С козырей пошёл

      Поступление в театральный ВУЗ было для Антона не просто мечтой, а целой одержимостью длиной в жизнь. Сколько он себя помнил, его всегда манил запах кулис и таинственный полумрак зрительного зала. Мама и бабушка водили его на все возможные премьеры, и маленький Антон заворожённо смотрел, как на сцене оживают чужие судьбы. Особое место в сердце маленького мальчика занял Леонардо Ди Каприо, а фильм «Поймай меня, если сможешь» был просмотрен столько раз, что диск начал заедать. Антона восхищало всё: как Лео проживает роль, как меняется его лицо, как блестят глаза в каждой сцене, но был у этого восторга и секретный ингредиент — голос Сергея Бурунова в русском дубляже. Каждый раз Антон замирал перед телевизором с открытым ртом, впитывая каждую интонацию, именно тогда он впервые понял: голос — тоже оружие, и им можно заставить зал смеяться, плакать или верить в самую невероятную ложь. Уже в детском саду Антон буквально расцветал, оказываясь в центре внимания. Воспитатели наперебой ставили его на главные роли: то он был принцем для спящей красавицы, то колобком, которого вот-вот съест лиса или вообще зайцем, готовым спасти Новый год. Стихи ему доставались самые длинные — те, где можно показать эмоции, сделать красивый жест, обвести взглядом притихших родителей. — Какой артистичный мальчик! — шептались родители в зале, пока мама Шастуна с гордостью и восхищением смотрела на сына. В школе ничего не изменилось, разве что способов для самовыражения стало намного больше. Антон по-прежнему не мог жить без сцены: вёл школьные концерты с таким задором, что педагоги забывали о строгости, участвовал во всех конкурсах чтецов, играл в театральном кружке, где ему доверяли серьёзные роли. Его энергия била ключом, а харизма притягивала людей, словно магнит. Была и ещё одна деталь, о которой Антон старался не думать всерьёз - внешность. Миловидные черты лица, большие зелёные глаза, тёплая улыбка, родинка на кончике носа и вечно взлохмаченные волосы делали своё дело. Все девчонки сохли по нему, начиная с седьмого класса. Кто-то подсовывал записки в портфель, кто-то приглашал на свидания, а самая смелая даже призналась в любви на школьной линейке, но Антон оставался вежливо-недосягаемым. — Прости, я сейчас не ищу отношений, — улыбался он своей фирменной улыбкой, от которой у девчонок подкашивались колени. — Вы же понимаете, театр — это не шутки. И ведь они понимали, потому что, глядя на этого парня, на его горящие глаза невозможно было не понять: он уже женат на сцене.

***

      Когда же дело подошло к самому поступлению, Шастун буквально не находил себе места, это было не из-за страха или тревоги, а от нетерпения. Внутри парня всё бурлило, кипело и взрывалось, будто он - Везувий, который готовится к извержению. Но документы поданы, стихи выучены так, что отскакивали от зубов, басня отрепетирована перед зеркалом сотню раз, а проза была его козырем, он чувствовал её каждой клеточкой своего тела. В коридоре самого театрального училища пахло пылью, старыми половицами и, как ни странно, вдохновением. Антону было тяжело объяснить, как именно пахло "вдохновение", но он чувствовал этот запах всем, чем только можно. Вокруг слонялись десятки таких же абитуриентов, как и сам Шастун, кто-то бормотал себе под нос, кто-то делал растяжку прямо у стены, а кто-то выглядел так, будто уже играет на сцене МХАТа. Шастун устроился на подоконнике, расслабленно болтая ногами. Пока остальные судорожно зубрили тексты, он ловил момент: впитывал чужие эмоции, цеплялся взглядом за жесты и нелепые гримасы — живое наблюдение увлекало сильнее репетиций. Вот девушка с длинной косой — в ее позе слишком много пафоса, она явно переигрывает еще до выхода на сцену. А тот бедолага в странных штанах, забившийся в угол, наоборот, скован так, что его, кажется, вот-вот начнет бить озноб. Взгляд Антона скользнул дальше и зацепился за фигуру, стоящую чуть поодаль - высокий, подкачанный, с идеально прямой спиной. Он не суетился, не общался с такими же перепуганными абитуриентами, просто стоял, прислонившись плечом к стене, и читал. Это был не листочек с выученным текстом, а самая обычная, потрёпанная книга, Антон прищурился, пытаясь разглядеть название, но не смог. Его внимание привлекло другое — невероятное спокойствие, исходившее от этого парня, такое бывает только у людей, которые точно знают, чего хотят, и ничего не боятся, или у тех, кто умеет мастерски это скрывать. — Группа «Б» заходим! — гаркнула женщина из приёмной комиссии, и Антон вздрогнул. Это была его группа. Он спрыгнул с подоконника, одёрнул чёрную рубашку и, проходя мимо незнакомца с книгой, на секунду задержал взгляд. Тот, словно почувствовав это, оторвался от чтения и посмотрел на Антона, взгляд у него оказался пронзительный, без тени волнения, скорее с холодноватым, профессиональным интересом. — Не споткнись, — негромко сказал парень, и в его голосе послышалась едва уловимая усмешка. — Перед комиссией падать эффектно, но больно. Антон опешил на секунду, а потом вдруг широко, искренне улыбнулся той самой улыбкой, которая, как говорила бабушка, могла растопить всё, что угодно, даже самое чёрствое сердце. — Я падать буду только в финале, на поклонах, — парировал он и, не дожидаясь ответа, шагнул внутрь аудитории. Внутри оказалось намного страшнее, чем снаружи. В самом центре аудитории стоял большой стол, за которым сидели строгие мэтры, софиты, бьющие прямо в глаза, тишина, готовая в любой момент разразиться либо аплодисментами, либо уничтожающим вердиктом. Антон встал по центру, сделал глубокий вдох и на секунду закрыл глаза. Он представил не эту холодную аудиторию, а тот самый зрительный зал, где когда-то сидел с мамой и бабушкой, затаив дыхание, представил, как Ди Каприо в «Что гложет Гилберта Грейпа» одним взглядом говорит больше, чем иной монолог. И наконец открыл глаза. — Здравствуйте, — сказал он просто, без наигранного пафоса. — Я прочитаю отрывок из повести «Белые ночи» Фёдора Михайловича Достоевского - Мечтатель. И Антон начал читать, он не играл Мечтателя, он им был, чувствовал эту щемящую тоску по неслучившейся любви, эту робость и этот внезапный взрыв надежды. Голос его то срывался на шёпот, то звенел от отчаяния. Когда Шастун закончил, в аудитории повисла пауза, на мгновение ему показалось, что он провалился, а потом одна из женщин за столом, пожилая дама с острым взглядом, улыбнулась и удовлетворенно кивнула, что-то записав к себе в блокнот. Собравшись на выход, Антон заметил, что в дверях стоял тот самый парень с книгой, он опирался на дверной косяк, скрестив руки на груди и гордо улыбался. Их взгляды снова встретились, парень чуть заметно кивнул и в этом кивке не было никакой насмешки, было что-то другое, более значимое. Когда Антон проходил рядом с ним, то услышал: — Ты им понравился, не переживай, - Антон улыбнулся и прошёл мимо с гордо поднятой головой. Он не знал, как зовут этого незнакомца, и почему ему разрешили смотреть на его выступление, но почему-то внутри поселилось тёплое и странное чувство, будто в этом огромном, суматошном и пугающем мире театра у него только что появился негласный ангел-хранитель, пока ещё совсем чужой, но уже чем-то неуловимо близкий. Антон вышел из аудитории на ватных ногах. В коридоре было всё так же шумно и душно, но теперь это казалось ему лучшей музыкой на свете.

***

      Учёба в театральном оказалась совсем не такой, как себе представлял Антон. Он думал, что они сразу начнут репетировать Чехова, спорить о системе Станиславского и примерять костюмы, но вместо этого первый курс напоминал полосу препятствий, приправленную психологическими экспериментами. Группа у них собралась пёстрая. Были здесь как и обычные школьники вроде самого Антона, так и те, кто уже успел поработать, и парочка «звёзд» с районных подмостков, которых мастера обещали быстро «спустить с небес на грешную землю». Но больше всех Шастуну запомнился тот самый парень с книгой — Арсений. Как выяснилось чуть позже, он учился на четвёртом курсе и держался особняком: всегда спокойный, словно прибивающий волны одним своим присутствием, чуть отстранённый, с лёгкой тенью насмешки в глазах. В толпе абитуриентов он казался человеком, который уже всё для себя решил и никуда не торопится. И при всём при этом именно с Антоном он проводил больше всего времени — словно разглядел в нём что-то, чего не видели остальные. На первом же занятии по актёрскому мастерству, которое вёл легендарный и грозный мастер Сергей Петрович, всех выстроили в шеренгу и заставили... просто стоять. — Я смотрю на вас и вижу ноль, — вещал мастер, прохаживаясь вдоль строя. — Вы не актёры, вы — амёбы с амбициями. Чтобы играть жизнь, надо знать, как она устроена внутри вас. Чувствуете свою стопу? А пятку? А копчик? Если нет — вы труп. Завтра к девяти, без опозданий, и выучите, что такое «предлагаемые обстоятельства». Антон вышел из аудитории совершенно раздавленным. Он-то думал, что умеет чувствовать, а оказалось, что даже собственную пятку не ощущает. Шастун брёл по коридору, пиная несуществующую пылинку, и вдруг услышал знакомый голос: — Эй, Тоха, ты чего? - Арсений стоял у окна, засунув руки в карманы худи и улыбался своей коварной улыбкой, заставляющей самого Антона на секунду забыть о своих проблемах. — Да он сказал, что я пятку не чувствую, — буркнул Шастун. — А я вообще-то всегда думал, что чувствую, нога же моя, - Арсений усмехнулся, но без злости, скорее понимающе. — Слушай, забей, Петрович, всех так встречает. Он проверяет, сломаешься ты или нет, а насчёт пятки... Попробуй сейчас встать на одну ногу и закрыть глаза. Чувствуешь, как вес перетекает? Как напрягаются мышцы, чтобы удержать равновесие? Вот это и есть работа с телом, - Антон послушно встал на одну ногу, закрыл глаза и чуть не завалился, схватившись за стену. — Ничего себе, — выдохнул он, открывая глаза. — А ты откуда всё это знаешь? — Ну не забывай, что я в отличие от тебя уже на четвёртом курсе, - пожал плечами Арсений. — Плюс с детства играл в театральном кружке, - поняв, что данная информация никак Антону не поможет голубоглазый решил раскрыть все свои карты. — Кстати, хочешь совет? - получив в ответ утвердительный кивок, Попов вновь усмехнулся. — Не пытайся сразу всем понравиться, просто делай то, что просят, и не бойся выглядеть дураком. На сцене дураком быть страшнее, чем в жизни. — И да, родинка на носу у тебя забавная, не вздумай её замазывать гримом, она добавляет тебе правдивости. Этот разговор запомнился Антону надолго. С того дня они начали общаться ещё ближе, что не могло не радовать. Арсений, несмотря на свою внешнюю холодность и немногословность, оказался отличным другом, он никогда не лез с советами, если не просили, но если Антон заходил в тупик с этюдом или не понимал задание по сценречи, Попов мог просто подойти и молча показать пару упражнений. Учёба была изнурительной. Подъём в шесть утра, чтобы успеть на разогрев перед занятиями. Бесконечные тренинги: сценическое движение — научиться падать, не расшибая колени, и драться понарошку, но так, чтобы зритель поверил. Сценречь — выговаривать скороговорки, от которых язык завязывался узлом, и дышать так, чтобы голос летел в самую дальнюю галёрку без микрофона. Танец — и это для человека, который в школе танцевал только на дискотеках в ритме «руки-ноги-потолок». Но самым сложным и одновременно самым интересным были этюды. Нужно было взять простую жизненную ситуацию — «ожидание автобуса», «потеря ключей», «ссора с другом» — и сыграть её так, чтобы зритель поверил. Антон поначалу переигрывал, добавлял лишние эмоции, жестикулировал, как ветряная мельница, за что мастер его безжалостно критиковал: — Шастун, ты что, в цирке выступаешь? Убери клоунаду и иди сюда, сядь. Просто сядь и жди, представь, что ты ждёшь девушку, а она не приходит. На этом всё, не надо рыдать и хвататься за сердце, дай зрителю самому додумать - после подобных разборов Антон часто уходил подавленный. Однажды, после особенно провального этюда, он сидел в пустом коридоре, уткнувшись лбом в колени. Рядом как обычно бесшумно опустился Арсений. — Тяжело? — спросил он тихо. — Я бездарность, — глухо ответил Антон. — Мне никогда не стать актёром. Я просто клоун, как он сказал. — Знаешь, — Арсений помолчал. — Я смотрел твой этюд. Да, ты пережал, но в одном месте, когда ты просто смотрел в пустоту и молчал, у меня внутри ёкнуло. Вот это было по-настоящему, ты просто забудь про всё, забудь, что на тебя смотрят. Живи на сцене, как ты живёшь здесь, со мной. Антон поднял голову и посмотрел на Арсения. В голубых глазах друга не было жалости, только спокойная уверенность. — Ты правда так думаешь? — спросил Шастун. — Правда, — кивнул Попов и вдруг легонько толкнул его плечом. — Вставай давай, клоун, пойдём чай пить, у меня в термосе есть. С утра успел заварить, перед тем, как из дома выходил. С того дня «крепкое мужское плечо» перестало быть для Антона просто метафорой. Арсений становился для него не просто другом, а опорой, человеком, который верил в него, когда сам Шастун себя буквально ненавидел. Зима первого курса пролетела в бесконечных репетициях, зачётах и вечерних посиделках в театральном буфете, где обсуждали не только учёбу, но и жизнь, любовь, мечты. Антон потихоньку осваивался, у него даже начали получаться некоторые этюды. Мастер сменил гнев на милость, иногда хвалил, правда, скупой мужской похвалой: «Ну, Шастун, сегодня похож на человека». И во всём этом была огромная заслуга Арсения. Они вместе готовили отрывки к экзаменам, вместе дурачились и поддерживали друг друга. Антон ловил себя на мысли, что без этого спокойного, надёжного присутствия учёба была бы в сто раз тяжелее. Однажды вечером, после изнурительной репетиции, они сидели на подоконнике в том самом коридоре, где когда-то впервые увидели друг-друга. За окном падал снег, крупными хлопьями укрывая город, в училище было тихо, только где-то далеко репетировали музыканты. — Слушай, Арс, — вдруг сказал Антон, глядя в окно. — А почему ты со мной возишься? Мы же всего полгода знакомы, а ты всегда рядом, - Арсений долго молчал, глядя в туже сторону. — Помнишь, тот день когда мы только познакомились? — наконец заговорил он. — Ты шёл и улыбался, так, словно у тебя внутри солнце, а потом сказал ту фразу про поклоны. Я тогда подумал: вот человек, который живёт этим. Наверное, именно в тот момент, мне захотелось, чтобы у тебя всё получилось, и знаешь, я не ошибся. Антон почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он не знал, что сказать, просто протянул руку и сжал ладонь Арсения. Попов еле слышно усмехнулся и сжал руку Шастуна в ответ. Так, в тишине, под снегопад, между ними завязалось что-то большее, чем просто дружба. Что-то, что боялись называть словами, но чувствовали оба. И это чувство грело лучше любого чая из термоса.

***

      Первый курс пролетел как один долгий, изматывающий, но безумно счастливый сон. Антон вырос, научился чувствовать своё тело, управлять голосом и, кажется, начал понимать, что мастер имеет в виду под словом «жить на сцене, а не играть». Летняя сессия сдана, впереди два месяца каникул, но радость почему-то почти не было. Арсений получил диплом. Их маленький мирок, где они были просто двумя студентами театрального, дал трещину. В день вручения дипломов Антон стоял в толпе младшекурсников и хлопал до красных ладоней, когда Арсений выходил на сцену. Тот выглядел непривычно взросло в костюме, но в глазах читалась та же спокойная уверенность. Поймав взгляд Антона, он чуть заметно улыбнулся и подмигнул ему. После официальной части они сбежали на своё любимое место — подоконник в дальнем конце коридора. — Ну что, звезда, — Антон толкнул его плечом, стараясь, чтобы голос звучал весело, а не жалобно. — Теперь ты большой человек, актёр настоящего театра, забудешь меня, мелкого, - Арсений посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. — Дурак ты, Шастун, — сказал он тихо. — Куда я от тебя денусь. — Ну да, ну да, — Антон отвернулся к окну, чтобы скрыть предательскую влажность в глазах. — Там же у тебя теперь такие артистки кругом, опытные, красивые... — Антон, - голос Арсения прозвучал так серьёзно, что Шастун невольно обернулся. — Ты главное — доучись, ладно? Не сломайся, не выгори, а я буду приходить на все твои показы, слышишь? И как только получишь диплом, то сразу дуй ко мне в театр, я договорюсь. — С чего это ты такой уверенный, что меня возьмут? — хмыкнул Антон. Арсений вдруг улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую берег только для Антона. — Потому что ты талантливый, и потому что я там уже почти свой. Авторитет, понимаешь ли, нарабатываю потихоньку, смогу за тебя вписаться, если что. Они ещё долго сидели в тот вечер, пока солнце не село за окнами училища, а потом Арсений ушёл. Во взрослую жизнь, в настоящий театр, в новый мир, куда Антону пока был вход закрыт.

***

      Следующие два года пролетели в бесконечных репетициях, зачётах и редких встречах. Арсений держал слово: появлялся на всех значимых показах, сидел на последнем ряду, а после коротко, но метко разбирал ошибки. Иногда они встречались в кафе неподалёку от театра, где Арсений теперь работал. Антон слушал рассказы о премьерах, интригах, капризных режиссёрах и понимал, что хочет туда, причём безумно, до дрожи. И вот на четвёртом курсе случилось чудо — его утвердили на роль в том самом театре. Не основную, конечно, но шанс поработать даже массовкой, упускать не стоило. Арсений, узнав, довольно хмыкнул: — Я же говорил, добро пожаловать в семью. Первое время Антон летал как на крыльях. Театр пах пылью, кулисами и чем-то неуловимо волшебным. Он впитывал всё: как старшие актёры разминаются перед спектаклем, как монтировщики возят декорации, как пахнет грим. Арсений был рядом, но теперь уже не как наставник, а как равный коллега, ну, почти равный. Потому что когда репетировал Арсений, режиссёр готов был мурлыкать от удовольствия, а когда репетировал Антон всё было немного сложнее. Режиссёром был пожилой мэтр, известный своим скверным характером - Шеминов Станислав Владимирович, Антона он, кажется, невзлюбил с первого взгляда. Слишком молодой, слишком самоуверенный, слишком... антоновский. К тому же Арсений его явно опекал, а режиссёр не любил, когда кто-то вмешивается в его работу с актёрами. В тот день репетировали сцену объяснения в любви. Антон выкладывался на полную, старался, потел, но постоянно что-то шло не так. — Стоп! Стоп! Стоп! — заорал Шеминов так, что, казалось, люстра дрогнула. — Шастун, ты что мне показываешь? Это любовь? У тебя лицо, как будто ты на горшке сидишь и никак не можешь! Где страсть? Где огонь? Ты актёр или тряпка? Антон открыл рот, чтобы что-то сказать, но режиссёр не дал: — Молчать! Я двадцать лет в театре, сопляк, а ты мне будешь возражать? Ты бездарность, понял? Арсений в твоём возрасте уже главные роли играл, а ты даже банальную сцену отыграть не можешь! Иди учись, а не позорь сцену! Антон стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Вся труппа смотрела на него. Кто-то с жалостью, кто-то с любопытством, кто-то с откровенным злорадством. В глазах защипало, но он изо всех сил держал лицо. — Всем спасибо, репетиция окончена! — рявкнул Станислав Владимирович и ушёл, хлопнув дверью. Антон выскочил из зала, он нёсся по коридорам, ничего не видя перед собой, пока не влетел в гримёрку, которую делили несколько актёров, включая Арсения. Тот сидел перед зеркалом, просматривая сценарий. Увидев Шастуна, сразу всё понял. — Тош, что случилось? - Антон хотел сказать, что всё в порядке, что просто устал, что ничего страшного, но вместо этого голос предательски дрогнул: — Он... он на меня наорал при всей труппе. Сказал, что я бездарность и тряпка, и что ты в моём возрасте уже.., — Антон сглотнул. — Арс, я правда настолько ужасен? Арсений медленно отложил сценарий, встал, лицо его стало каменным, а желваки заходили на скулах. — Где он? — В репетиционном, но... — Сиди здесь. — Арс, не надо, я сам... — Я сказал, сиди здесь, — отрезал Арсений таким тоном, каким никогда с ним не разговаривал, а потом добавил мягче: — Дождись меня, хорошо? Антон только кивнул, чувствуя себя маленьким и потерянным ребёнком, которого мама оставила на кассе, а сама пошла добирать продукты.

***

      Арсений шёл по коридору театра быстрым, размашистым шагом. Актрисы, попадавшиеся навстречу, шарахались в стороны — такого выражения лица у любимчика публики и примерного актёра они ещё не видели. Шеминов был в репетиционном зале, что-то помечал в своём блокноте. Дверь открылась без стука. — Станислав Владимирович, можно вас на минуту? - режиссёр поднял глаза, увидел Арсения, и его лицо расплылось в довольной улыбке. — Арсюша! Ты как раз вовремя, у меня есть мысли по поводу твоей роли в новом спектакле, присаживайся, сейчас всё обсудим. — Я сюда пришёл по другому вопросу, — перебил Попов, закрывая за собой дверь. — Я по поводу Шастуна. Улыбка режиссера слегка померкла. — А что Шастун? Пусть учится работать, я ему замечания делаю, для его же пользы. — Вы назвали его бездарностью при всей труппе. — Ну и что? — режиссёр откинулся на спинку стула. — Если правда глаза колет, это его проблемы, молодой ещё, сопли на кулак мотать, переживёт. — Не переживёт, — голос Арсения звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — И знаете что, Ствнислав Владимирович? Вы, конечно, мэтр, и я вас уважаю, но Антона Шастуна вы больше не тронете. Шеминов приподнял бровь: — Это угроза? — Это факт, — Попов шагнул ближе. — Вы прекрасно знаете, что в следующем сезоне решается вопрос, кто будет играть главную роль в новой постановке, и моё слово там кое-что значит. Если вы продолжите унижать Шастуна на репетициях, я попрошу, чтобы мою кандидатуру сняли с рассмотрения, а вместе со мной уйдут ещё пара человек, которые меня уважают. Вы хотите остаться без ведущего актёра в премьерном спектакле? В зале повисла тишина. Шеминов смотрел на Арсения с изумлением, смешанным с уважением. — Ты серьёзно? Из-за какого-то мальчишки? — Из-за моего мальчишки, — спокойно поправил Арсений. — И да, я серьёзно. Режиссёр хмыкнул, покачал головой, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на понимание. — Любопытно... — протянул он. — Ладно, Арсений, убедил. Буду аккуратнее с твоим протеже, но работать он будет как все, поблажек не ждите. — Я и не прошу поблажек, я прошу, чтобы вы не ломали человека, который только начинает. Критикуйте — пожалуйста, но без «тряпок» и «бездарностей». Договорились? — Договорились, — нехотя кивнул режиссёр. — Иди уже, и передай своему... мальчику, что завтра репетиция в десять, пускай не опаздывает. Арсений развернулся и вышел, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах.

***

      Когда же Попов вернулся в гримёрку, Антон сидел на диване, сжавшись в комок, увидев Арсения, он вскочил с места. — Ну что? Ты с ним говорил? Он меня уволит, да? Я знаю, что всё испортил, надо было просто промолчать, а я... — Тихо, — Арсений подошёл и взял его лицо в ладони. — Тихо, маленький, никто тебя не уволит. Я всё решил. Антон замер, глядя в голубые глаза напротив. — Что ты ему сказал? — Сказал, что если он тронет тебя хоть пальцем, я уйду из театра и заберу с собой половину труппы, — усмехнулся Арсений. — И что ты — мой, а моих трогать нельзя. — Твой? — переспросил Антон, чувствуя, как щёки заливает краска. — А ты не знал? — Арсений провёл большим пальцем по его скуле. — Глупый, конечно, мой. Антон всхлипнул, то ли от облегчения, то ли от нахлынувшей нежности, и уткнулся носом в плечо Арсения. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — брюнет обнял его, прижимая к себе. — За то что заступился, ну и за то, что ты просто есть. — Всегда пожалуйста, — Попов поцеловал его в макушку. — А теперь пойдём домой, ты устал, я устал, а завтра нам обоим на репетицию. Они вышли из театра, когда уже стемнело. Антон всё ещё чувствовал себя вымотанным и разбитым, но внутри разливалось тепло. Теперь он точно знал: что бы ни случилось, у него есть это крепкое мужское плечо рядом. И никакой злой режиссёр ему больше не страшен.