотрел на него – такого открытого, такого потерянного в новых, еще непривычных, ощущениях. Чувствовал, как в груди разливается что-то пламенно медовое, почти жадное. Ему хотелось не просто доставить или получить удовольствие. Ему хотелось по-настоящему попробовать это новшество на вкус.        — Пойдем, — прошептал он хрипло, смаргивая пьяную дымку возбуждения с глаз. — Устроимся, по удобнее, где мы сможем сделать это как следует, —       Он помог ослабшему титану подняться. Вывел его под руку, оставляя за собой мокрые следы, стремительно растекающиеся лужи от крыльев. Безымянный уложил мужчину на спину, прямо на пол, на расстеленные ковры и разбросанные покрывала. Тот раскинулся – открытый, незащищенный, и впервые за долгие дни не пытался прикрыться. Только бездумно смотрел в темный потолок, тяжело дыша в колючем ожидании.       Келус опустился между его бедер, опираясь на руки. Взглянул на него сверху-вниз, и время на миг остановилось, дыхание сиюминутно сперло, а низ живота стянуло тяжелой, приторной судорогой.       Вдох-выдох – нужно прийти в себя. Нельзя заставлять ждать того, кто и так провел всю жизнь в ожидании. — Знаешь… — Первопроходец прилип щекой к внутренней стороне мокрого бедра, — Есть один закон Освоения: все новое и заманчивое должно быть исследовано. До мельчайших подробностей… — — Ты... что удумал? — златокровый опустив на него пьяный взгляд, бедрами зажал голову парня, останавливая его озорство, и в голосе уже не было страха – только предвкушение и легкая, удивлённая растерянность. — Абсолютно ничего, — юноша подмигнул, выворачиваясь из хватки, раздвигая ноги мужчины и склонился к сокровенному месту.       Первое «касание» – дуновение потока воздуха изо рта по светлому пушку и мокрой коже, после, кончиком языка по внешним, припухшим половым губам. Безымянный просто водил по складочкам – медленно, смакуя выступившую вязкую влагу, пробуя на вкус, как переспевший фрукт. Фаенон крупно вздрогнул, вцепился пальцами в ворс ковра. — М-м... — выдохнул Келус, отрываясь на секунду. — Признаюсь, был не прав. Ты не солено-терпкий, ты сладкий. Как та амброзия, которую нам подарила Аглая. Теплый, тягучий, ароматный. Фэнь, ты не представляешь... — и вновь жадно припал губами к сочащейся промежности.       Движения стали увереннее, интенсивнее, он раздвигал лепестки лона языком, находил набухшую горошину, обводил ее кругами и присасывался. Фаенон взвыл в голос – высоко, тонко, незнакомо для самого себя. Это было в сотни раз лучше, чем пальцы – язык двигался точно, скользил кончиком зигзагом, после плотно прижавшись, проходился всей площадью и длинной, потом щекотливо кружил вокруг клитора – творил что-то невероятное.       А сам Первопроходец пил. Именно что пил, втягивал возбужденную плоть, посасывая и перекатывая во рту. Он пару раз проник внутрь влагалища, насколько позволяла длина, игрался там, собирая языком «сок», что тек уже обильными, липкими дорожками. — Келус... — взвыл Фаенон, не в силах больше сдерживаться. — Келус, я... там... там так... я не... — слова потонули в сгибе руки, в которую он уткнулся лицом в исступлении. — Тш-ш-ш, — юноша оторвался на секунду, мокрый, с блестящими от смазки губами, и улыбнулся той самой дурашливой улыбкой. — Я тут дегустирую, не мешай. Это очень ответственный процесс. — и вновь нырнул.       Он замедлился, превращая "пробу" в изощерённую форму пытки – утыкался лицом в горячую плоть, надавливал языком на клитор, то отстранялся совсем, замирая в сантиметре и просто дул на возбужденное лоно. Вводил извивающийся язык глубоко, тыкался в стенки нутра. Выходил, и легонько, едва касаясь, водил по внешним складочкам щекоча. Фаенон сходил с ума. Он то выгибался навстречу, то дергался, не в силах выносить это сладкое истязание.       — Келус, пожалуйста... — умолял он, прижимая юношу сведенными ногами, уже не стесняясь слез, катившихся по щекам. — Пожалуйста, не останавливайся... или остановись... я не знаю, я не могу... О велкие Титаны... — — Еще чуть-чуть, — прошептал Келус отрываясь, целуя колено, потом снова возвращаясь к лону. — Ты такой вкусный, Фае. Я готов тебя вечность пить. Ты – моя личная амброзия, понял? Мой. И только мой. — язык вновь скользнул внутрь.       Минуты ощущались часами. Безымянный терзал могучего Эманатора до тех пор, пока тот не начал умолять уже не словами – звуками, обрывками слов, всхлипами и крупной дрожью. Пока крылья не забились о пол, а бедра не затряслись в предвкушении разрядки. Пока мир не сузился до одной точки – языка, ласкающего, дразнящего и растворяющего сознание. — Тише, милый, — выдохнул Келус, в последний раз проводя языком по набухшей горошине и отстраняясь. Он облизнулся, довольно, по-кошачьи. — В другой раз разрешу тебе кончить мне в рот. Обещаю. Но это будет отдельный пир. А сейчас... сейчас я хочу слиться, хочу быть внутри тебя и самолично познать все прелести твоего изменения. —       Он поднялся, целуя бессознательного Фаенона в губы, давая вкусить «себя», вязкий солоновато-сладкий вкус. Фаенон отвечал жадно, кусая, притягивая и прижимая к себе, уже не помня себя от желания. — Я хочу войти в тебя… — освоенец прошептал прямо в губы, дабы златокровый хоть что-то осмыслил. — Но если ты не готов, если страшно – мы не будем. Мы можем просто... — — Нет. — Фаенон внезапно распахнул глаза шире. Те были красными, мокрыми, но в них горел непреклонный огонь похоти. — Нет. Я хочу. Я хочу, чтобы ты был во мне. Я хочу чувствовать тебя там... Я хочу... хочу принять это. Принять себя. —       Первопроходец навис над ним, уткнулся лицом в липнущую от пота мягкую грудь. — Я постараюсь быть очень аккуратным и медленным, — пообещал он, касаясь губами края золотого шрама. — Скажи мне, если станет больно или если захочешь остановиться. Обязательно. — — Обещаю… —       Келус вошёл – сначала только головка, раздвигающая влажный "цветок". Фаенон ахнул, до треска сжал пестрые ткани покрывал. Это было странно – чувствовать себя наполненным изнутри, не дающим... а принимающим, дозволяющим. — Боги... — выдохнул он.       Келус замер, давая привыкнуть. — Как ты? —       Первым ответом послужил шумный выдох, и бедра, что бессознательно чуть подались на встречу — Странно распирает... горячо... почти жжет… — — Потерпи. Сейчас пройдет. — воздушный поцелуй в лоб в виде утешения.       Спустя минуты он аккуратно двинулся глубже – медленно, по миллиметру. Стенки плотно обхватили вокруг, горячие, живые, окатывали пульсирующими волнами. Когда Безымянный вошёл почти полностью, Фаенон пискнул от переполнения ощущениями. — Келус... Келус... я чувствую тебя так... так странно... — — Я знаю, солнце мое. Знаю. —       Парень начал двигаться, медленно, глубокими толчками, почти не выходя, просто покачиваясь внутри, растягивая нежное нутро. Глубже и теснее, мягко засаживая в любимое тело, куда стремилось всё внутреннее в греховно сладком желании "Хочу слиться с тобой, хоть на миг". Вязкая теснота сжала, пьяняще сдавила и запульсировала вокруг ствола, до звёзд перед глазами. Но он пристально, насколько позволял затуманенный разум, смотрел на лицо Фаенона, следил и видел, как дискомфорт сменяется удивлением, удивление – удовольствием, удовольствие – исступлением.       Глаза Фаенона закатились, рот бессознательно приоткрылся жадно хватая воздух, из горла сами рвались плачущие выдохи, обрывающиеся стоны и иные, надрывные звук. Каждое движение бедрами Келуса отзывалось во всем теле вспышкой, каждый медленный, глубокий толчок заставлял подаваться тазом навстречу. — К-келус... там так... так хорошо... я не знаю... не знал... Почему оно так... — — Тш-ш-ш, — Келус мазал губами по мокрым от слез щекам, по солёным губам, дрожащим, прикрытым векам. — Я здесь. Я с тобой. Все хорошо... Ты прекрасен. —       Он ускорился ещё чуть-чуть, меняя угол, почти утыкаясь в чувствительную шейку матки, и попал во что-то особенное внутри. Каослану выгнуло дугой, злато-черные переплетения забились о пол в припадке, разбрасывая вокруг полотна одеял. Из горла вырвался крик, почти вой, ноги обхватили поясницу Первопроходца, прижимая еще ближе, еще глубже, не давая тому отстраниться ни на миллиметр. — Там? — спросил Келус, стараясь находить эту точку снова и снова. — Здесь? — — Д-да! Да! О Кефал… — Фаенон растерял контроль. Он рыдал, не стесняясь громких стонов, что эхом раскатывались по помещению, не сдерживаясь, цеплялся за плечи освоенца, оставлял отметины, царапал распаренную, мягкую кожу спины, до алых дорожек, извивался выгибаясь, подавался навстречу каждому толчку. Внутри же горел пожар, все сладостно сжималось, пульсировало и разгоралось, требуя разрядки. — Я... я сейчас... я не могу больше... Келус, я... — — Давай, — прошептал Келус ему в губы, двигаясь ритмично, глубоко, не сбавляя темпа. — Давай, я с тобой. Я держу тебя. —       И Фаенон разбился.       Оргазм накрыл его волной , смывающей все внутренние барьеры, все страхи, об уродстве и родстве с Порочным, все сомнения об искажённости – она разбилась о каменные скалы медового блаженства и странного, глубокого беспамятства. Он прижался в экстазе, вскидывая бёдра, насаживаясь до основания. Кричал имя Первопроходца, взывал к Амфореусовским божествам, откинув голову гортанно стонал. Внутри лона, вокруг члена Келуса, все сжималось сильными, пульсирующими волнами, вытягивая и из него разрядку.       Безымянный успел выйти в последний момент, когда пах стянуло жгучей судорогой удовольствия, когда почувствовал, что больше не может сдерживаться, он выскользнул, прижался и оросил живот Фаенона горячей влагой, с довольным стоном, впиваясь зубами в светлое плечо, чтобы не закричать.       Они сплелись руками и ногами, тяжело дыша, в мокрых от пота и вод купальни пледах, дрожащие от переизбытка чувств и эмоций. Луна проглядывала через окно, сквозь листву, ветер шевелил волосы, облизывал разгорячённые тела холодом, приводил в сознание легким запахом ночной сырости, ароматом кипарисов и гибискусов.       Первым заговорил Фаенон. Голос его был хриплым, севшим. — Я... я не знал. Что оно может... такое, —       Келус повернул голову, посмотрел на него – замученного, счастливого, мокрого от слез и пота, с размазанными по животу каплями спермы, с распухшими от поцелуев губами. — Твое тело может многое ха-ха... — ответил он тихо. — Оно может убивать, может защищать, может любить, принимать и давать. Оно – твое самое шикарное оружие и самое прекрасное проявление божественности. И оно твое, а не чья то игрушка, творение для осуществления дибильных амбиций. Только твое. —       Фаенон молчал долго. Потом поднял руку налитую свинцом, обессиленную, и положил на низ своего живота, туда, где еще остаточно пульсировало тепло, где Келус только что был внутри него. — Спасибо, — прошептал он. — А тебе спасибо за то, что позволил. — Келус накрыл его руку своей, переплел пальцы.       И тут Фаенон почувствовал.       Сначала легкое покалывание внизу живота. Потом колючие разряды из самого нутра, жар, разливающееся нитями по телу. И резкий холод, как ополоснули ледяной водой, странное ощущение, будто снизу все перемещалось и слилось в единую форму, как тогда, когда он сросся с собой из прошлого, своими воспоминаниями, и изменился естеством на иной лад.       Он опустил взгляд и замер.       Там, где только что был мягкий, влажный, женский «цветок», снова было привычное, мужское. Ствол, яички – все, как раньше. Вернулось. — Келус... — прошептал он, не веря своим глазам. — Келус, посмотри... —       Келус приподнялся на локте, взглянул вниз и расплылся в улыбке, а потом зашёлся тихим смехом. — О, — хмыкнул освоенец — А оно переключается. Удобно, — — Что? — Фаенон посмотрел на него еще более растерянно. — Ты... ты не удивлен? — — Я удивлен, — Келус пожал плечами. — Но, знаешь, после всего, что мы пережили, после симуляций, после того, как ты стал богом и отрастил крылья, после того как мир заново родился, меня уже сложно чем-то удивить. Хотя… — он хитро прищурился, — Признаюсь, я надеялся, что ты останешься таким подольше. Мне очень понравилась эта новая часть тебя. Очень. — и игриво мазнул щекой по чужому плечу.       Фаенон смотрел на него, и вдруг тоже прыснул приглушенным смехом. Сквозь растерянность, сквозь усталость, прижав к себе этого бестолкового идиота. — Ты невозможен. — златокровый мягко схватил и потянул Первопроходца за нос. — Знаю, — Келус вывернулся из хватки, и «обиженно» уткнулся лицом ему в шею, предварительно укусив ключицу, обвил руками, теснее прижимая к себе. — Но честно... мне плевать, какое у тебя тело. Мужское, женское, каменное или бесформенное. Ты прекрасен. Прекрасен не за внешность или бесчисленные заслуги, а просто потому, что существуешь, в любом обличье. Всегда. —       Фаенон молчал долго. А потом, впервые за долгое время, позволил себе просто лежать, растечься всем телом и чувствовать. Чувствовать тепло любимого тела рядом. Чувствовать свои прижатые крылья – они чуть подрагивали, но уже не казались чужими. Чувствовать себя – целого, настоящего.       Они встретили рассвет сладкой дрёмой, сплетенные, накрытые черно-золотым шатром от прохлады, пока звезды не побледнели, а небо не начало светлеть розовой дымкой на востоке. И впервые за долгое время Фаенон не хотел просыпаться другим. Не хотел ничего менять.       Потому что было достаточно. Была планета, что восстала из праха. Были живые золотые поля где-то там. Были те, кто родились вновь, кто наконец встретили желанное "завтра". Да, его порывы к саморазрушению не исчезнут в одночасье, абсолютно точно еще не раз вылезут наружу. Но у него есть тот, кто прижавшись, сейчас лежал рядом, он вытащил его из пучин нескончаемого ада. Тот, кто протянул и протянет в будущем руку еще не раз, а сейчас, улыбаясь, сонно поглядывал на него светящимися в благоговении глазами, так, будто он – чудо.       А чудеса не нуждаются в изменениях.