Жасмин пустыни

— Твой муж прибудет завтра на рассвете, — звучит то, от чего у Чимина сердце замирает, умирает. Он не смеет измениться в лице, но глаза всё равно выдают, потому что король добавляет: — Да, муж. Альфа, которого ты достоин. Король — не хочется даже в мыслях называть имя этого человека — бросает на сына равнодушный, с нотками презрения взгляд. Его жена, не мать Чимина, смотрит с превосходством, с той ненавистью, с которой встречают плод измены. Единственный, кто кажется расстроенным — старший брат, но Чимин не обольщается, потому что в этом альфе никогда не было ничего приятного. Он жаждал подмять под себя близкокровную омегу с тех самых пор, как течка с ярким запахом жасмина затопила дворец своим ароматом. — Ваша воля — закон, — тихо говорит Чимин, внутренне сопротивляясь брошенным словам. — Мой повелитель, — едко добавляет супруга короля, бросая на Чимина требовательный взгляд. — Обращайся подобающе. — Мой повелитель, — обращение тусклое, безжизненное, как и сам Чимин. Он хочет в этот же миг сорваться, сбежать в свои покои, собрать вещи и… и что? Пустыня за пределами дворца — верная смерть. «Лучше смерть», — ярость взмывает в мыслях, опаляя не хуже полуденного солнца. — «Лучше умереть, чем стать рабом в постели тирана». Чимин не знает, кто его будущий супруг, но уверен, что этот альфа будет желать лишь одного: насиловать омегу под собой, избивать в те моменты, когда она отказывает, и наполнять семенем до края, пока не понесёт. Чимину тошно от такой судьбы. Чимину… больно. Грудь сжимается от ужаса, перед глазами проносятся картины будущего, полного крови. Увы, его крови. — Мой повелитель, — тихо обращается Чимин к королю, — коль скоро мой муж прибудет во дворец, позвольте мне подготовиться к его прибытию. — Иди, — отмахивается король, сосредотачиваясь на жирном куске мяса. Чимин невольно ассоциирует себя с ним. — На ужин можешь не спускаться. Попроси прислугу принести в покои всё, чего пожелаешь. «Последняя трапеза», — горько думает Чимин, поднимаясь на ноги. Он бросает призывной взгляд на своего слугу — Тэхёна — и двигается на выход в скупой компании. Его брата сопровождают не меньше двух воинов и трёх служанок, отца — короля — окружают по меньшей мере с десяток омег и альф, а уж королеву… та предпочитает ходить с огромной свитой, подчёркивая статус. У Чимина же нет прав. Он сухая ветвь, засохшая в самом прекрасном оазисе и истлевающая на солнце. Всё, что ему положено, — это один прислужник, ставший по воле судьбы другом. — Мой господин… — Тэхён незаметно проводит ладонью по спине Чимина, утешая. — Мой господин… — Какой я господин, мой дорогой друг, — с горечью говорит Чимин, радуясь, что за никабом не видно горькой улыбки. — Я не возьму тебя с собой. Нечего такому красивому омеге, как ты… — Нет, — с горечью протестует Тэхён, наклоняясь, чтобы жарко зашептать: — Я знаю того, кто даст нам двух верблюдов и поможет уйти ночью, не потревожив стражу. Чимин спотыкается на ровном месте, оглядываясь на Тэхёна. Что он такое говорит? Как можно?.. — Мы не… — Мы можем, — Тэхён качает головой, оглядываясь на двух служанок, прошмыгнувших мимо них. — Но не здесь, мой господин. Вы шли в свои покои? — Да. — Ускоримся же. Они беспрепятственно проходят по витиеватым коридорам, не привлекая внимания охраны. Все во дворце знают, что Чимин — никто, а значит и обращать внимание на такого омегу не стоит. Может, именно благодаря этому у них и получится осуществить дерзкий, невероятно смелый план Тэхёна. Дверь в покои Чимина закрывается, отсекая гул коридора, и он позволяет себе выдохнуть. Один единственный судорожный выдох, после которого лёгкие схватывает спазмом. — Тэхён, — голос срывается на шёпот. — Что ты такое говоришь? Это… это невозможно. Тэхён бросает на него взгляд из тех, что слуги не должны бросать на господ, которым служат. В его янтарных глазах читается раздражение, сочувствие и решительность, которой не хватает самому Чимину. Его друг — единственный в этом царстве гнилых людей — подхватывает Чимина под локоть, увлекая как можно дальше от двери. Его лицо, обычно открытое и солнечное, сейчас становится непривычно жёстким. — Это возможно, — продолжает шептать он. — Я не могу… не могу позволить вам умереть. — А ты думаешь, в пустыне мы не умрём? — с горечью спрашивает Чимин, срывая с себя никаб. Ткань цвета закатного песка летит на постель, заправленную шелками, и он сам хочет полететь за ней, а ещё больше — в широкое окно. — Не умрём, — уверенно говорит Тэхён, стискивая челюсть. — Я слышал, что в пустыне другие законы, другие боги, другие правители. Они не трогают тех, кто приходит с миром, кто нуждается в защите. Может быть… может быть, там мы сможем… — Сможем что? — Чимин почти смеётся, но смех выходит похожим на всхлип. — Жить? Там, где вода дороже золота, а чужаков убивают на пороге? — он качает головой, опускаясь на кровать и пряча лицо в тонких ладонях. — Нет, Тэ. Я не поведу тебя на смерть. Я не соглашусь на смерть для нас обоих. Ты бы мог… — Нет, — прерывает его Тэхён, опускаясь на колени и обхватывая дрожащие ладони Чимина. Он отнимает их от лица, заставляя смотреть на себя. — Нет, мой господин, я не покину вас и не отпущу одного на заклание к этому… Тэхён осекается, подбирая слова, и Чимин видит в его глазах тот же страх, что чувствует в себе. Они оба знают, кому могли сосватать омегу-бастарда. Они оба знают, что единственный итог такого союза — смерть. «Уж лучше пустыня», — проскальзывает мысль, пугая своей смелостью. В комнате повисает тишина. Слышно только, как за окном вздымается песок, а где-то далеко перекликается стража. До рассвета, когда прибудет «муж», достаточно времени, чтобы собрать вещи и сбежать. Достаточно. Запах жасмина, обычно тонкий и едва уловимый, сгущается в воздухе, становясь терпким. Чимин чувствует липкий ужас, сковывающий горло и мешающий дышать. Он представляет… нет, он видит перед собой другие руки, не руки Тэхёна, красивые и изящные: старческие, с пигментными пятнами, тянущиеся к нему. Видит лицо, перекошенное похотью и властью. Чувствует боль, ломающую тело, и от которой не защитят ни мольбы, ни слёзы. — Я не хочу, — слова вырываются сами. Тихие, жалкие, плаксиво-детские. — Тэ, я не хочу становиться мужем того, кого не люблю. — Значит, не станете, — кивает Тэхён, поднимаясь с колен и суетливо начиная собирать вещи. — Нас проведёт один торговец. Он должен мне кое-что… не важно, в общем. Главное, что мы получим верблюдов и беспрепятственно дойдём до границы. — До границы, — эхом отзывается Чимин, наблюдая за тем, как Тэхён отбрасывает в сторону ненужные вещи. Он думает, что за границей — пустыня. За ней — неизвестность. За ней — может быть, смерть. Но… — Когда? — Сегодня. С первыми звёздами. Надо собрать самое ценное. То, что можно унести. И то, что можно продать, если… когда мы доберёмся до людей пустыни. Чимин встаёт. Ноги дрожат, но он заставляет себя двигаться. Подходит к ничтожно маленькому сундуку в углу комнаты — единственному, что по праву принадлежит ему. Там лежат подарки матери, покойной наложницы короля, которые она успела оставить сыну: тонкое золотое колечко, платок, расшитый золотом, и маленький кинжал с рукоятью, инкрустированной бирюзой. Он берёт кинжал. Вытаскивает лезвие из ножен. В тусклом свете масляной лампы металл отливает холодом. — Если нас поймают, — говорит Чимин, не оборачиваясь к Тэхёну. — Если нас вернут сюда… пообещай мне кое-что. — Всё, что угодно, мой господин, — Тэхён даже останавливает сборы, чтобы посмотреть ему в глаза. — Всё, что пожелаете. — Не дай им забрать меня живым, — Чимин сжимает рукоять так, что на коже отпечатываются узоры камней. — Я не хочу… Не хочу, чтобы брат или муж касались меня. Только не они. Я хочу умереть свободным. Тэхён сдавленно хрипит, порывисто подходя ближе. Его тёплая ладонь ложится на плечо Чимина, сжимая в поддержке, скользит ниже, вдоль спины и замирает на пояснице. Ухо обжигает горячее дыхание вместе со словами: — Этого не понадобится, — голос Тэхёна хриплый, но пронизанный уверенностью. — Но если так случится, что нас поймают — я приму этот грех и убью вас. Убью до того, как ядовитые руки короля или его супруги доберутся до вас, мой господин. — Спасибо… Чимин медленно кивает. Он не верит в обещания, но в это — сказанное с отчаяньем слуги, которому нечего терять — он хочет верить. Пальцы в последний раз сжимают рукоятку кинжала, прежде чем вернуть холодное оружие в кожаные ножны. — Надо собраться, — шепчет Чимин, пугаясь собственной решительности. — Времени мало. Солнце за окном медленно клонится к закату: последнему в этом дворце, как он в тайне надеется, или первому в новой жизни, которая скрывается среди песков. Их ждёт неизвестность, но впервые эта неизвестность рассыпается золотым песком по ветру, обещая обратить все горести в надежду.

***

Воздух разрывает лёгкие раскалёнными осколками, и Чимин уже не чувствует ни рук, ни ног — только ватное, кажущееся чужим тело, покачивающееся на мощной спине верблюда. Не смей останавливаться. Если остановишься — умрёшь. Если умрёшь — король победит. Чимин сжимает грубые поводья так сильно, что жёсткие линии отпечатываются на нежной коже. Он пытается рассмотреть хоть что-то, но вперёд простирается бесконечный песок. Колючие песчинки проникают за шиворот, теряются в волосах, скрипят на зубах… к концу пути, если они дойдут до конца, Чимин сам станет пустыней. Солнце палит нещадно, превращая мир в гигантскую печь, от чего запах — тонкий, прохладный аромат жасмина — выгорает, становясь горьким. — Мой господин… — Просто Чимин, — прерывает он Тэхёна, — мы больше не во дворце, Тэ, ты можешь обращаться ко мне, как к другу. Тэхён озадаченно замолкает, а потом тихо говорит: — Чимин-а, нам нужно сделать привал. — Нельзя, — собственный голос кажется чужим, хриплым и скрипучим, как песок под ногтями. — Они могут быть уже близко. Я не дам им… не дам ему… Перед глазами всплывает лицо брата: его сальный взгляд, тяжёлая ладонь на пояснице, когда они остались в коридоре одни. Чимина потряхивает от омерзения, смешанного с ужасом. Из-за усталости именно сейчас в голову лезут самые отвратительные воспоминания, как собственный брат прижимал его к стене дворца и пытался поцеловать. Удивительно, но именно они помогают встряхнуться и толкнуть бока верблюда, чтобы тот двигался быстрее. Тэхён ничего не отвечает, безмолвно двигаясь следом. Они бредут уже вечность. Чимин потерял счёт времени, потому что сначала их сковал ледяной холод, потом растопил удушающий жар, потом холод и жар сплелись в неразрывный узор. Только пустыня может быть столь ужасно контрастной: сначала она дарует надежду, потом отбирает, а потом туманит взор несуществующими оазисами. В какой-то момент Чимин перестаёт понимать, где заканчивается песок и начинается небо. Золотисто-жёлтое марево дрожит перед глазами, сливаясь в однородную, обжигающую пустоту. Верблюды давно идут ровно, без понуканий — животные умнее людей, и они понимают, если не найдут воду к ночи, все превратятся в иссушенные кости, которые ветер заметёт через пару часов. — Чимин-а, — голос Тэхёна звучит глухо и тихо, словно издалека. Наверное, из-за той песчаной горы? — Чимин-а, пожалуйста, не закрывай глаза. Смотри на меня. Смотри на горизонт. Смотри хоть куда-нибудь, только не засыпай… — Я смотрю, — шевелит губами Чимин, но звука нет. Лишь сухой, обветренный шёпот, который тут же срывает ветер и уносит в барханы. Чимин действительно пытается смотреть. Перед глазами всё плывёт, распадается на миллионы золотых искр, а потом собирается снова. Ему кажется, что вдалеке виднеются пальмы: высокие, зелёные, с тяжёлыми гроздьями фиников, а под ними — вода. Прозрачная, прохладная, зовущая. Их запасы давно истлели, оставив лишь рыхлое воспоминание. Надо было брать больше бурдюков… — Мираж… — Это не мираж, — Тэхён подгоняет своего верблюда ближе, почти вплотную. Его лицо осунулось, обветрилось, покрылось тонкой коркой соли от испарины, но глаза горят всё тем же упрямым огнём. — Но нам всё равно надо двигаться вперёд. Идём. Чимин послушно следует за верблюдом Тэхёна. Вот из кого получился бы прекрасный господин: статный, красивый, величественный. Его бронзовая кожа в лучшие времена переливалась на солнце подобно драгоценным камням, в то время как Чимину постоянно говорили, что он лишь осколок истинной пустыни. Королева всегда находила, к чему придраться: то волосы похожи на солому, то ресницы недостаточно чёрные, то руки… Ох, его руки она ненавидела. Эти руки, которые сейчас грубеют под ветром, темнеют из-за солнца и стираются до мозолей, ведь в нежную кожу впиваются поводья. Чимин сухо всхлипывает — в теле недостаточно воды, чтобы из уголков глаз брызнули слёзы. Сознание уплывает, губы беззвучно шевелятся лишь на третий раз, складываясь в слова: — Прости меня… — Что? — Тэхён оглядывается, не понимая. — За что? — За то, что повёл тебя за собой. За то, что согласился пойти… — Чимин чувствует, как силы медленно вытекают из тела с каждым новым словом, но он должен… должен извиниться. Когда, если не сейчас? Пальцы, сжимающие поводья, немеют и разжимаются сами собой. Он сползает с верблюжьей спины, но Тэхён непостижимым образом успевает подхватить и прижать к себе, не давая упасть в раскалённый песок. Его неожиданно сильные руки приятно подхватывают за талию и плечи. Вжимают в себя. — Эй, — голос Тэхёна срывается от паники. — Эй, нет, не смей. Не смей сдаваться, слышишь? Мы почти дошли. Я чувствую. Там что-то есть. Там… Чимин слышит, но ответить не может. Сознание меркнет, рассыпаясь по ветру, как тот песок, что окружает их бескрайним морем. Он пытается зацепиться за голос Тэхёна, за его запах — но пустыня убила все запахи, оставив только горечь, сухость и собственный выгоревший жасмин, который теперь пахнет пеплом. — Чимин! — Тэхён трясёт за плечи, пытаясь заставить прийти в себя, но… это бесполезно. Лучше умереть так, чем в покоях ненавистного мужа. — Чимин, пожалуйста! Вставай! Нам нельзя останавливаться! Здесь нельзя останавливаться! «Я знаю», — хочет сказать Чимин. — «Я знаю…» Он чувствует, как Тэхён пытается усадить его обратно на верблюда, но тело не слушается, становится тяжёлым и неподъёмным. Чимин хочет помочь, хочет пошевелиться, но мышцы отказывают, предают, оставляя на милость пустыни. На милость местных богов, которые не любят чужаков. — Пожалуйста, — шепчет Тэхён, и в его голосе слёзы. Чимин их слышит, даже не видя лица. — Пожалуйста, не оставляй меня… «Прости», — беззвучно шевелит губами Чимин. Он проваливается в темноту, готовый сдаться и принять песок как последнее ложе, но взгляд в последний раз устремляется к горизонту, и краем угасающего сознания он замечает движение. Там, где дрожит раскалённый воздух, где небо встречается с землёй в золотом поцелуе, появляются силуэты. Смазанные, быстрые, пугающие. Они уверенно движутся к ним, рассекая марево зноя. Люди? В тёмных развевающихся одеждах, закрывающих лица. Чимин хочет крикнуть Тэхёну: «Смотри! Там!..» — но голоса нет. Хочет показать рукой — но рука не поднимается, прилипшая к телу. А люди всё приближаются. Быстро. Слишком быстро для тех, кто мог бы быть лишь миражом. Может ли это быть стража дворца? Да. Могут ли это быть бедуины, которые схватят их, чтобы продать подороже на ближайшем рынке рабов? Тоже да. Чимин не чувствует себя готовым вырывать собственную жизнь из лап смерти. Пальцы соскальзывают на бедро — туда, где прикреплён кинжал, но сил сомкнуться на рукоятке нет. Он слишком устал. Слишком… Перед тем как темнота смыкается над головой, он успевает различить высокие фигуры в развевающихся на ветру плащах, чалмы, скрывающие лица, и блеск стали, отражающий солнце. «Всё же люди пустыни», — приходит отрезвляющая мысль, холодная и ясная. Чимин чувствует, как Тэхён прижимает его к себе, заслоняя собственным телом — смешной, отчаянный и верный друг, бывший слуга, который даже перед лицом неизвестности пытается защитить своего господина. — Не троньте его! — кричит Тэхён, и его голос разлетается над барханами. — Не троньте, слышите?! А потом Чимина окружает тишина. Темнота. Пустота. И где-то далеко-далеко, сквозь толщу забытья в нос пробивается запах. Новый, незнакомый, невозможный в этой выжженной земле. Запах дождя.

***

Один омега лежит на его постели, а второй — сидит рядом, ревностно следя за каждым взглядом. Юнги смотрит уже долго — сам затрудняется сказать, сколько времени прошло с того момента, как Чонгук ворвался во дворец с двумя омегами на руках. Один — темноволосый, даже в состоянии полного изнеможения пытающийся заслонить собой второго. Второй же — без сознания, невесомый, с лицом, утратившим все краски, из-за чего казался вырезанным из лунного камня. Чонгук выпалил: «Я нашёл их в пустыне, Юнги. Они умирали». И в его голосе вместо привычной стали звенело нечто мягкое, непривычно нежное. Не сложно было догадаться, что его самый верный соратник не смог устоять перед темноволосым омегой, как сам Юнги не может сейчас устоять перед спящим. Юнги сразу приказал лекарям сделать всё возможное: напоить, обмыть, перевязать ссадины и влить настойки трав. Сначала оба задремали, но второй проснулся и теперь сидит на циновке у постели, сложив руки на колени. Именно эта покорность выдаёт в нём раба. «Слугу», — мысленно поправляет себя Юнги. — «В мире, откуда они пришли, рабов нет». Но Юнги нет дела до этого омеги, его интересует другой — тот, что спит. Тот, от кого он не в силах отвести взгляда. Не в силах уйти и оставить их в одиночестве. Юнги никогда не видел таких. В его народе омеги сильные, выносливые, рождённые пустыней. Они умеют седлать лошадей, подчинять упрямых верблюдов и терпеть жажду неделями, выживая в песках. Их красота — суровая, обжигающая, как полуденный зной. Этот же — другой. Этот омега — хрупкий. С пальцами такими тонкими, что, кажется, ветер пустыни переломит их, как сухие ветки саксаула. С лицом, словно сошедшим с древних фресок, что хранятся в запретных храмах: точёные скулы, пухлые губы, сейчас потрескавшиеся и побледневшие, и длинные чёрные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Его волосы — мягкие, пушистые, разметавшиеся по подушке. Юнги ловит себя на желании провести по ним рукой. Коснуться, проверить, такие ли они шелковистые на ощупь, как кажутся. Он готов склониться над спящим омегой и запустить грубые пальцы воина меж прядей, но колкий взгляд слуги останавливает. Приходится сдерживать порыв. В покоях тихо, но за окном шумит ветер, а песок, подобно далёким морским волнам, разбивается о барханы. От горящей масляной лампы расходится тёплый свет, падая витиеватыми узорами на лицо спящего омеги, подчёркивая естественную красоту. Юнги делает шумный вдох, не скрывая наслаждения от запаха. Жасмин. Аромат преследует его с того самого момента, как Чонгук переступил порог. Сначала он не поверил — подумал, показалось. В пустыне всё кажется миражом, обманом древних богов, но запах не исчезал. Тонкий, прохладный, невозможный в этом пекле — он распускался подобно самым красивым цветам. Юнги знает, что говорят про этот запах: жасмин сводит с ума, обещает то, чего нельзя получить в пустыне, — свежесть, покой, жизнь. И этот омега пахнет именно так — недоступно. — Ты не можешь отвести взгляда уже целый час. Голос резкий, но не злой. Уязвимый? — Не могу, — не скрывается от правды Юнги. Он переводит взгляд на заговорившего омегу. — Как тебя зовут? — Тэхён. — Тэхён, — повторяет Юнги, словно пробуя имя на вкус. Чонгуку понравится. — Как зовут его? Тэхён поджимает губы, отворачиваясь. — Ты всегда такой несговорчивый с тем, кто спасает твою жизнь? — Нет, — Тэхён вздёргивает нос вверх, — только с неотёсанными альфами, которые жаждут лишь одного — подчинить красивого омегу. И мою жизнь спас не ты. — Чонгук, — понимающе кивает Юнги, замечая, как уши Тэхёна краснеют, выдавая его истинные мысли. — Вас спас Чонгук, это верно, но он подчиняется мне, и сейчас вы находитесь в моём дворце. Мне стоило приказать выбросить вас в пустыню? Теперь у Тэхёна краснеют не только уши, но и лицо: румянец разливается по бронзовой коже, делая её темнее на пару тонов. Он тоже красив. Не той красотой, что спящий омега, но той, что встречается у пустынных — дикой, напоминающей песчаную бурю. — Не стоило, — буркает Тэхён, складывая руки на груди. — Мне стоит сказать спасибо? — Да, — хмыкает Юнги, разглядывая Тэхёна внимательнее. Худой, измождённый, но не сломленный. Он явно готов драться за своего господина, даже понимая, что выступать против правителя пустыни — плохая затея. Смелый. Глупый, но смелый. — Теперь я понимаю, — говорит Юнги негромко, — что в тебе так понравилось Чонгуку. Тэхён замирает. В его глазах мелькает растерянность — первая эмоция за весь разговор, которую он не успевает скрыть за резкими словами. — Что? — выдыхает он. — При чём здесь… — Чонгук смотрел на тебя так, словно увидел оазис спустя недели блуждания среди барханов, — с короткой улыбкой говорит Юнги, безжалостно сдавая своего воина и лучшего друга. — Мой тебе совет, Тэхён, если альфа готов ради неизвестного омеги пойти против всех писаных и неписанных правил — его не стоит упускать. Тэхён теряется с ответом, глупо открывая и закрывая рот. Краска медленно заливает лицо, стекает на шею и исчезает под плотной тканью одежд. Его запах пропитывается столь откровенным смущением, что Юнги почти стыдно. Он бросает нежный взгляд на так и не проснувшегося омегу, пропуская бессвязный лепет Тэхёна мимо ушей. Говорит: — Идём. Пройдёмся, Тэхён, бывший слуга своего господина. Тэхён вздрагивает. Смотрит на Юнги с внезапным подозрением, смешанным со страхом. — Откуда ты… — Я правитель пустыни, — усмехается Юнги. — Я вижу больше, чем ты думаешь. Идём, Тэхён, — он давит голосом и феромоном. — Твой господин спит, лекарь сказал, что до утра он не очнётся. А нам есть о чём поговорить. Юнги выходит первым, не оглядываясь. Слышит шорох — Тэхён осторожно поднимается и идёт следом. Тёмные, скрытые ночью коридоры дворца встречают их тишиной, которой позавидует сама пустыня. За окнами, мимо которых они проходят, виднеется усыпанное звёздами небо, но горизонта не видно — он утопает в черноте. — Ты не слуга, — утверждает Юнги, не сбавляя шага. Он хочет вывести Тэхёна на балкон, с которого открывается вид на скрытый в горах песчаный город. — Я… — Ты не слуга, — повторяет Юнги. — Слуга не готов драться за господина с правителем пустыни, понимая, что может умереть на месте. Тэхён молчит, и даже его шаг становится тише. — Ты друг, — продолжает Юнги, быстро оглядываясь. Луна на миг подсвечивает блеснувшие в темноте янтарные глаза. — Ты единственный, кто у него был в том мире, откуда вы пришли. И поэтому ты здесь, как тот, кому он может доверять. — Откуда ты… как ты… — Тэхён беспомощно взмахивает руками, зябко ёжась, когда они выходят на небольшую площадку. Внизу, под ними, разгораются ярчайшие огни: люди танцуют, пьют, поют песни. Они радуются очередному спокойному дню в пустыне и разогревают свои тела, пускаясь в пляс. — Я вижу людей, — Юнги пожимает плечами, делая последний шаг вперёд и опирается на перила. — Твой господин слишком нежный для слуги: руки тонкие, кожа ухоженная, даже после пустыни видно, что он никогда не знал тяжёлой работы. А ты — слишком исполнительный для простого попутчика. Следишь за каждым его вздохом, за каждым движением и несёшь ответственность, которую не просил, но принял. Тэхён отводит взгляд. Смотрит сначала вниз, на людей, а потом в небо, игнорируя едва различимые чёрные барханы, сливающиеся с небом. — Его зовут Чимин, — звучит тихое. — Он… принц. Ну, не совсем. Бастард. Сын короля и наложницы. Юнги не перебивает, но слушает внимательно, не желая упустить ни одной детали. — Королю было плевать на него, а его законная супруга, как и полагается, ненавидела незаконнорождённого наследника. Её сын… — Тэхён сглатывает, голос срывается. — Старший брат Чимина по отцу, получается, хотел его. И смотрел так, что мне каждый раз хотелось выцарапать эти глаза. Каждый раз, когда они оставались в одной комнате, коридоре или даже саду — я не находил себе места. Юнги чувствует, как внутри закипает холодная ярость. Он не знает этого брата, не знает того мира, но одно только предположение, что кто-то мог смотреть на хрупкого, нежного омегу — Чимина — с грязной похотью… — Несколько дней назад король сказал, что Чимин выйдет замуж, — голос Тэхёна становится совсем глухим. — За правителя соседнего королевства. Того, про кого ходят слухи, что он убивает своих омег, если те не рожают наследника в первый год брака. Того, кто славится своей жестокостью. Юнги поджимает губы, сразу понимая, о ком речь. — Мы сбежали ночью, — заканчивает Тэхён. — Нам помогли добраться до границы, и я думал… я надеялся, что пустыня будет милостивее. Что здесь другие законы. Что здесь нас не найдут. А теперь… Он резко поворачивается к Юнги. В его глазах легко читается вызов, который однажды может привести Тэхёна на плаху. Столь дерзких омег не всегда любят. — Теперь ты смотришь на него так же, как- — Нет, — перебивает Юнги. — Ты не знаешь, как я смотрю на него и чего желаю, Тэхён. И лучше бы тебе не заканчивать мысль, если хочешь остаться во дворце. В Тэхёне всё же есть капля благоразумия, потому что он замолкает. — Вы можете оставаться в моём дворце столько, сколько потребуется, — смягчаясь, говорит самое важное Юнги. — Я не собираюсь выдавать тех, кого спас. — И ты не боишься войны? Юнги это даже забавляет. Он оборачивается к Тэхёну, опираясь бедром о перила. Смотрит на омегу перед собой, читает его, как открытую книгу, и вспоминает сладкий аромат жасмина, окутавший ощущением дома. — Ты знаешь, почему мой народ непобедим? Тэхён мотает головой. — Потому что пустыня воспитала нас так: лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Если на нас решатся напасть ради Чимина… — Юнги прячет хищную улыбку, скользнувшую по губам. — Что же. Ради цветка жасмина, расцветшего в пустыне, стоит побеждать в войнах. — Ты… ты серьёзно? — Реши сам, — Юнги тихо хмыкает, пружинисто отталкиваясь от перил балкона. — Я пришлю за тобой Чонгука. Он поможет освоиться во дворце и найти занятие по душе. В мои покои не стоит заходить без разрешения даже ради своего бывшего господина. Юнги не дожидается ответа Тэхёна — исчезает в тени коридоров, чтобы как можно быстрее добраться до покоев. По дороге он замечает мелькнувшую тень Чонгука — тот явно следовал за ними по пятам, дожидаясь момента, когда можно забрать понравившегося омегу. Стоит зайти внутрь просторной спальни, как в нос ударяет усилившийся запах жасмина. Юнги замирает на пороге, словно это не его комната, словно он не имеет права тут находиться. Бесшумно движется вперёд, останавливаясь перед кроватью. Не смеет садиться даже на край, поэтому присаживается в кресло напротив и смотрит на спящего Чимина. Юнги влюблён в пустыню. В её жестокую красоту, честность и смертоносные законы. Пустыня не лжёт, не предаёт, не унижает — она берёт своё, если ты слаб, и даёт всё, если ты силён. Он всегда думал, что ничто не сможет соперничать с этой любовью. Но сейчас смотрит на хрупкого омегу, чьи губы беззащитно приоткрыты, и чувствует, как что-то сдвигается внутри. Точно песок под ногами во время зыбучей дюны. Пустыня готовится уступить место кому-то другому.

***

Пальцы скользят по шёлку в попытке зацепиться хоть за что-то, но цепляется Чимин только за ощущения. Шёлк? Разве… разве он не должен умирать под палящим солнцем пустыни? Рот беззвучно распахивается, глотая воздух, и вместо жара в горло проникает прохлада, пропитанная непривычным запахом специй. Чимин замирает, боясь дышать. Его пронзает ужас, заставляющий сердце биться невероятно быстро и рвано. Он не смеет открыть глаза, не смеет пошевелиться, потому что страшно увидеть изученный до каждой трещинки потолок. Страшно осознать, что его поймали и вернули домой — в место, из которого он так отчаянно пытался сбежать. Уши сводит от шума, голова кружится, а руки слабеют. Чимин пытается вспомнить последнее, что видел его помутневший взгляд, но перед глазами простирается бесконечная пустыня с единственным источником света — тем самым, под которым он был готов умереть. Когда страх растекается под кожей, он с долей облегчения припоминает… людей? Да, точно, смазанные силуэты, скачущие не то на лошадях, не то на верблюдах. А ещё запах дождя. Чимин шумно втягивает воздух, надеясь, что это не обманчивый мираж, и позволяет себе тонко улыбнуться. Сейчас насыщенный влажный аромат редчайшего пустынного явления окутывает со всех сторон, и он робко поворачивает голову вбок. Ресницы приоткрыты ровно настолько, чтобы увидеть всё необходимое и… Это альфа. Первым делом он замечает руки: крупные и сильные, со следами мозолей на ладонях. Руки воина, которые держали меч и не единожды сносили чью-то голову. Одна из ладоней тянется вниз — рука свисает с подлокотника, — но не касается застелённого дорогими коврами пола. Тогда-то Чимин и замечает обстановку. Он в богатой комнате. Хозяин не пожалел золота, обставляя её добротной мебелью и украшая значимыми трофеями. Тут есть шкуры зверей и их клыки, но нет голов, которые, честно сказать, всегда до ужаса пугали Чимина. Он коротко выдыхает, невольно проникаясь теплом к господину, спасшему их с Тэхёном. Тэхён! Чимин тихо возится, надеясь, что альфа не среагирует на шум, но — увы — мужчина открывает глаза, ловя с поличным. Сердце Чимина пропускает удар. Он встречает взгляд — пронзительный, тёмный, подавляющий, — и боится двигаться дальше. Тело сковывает не то страх, не то непрошенное возбуждение, а горло в миг сохнет, словно он находится не в прохладной комнате, а под палящим солнцем, стремящимся убить заблудившегося путника. Чимин не говорит ни слова. Альфа тоже молчит. Они изучают друг друга или, как минимум, изучает Чимин. Он запинается об острые скулы, вылепленные словно самой пустыней; замечает тёмные волосы, собранные в хвост на затылке и открывающие высокий лоб; изучает линию челюсти, которую хочется проследить пальцем… Смущённо — до потеплевших щёк — Чимин позволяет взгляду соскользнуть на губы — плотно сжатые, словно этот человек никогда не позволяет себе расслабиться. Чимин смотрит дальше. Рассматривает одежду — тёмную, свободную и расшитую тонкими золотыми нитями. Ткань явно дорогая, но простая, не стремящаяся подчеркнуть статус. Он некстати вспоминает королеву, при любой возможности наряжающуюся в самые кричащие наряды. Этот альфа… другой. Ему нет необходимости доказывать своё положение, потому что все знают, кто он. Чимин не знает, но чувствует, что находится в гостях не у обычного человека. Он не видит на поясе ножен, но готов поспорить, что где-то рядом лежит оружие. Взгляд соскальзывает на открытую шею, и в вырезе рубахи Чимин замечает тонкую серебряную цепочку, уходящую под ткань. Пальцы сжимаются от желания податься вперёд, чтобы проникнуть под ворот и нащупать… амулет? Родовой знак? Ключ от покоев? Запах дождя, дарующий свежесть, становится плотнее. Чимин, не скрываясь — страх медленно сходит на нет, — усаживается на постели, а рука скованно вздымается вверх. Его лицо открыто. Тонкое одеяло сползло с плеча, и теперь утренняя прохлада ласкает кожу. Он в панике пытается подтянуть ткань выше, чтобы спрятаться, скрыться от пронзительного взгляда, но незнакомый господин останавливает: — Не надо. Чимин смущённо замирает, сжимая край тонкого шелковистого одеяла у подбородка. От хриплого низкого голоса вдоль позвоночника проскальзывают крупные мурашки, отнюдь не из-за испуга. Бёдра невольно дёргаются, язык скользит меж губ, а в глазах — широко распахнутых — Чимин уверен, расширяется зрачок. — Здесь омеги не закрывают лица, — говорит альфа, и его голос звучит невероятно нежно. Так, пожалуй, говорят с ранеными зверьками, боясь спугнуть. — Ведь цветы пустыни должны дышать свободно, и никто не смеет их касаться без разрешения. Чимин слышал это выражение — «цветы пустыни» — но не верил, что оно реально. Неужели и правда можно?.. Пальцы, сжимающие ткань, растерянно разжимаются, выпуская одеяло из хватки. Шёлк воздушно опадает на колени, застывая ничего не значащей тряпицей. Непривычно давать альфе возможность смотреть на своё лицо, но под этим взглядом… хочется растечься. — Моё имя — Юнги, — представляется мужчина. — Ты и твой… друг находитесь в городе Самум, в моём дворце. «В моей пустыне», — не звучит, но Чимин всё равно чувствует повисшие в воздухе слова. Он знает этот город, пронизанный обжигающим воздухом, убивающим всё живое. Он знает, что народа, живущего здесь, боятся все королевства вокруг. Он тоже должен бояться? — Ты спас меня? — робко спрашивает Чимин, запоздало вспоминая, что, возможно, к альфе перед собой стоит обращаться более уважительно, но, кажется, Юнги не против. — Вас спас мой первый воин — Чонгук, — отвечает Юнги, смягчая и взгляд, и голос. — Он сейчас присматривает за Тэхёном. Показывает ему окрестности и учит седлать лошадь. — Ох, — взгляд Чимина скользит к окну. Он не надеется увидеть за ним что-то, кроме чистейшего неба, но… — Когда я смогу его увидеть? — Когда захочешь. Чимин хочет сейчас. Но также он хочет задержаться в этой спальне, с этим альфой — с Юнги — как можно дольше. Сердце в груди ёкает, пытаясь достучаться до своего хозяина с простым вопросом: «Он тебе нравится?». И Чимин готов ответить, что да, безумно нравится, вот так глупо, с первого взгляда, с первого слова, но… разве он имеет право на… — Ты гость в моём доме, поэтому можешь увидеть своего близкого друга в любой момент, — говорит тем временем Юнги, подаваясь вперёд, и Чимин чувствует, как запах дождя становится интенсивнее. — Просто скажи, чего желаешь, и я всё исполню. — Почему? — Потому что цветок жасмина раскрывается только когда идёт дождь. Щёки Чимина опаляет краска, в паху становится тепло, но он не понимает… смотрит в пропитанные нежностью глаза Юнги и пытается уловить хотя бы тень лжи, но не может. Альфа перед ним открыт настолько, насколько пустыня может быть гола перед солнцем. Юнги смотрит на омегу перед собой, протягивает руку и говорит: — Ты в безопасности, Чимин. Я даю слово, что никто не причинит тебе зла, пока ты находишься в пустыне. — Прямо в целой пустыне? — Да, — говорит Юнги без тени улыбки, продолжая удерживать ладонь на весу и ожидая, когда в ней появятся тонкие пальцы Чимина. — Везде, где есть песок, простирается моя власть. И пока так будет — ты будешь в безопасности. Чимин судорожно сглатывает. Он сомневается, смущается, краснеет столь ярко, что может посоревноваться с алым отблеском, который оставляет после себя солнечный луч. Нерешительно вкладывает свою ладошку в сильную ладонь Юнги и смещается на постели, опуская ноги на пол. Они так близко… Лицо Юнги находится на расстоянии поцелуя, и Чимин проклинает себя, богов и судьбу за то, что оказался в такой ситуации. Проклинает, да, а потом благодарит. Как благодарит Юнги. — Спасибо, — Чимин не узнаёт самого себя, подаваясь вперёд, чтобы оставить сухое прикосновение в уголке губ Юнги. Он задерживается дольше необходимого, в тайне надеясь, что альфа перехватит инициативу, но касание заканчивается. — Идём, я покажу тебе дворец, — Юнги поднимается, и Чимин следует за ним. Альфа выше, шире в плечах и напоминает скалу, которая откидывает тень даже в самый знойный день, соблазняя спрятаться в ней. — Но прежде предлагаю приодеться. Я приказал подобрать тебе самый лучший наряд — мне принесли три. Выбери тот, что придётся по душе. Чимин смотрит в чёрные глаза Юнги, вдыхает запах дождя, чувствуя, как жасмин распускается навстречу феромону, и мысленно соглашается на всё, что альфа предложит. Наверняка позже, оставшись в одиночестве, он проклянёт себя за неуместную доверчивость, но прямо сейчас… прямо сейчас Чимин хочет верить, что будет в безопасности рядом с тем, кто клянётся, что может его защитить.

***

Если Чимин ничего не сделает, то он сойдёт с ума. Не иначе жар солнца расплавил все мысли, превращая их в бессвязное месиво, потому что он не может понять, почему до сих пор медлит. Прошло уже чуть больше недели — недели, в которой каждый день Юнги одаривал его подарками и вниманием. Приносил самые спелые фрукты, надевал украшения, сопровождал во время прогулок и внутри дворца — тут, оказывается, есть невероятно зелёные сады, и за пределами — пустыня не так страшна, когда рядом есть защитник. Альфа ухаживает — это ясно без слов. Его грубые ладони оказываются невероятно ласковыми, когда касаются тонких пальцев Чимина, а суровый взгляд теплеет, стоит заметить робкую улыбку омеги. Они не торопятся — или пытаются не торопиться? — проводя часы за разговорами. Чимин с замиранием сердца слушает рассказы Юнги: как они покоряли пустыню, как спасали людей и убивали врагов. Он слушает и проклинает глупое омежье сердце, потому что каждый раз хочется оборвать альфу на середине невероятно интересного рассказа и прижаться к губам в сладком поцелуе. Неправильно так страстно желать близости, но это впервые, когда Чимин действительно хочет разделить и постель, и вечность с одним господином. С господином, который прямо сейчас кормит его виноградом. — …в тот момент нам казалось, что выхода нет, — Юнги отрывает крупные виноградинки с грозди и протягивает их прямо к устам Чимина, задерживаясь подушечками на губах, — мы шли сквозь бурю пятый день. Вода закончилась, съестных припасов осталось невероятно мало, а горизонт утопал в песках. — Но вы выжили? — Чимин охотно открывает рот для следующей ягодки, но в этот раз захватывает больше пространства и смыкает губы на пальцах. Ведёт по подушечке языком, слизывая солоноватый вкус, и невольно насаживается глубже, не отводя взгляда. Глаза Юнги заливает чернота. — Как видишь, — пальцы альфы, испачканные в сладком соку, толкаются глубже в рот. Подушечки скользят по языку, нехотя выскальзывая. — Мы набрели на оазис. Там нас встретила холодная вода, которую мы от жажды черпали руками, чтобы напиться, созревшие плоды фиников и, конечно же, нашлось укромное место для ночлега. Нам повезло. — Пустыня любит тебя. Юнги кивает, не торопясь с ответом. Он приподнимает уголок губ в намёке на улыбку и следующую виноградинку не передаёт напрямую Чимину, а обхватывает её губами. Наклоняется вперёд, без слов предлагая забрать угощение. Сердце вмиг ускоряет бег, подталкивая действовать необдуманно, следуя за эмоциями и туманящим разум влечением. Чимин дышит через раз, пытаясь обхватить ягоду губами, совершенно не удивляясь, когда она соскальзывает и падает на постель. Сам же двигается вперёд. Встречается с распахнутым ртом, дрожа от предвкушения и смущения. Он никогда не целовался, никогда не чувствовал движения чужих губ на своих и, совершенно точно, впервые в жизни растерянно стонет — ведь проворный язык Юнги скользит от уголка к уголку, спрашивая разрешения продвинуться дальше. — Я… — Тебе надо лишь сказать — и я остановлюсь, — горячее дыхание Юнги ошпаривает губы, делая их вмиг сухими. Запах дождя окутывает, даруя ощущения безопасности — оазиса в пустыне — и вынуждая цветок жасмина пустить сок. — Мне остановиться? — Нет, — Чимин едва шевелит губами, прикрывая глаза, — твой поцелуй, мне кажется, способен утолить жажду. — Ты хочешь пить? — Я хочу утолить жажду. Чимин краснеет — щёки становятся тёплыми, а дыхание сбивается. Чимин теряется — пальцы комкают покрывало, а бёдра дрожат. Чимин стонет — высоко, протяжно, длинно, потому что молчать не получается. Юнги целует его, властно сминая губы и обхватывая широкой ладонью шею. Он целует так, словно сам пытается напиться из родника: жадно, голодно, сминая не сопротивляющийся рот и даруя блаженное ощущение счастья. Поначалу непонятно, как правильно отвечать, но Юнги даёт время освоиться. Чимин робко перебирает губами, пытаясь попасть в ритм движения губ, а потом сам напирает, подаваясь вперёд всем телом и смело седлая литые бёдра. В пах сразу же упирается твёрдый бархан возбуждения, а он сам рассыпается подобно песку на ветру. — Когда я смотрел на тебя спящего, ты казался не таким смелым, — с улыбкой в голосе говорит Юнги, позволяя толкнуть себя на постель. Чимин возвышается над ним, наслаждаясь отнюдь не полученной властью, а тем, что ему позволяют смотреть сверху вниз на правителя пустыни. — Проснувшись, я понял, что ты даровал мне чувство свободы, — говорит Чимин, проводя кончиками пальцев по вырезу тёмной рубахи. — И распробовав эту свободу, я стал собой. Пальцы не останавливаются, когда вырез кончается, они двигаются ниже, и Чимин вместе с ними. Его преследует воспоминание пальцев во рту, и потребность взять что-то большее становится сильнее с каждой секундой. Он никогда такого не делал. Всё, что он позволяет себе с Юнги — это в первый раз, и тем сильнее не хочется сковывать себя какими-то рамками приличия. Королева всегда смешивала его с грязью, отец — не замечал, считая его ничтожным отголоском ошибки, брат… о нём Чимин не хочет думать. Не тогда, когда под ним Юнги, с любопытством отслеживающий каждое решение омеги. Альфа не мешает: приподнимает бёдра, помогая стянуть свободные штаны, гладит по волосам, оставляя в ладони прядь, чтобы не терять контакт. Чимин смотрит на то, что сам про себя назвал барханом, и краснеет подобно раскалённому металлу, признавая, что альфье естество перед ним больше напоминает одинокую скалу. Длинный и толстый член не поднимается вверх, удерживаемый собственным весом, и Чимину приходится неловко обхватить его ладонью, чтобы распрямить. — Ты уверен? — мягко спрашивает Юнги, зарываясь пальцами в волосы и путая их. — Мы можем остановиться на поцелуях. — Можем, — соглашается Чимин, но всё равно наклоняется и обхватывает губами головку. Он не знает, чего ожидать, но куда важнее то, что ему не стыдно и не страшно — ему не хочется останавливаться. Язык проворно облизывает гладкую кожу, скользя вниз вместе с губами. Ствол упруго проникает в рот, добираясь до глотки, и вот тут Чимин останавливается. Его запоздало накрывает понимание, что он совершенно не знает, что делать, и пошёл за инстинктами, которые кричали: надо стать ближе. Между ягодиц мокро, в паху пульсирует кровь, как и в висках, а в ушах стоит шум, сравнимый с песчаной бурей. Отказываться и останавливаться уже нельзя, но что делать дальше? — Тише, цветочек, — голос Юнги пробирается сквозь застилающий уши беспокойный рокот, — не торопись. Тебе же понравилось слизывать сок винограда с пальцев? Чимин мычит. — Тут… надо действовать схоже, — пальцы Юнги убирают за ушко прядь волос и мягко соскальзывают на шею, нежа. — Неторопливо, помогая себе языком и рукой, делай лишь то, что хочешь сам. Мне будет приятно в любом случае. Слова, что Юнги будет приятно в любом случае, помогают справиться с непрошенным смятением. Чимин вязко скользит губами вдоль ствола, на пробу поднимаясь и опускаясь, чувствуя, как пальцы массируют шею и стекают на плечо. Чимин шумно втягивает воздух через нос, отстранённо думая, что это напоминает поцелуй — надо всего лишь поймать ритм. Движения вдоль ствола, сопровождаемые сочными скользкими звуками, умиротворяют, непостижимым образом возбуждая ещё сильнее. Чимин слизывает солоноватый вкус, дыша ароматом дождя, и прикрывает глаза, чтобы погрузиться в ощущения. Он поддался желаниям — мутным, порывистым — но не жалеет об этом. Собирая губами капельки влаги и облизывая языком головку, чтобы собрать нечто вязкое и липкое — вкусное — он понимает, что разделяет с Юнги момент, который ни с кем больше не захочет разделить. Слушая поощряющее: — Верно, мой жасмин пустыни, можешь надавить чуть сильнее. Чимин следует каждому сказанному Юнги слову. Он смыкает губы плотным кольцом. Не сопротивляется, когда головка скользит в горло, туго проникая внутрь, и длинно стонет, чувствуя рваное дёрганье внутри. Ясно как день — альфе нравится, как омега стремится удовлетворить неозвученную потребность, и из-за этого останавливаться хочется ещё меньше. Чимин насаживается, не обращая внимания, комфортно ли ему, потому что, в первую очередь, возбуждается сам. Мог ли он представить момент в своей жизни, когда будет стоять на коленях, согнувшись над членом альфы, и брать в рот? Мог. Только те картины были принуждением, а сейчас он всё делает добровольно: стонет, наслаждаясь процессом, сглатывает, желая запечатлеть в себе непривычный вкус; обхватывает ладонью основание, сжимая так, чтобы не причинить боли. Бёдра Юнги — сильные и мощные бёдра воина — сводит волной удовольствия. Альфа вскидывает таз вверх, невольно толкаясь в глотку, и сжимает пальцами волосы. Натягивает длинные пряди на кулак, цепляясь за них так же, как Чимин цепляется за ощущения — ненасытно. Они двигаются навстречу друг другу, стремясь к единственно верному — к разрядке, и когда она наступает, Чимин отстраняется, ошеломлённый незнакомой реакцией. Густая сперма заливает рот, пачкает губы и подбородок, а несколько капель и вовсе воровато стекают по шее. Чимин растерянно собирает губами всё, что может, глотая и сглатывая, но в итоге теряется в пространстве, потому что Юнги подаётся вперёд, жадно целуя. Он слизывает собственную сперму, не обращая внимания, грязно ли это, правильно ли. Они сливаются в поцелуе с той же страстью, что солнце ласкает горизонт, поднимаясь на рассвете. Руки Юнги нетерпеливо ощупывают тело Чимина, проникая под одежду. Пальцы давят на кожу, но не с той силой, с которой могут оставить следы, а потом ласкают мокрую щель между ягодиц: скользят, будоража и возбуждая, трогают девственные края дырочки, не торопясь проникнуть внутрь. Чимин глухо стонет в поцелуй, крутя бёдрами, не зная, чего на самом деле желает. Он точно не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Но что ещё? Хочет ли он, чтобы пальцы Юнги проникли внутрь? Судя по тому, как тело звонко откликается на ласку, когда подушечки раздвигают мышцы входа — да. Чимин прогибается в пояснице, разрывая поцелуй ради громкого вскрика, и насаживается сам. Проникновение непривычное, но от того и более яркое, осознанное. Пальцы двигаются медленно, дразняще, и Чимин чувствует каждое бережное касание. Кровь под кожей становится нестерпимо горячей, мышцы непроизвольно сжимаются, пытаясь удержать пальцы внутри, а из распахнутого рта вырывается нежный всхлип. — Ты как засыхающий в пустыне цветок, — голос Юнги звучит до хриплого зверино, но руки остаются мягкими. — Впитываешь каждую каплю дождя. Чимин хочет ответить, но не может — мешает язык, не способный связать пару слов. Есть силы только недовольно мычать, потому что пальцы выскальзывают, оставляя после себя зияющую пустоту. Хочется запротестовать, но Юнги переворачивает его, укладывая на спину и нависая сверху. — Такой красивый, — губы Юнги прижимаются к шее и медленно, вязко, скользят вниз, оставляя мокрые отметины. Чимин запрокидывает голову, подставляясь, и стонет, когда зубы осторожно смыкаются на кадыке. Не больно — щекотно, мурашечно, так, что пальцы ног поджимаются сами собой, а бёдра раздвигаются в стороны, приглашая подвинуться ближе. — Хочу попробовать всего тебя и запечатлеть в памяти каждый изгиб тела. Поцелуи ложатся на ключицы — влажные, горячие, — и Чимин выгибается дугой, стоит языку скользнуть в ямочку между ними. Руки Юнги придерживают за талию — большие, тёплые, — не давая выскользнуть из крепкой хватки. Одежда, разворошенная из-за прикосновений, стекает с тела, оголяя преступно много кожи. Чимин даже не удивляется, когда жадный рот спускается ниже, к груди, а потом накрывает сосок. — Ах… — дыхание перехватывает, и сладкие стоны заполняют полную драгоценностей комнату ещё одной. — Ах, Юнги… — Не сдерживайся, моя пустыня, будь громким, — Юнги обводит сосок языком, прикусывает, смакует его, как Чимин до этого смаковал ягоды винограда. — Поглоти меня подобно песчаной буре. — Скорее, ах… ты поглотишь меня… Чимин дрожит, выгибаясь навстречу поцелуям и впивается в плечи Юнги, чтобы не потеряться. Поцелуев становится так много, что их невозможно считать, не то чтобы он их считал до того, как рот сомкнулся на соске, но всё же… всё же их путь можно было проследить. А сейчас Чимин затрудняется сказать, в какой момент зубы добрались до живота, чтобы прихватить кожу под пупком. Юнги, верный своему слову, очерчивает языком каждый изгиб, каждую впадинку: проходится от пупка до лобка, мажет по узкой щели рядом с бедром, скользит ниже — в самое мокрое и жаркое место, — и вот тут Чимин не выдерживает. Хватает альфу за волосы, тянет вверх, в поцелуй, потому что ещё немного — и он рассыплется на куски. — Хочу… — выдыхает в губы, не зная, чего именно. — Юнги, я хочу… — Знаю, — Юнги улыбается, увлекая поцелуем и вынуждая забыть любые слова. Он опускает руку между дрожащих бёдер, проникая обратно. Чимин вскрикивает от резкого, пронзительного удовольствия, потому что пальцы находят то самое место — то, от которого мир переворачивается. — Именно так. Чимин превращается в стихию, способную в сильных руках стать послушной. Спина до хруста изгибается, ноги сгибаются в коленях, а бёдра подаются навстречу умелым толчкам. Это всего лишь пальцы, — мысленно стонет Чимин, боясь и желая почувствовать, как их сменит член. От жара, растекающегося под кожей, на висках выступает испарина, а влажные пальцы скользят по плечам Юнги, оставляя алые полосы. Чимин кричит и стонет, не слыша собственного голоса. Понимает, что с губ слетает лишь одно имя: — Юнги… В ушах шумит — так, как может шуметь лишь ветер, сносящий всё перед собой. Чимин чувствует вкус дождя на губах, вдыхает насыщенный запах, тонет в нём, теряя связь с телом, комнатой, реальностью. Он вскрикивает так громко, что сам пугается, но этот испуг истлевает, стоит Юнги накрыть губы таким необходимым сейчас поцелуем. Тело содрогается от крупной дрожи, влага, стекающая по ягодицам, напоминает раскинувшееся в оазисе озеро, но всё, что волнует Чимина, — это мягкие и нежные поцелуи Юнги. Он чувствует, как его прижимают к горячей груди, как гладят по спине, как шепчут что-то в волосы. Слова получается разобрать не сразу. — …мой нежный жасмин, затопивший собой пустыню и подаривший иссохшей земле блаженство, — бормотание Юнги похоже на шёпот сходящего с ума путника, нуждающегося в воде, — ты, верно, поглотишь всё, что мне дорого, и я не буду жалеть… — Юнги? — Чимин осоловело моргает, не понимая, слышит он Юнги или же эхо его голоса у себя в голове. — Да, мой цветок? — Я… — с языка почти готово сорваться признание в любви, но Чимин боится быть слишком поспешным. Повторяет то, что уже говорил: — Я счастлив… — Это взаимно. Юнги наклоняется для поцелуя, и Чимин вяло отвечает, не способный двигаться слишком быстро. Тело перенасыщено, а в голове туман. Он словно всю жизнь жил взаперти и только сейчас смог найти дверь, чтобы выйти на улицу, где и упал в нежные объятья пустыни.

***

Свободу обретает не только Чимин. Он с удовольствием прогуливается по двору дворца Юнги и слушает Тэхёна, рассказывающего о своём обучении: — Чонгук показывает мне, как правильно стрелять из лука! Никогда не думал, что это может быть столь захватывающе. — Если его стрелы растворяются в тебе, то я могу понять. Тэхён на мгновение теряется из-за слов Чимина, а потом краснеет до самых ушей. Свободно толкает его в плечо, словно они не господин и слуга, тихо отвечая: — Эти стрелы во мне растворяются куда чаще, чем те, которые выпускаю я. Чимин звонко хохочет, искренне наслаждаясь, что друг тоже познал любовь. Именно ту любовь, от которой сердце заходится в бешеном беге, ноги подкашиваются, а руки стремительно пытаются раздеть два тела сразу. Развратные мысли подхватывает ветер и уносит в сторону открытого балкона, на который выходит Юнги, словно альфа знает, когда его омега жаждет внимания и спасения от компании. Чимин замечает повелителя пустыни, когда к ним с Тэхёном подбегает одна из служанок и передаёт украшение, уложенное на бархатной подушечке. Она говорит, растягивая слоги: — Господин Юнги просил передать вам этот подарок. Взгляд Чимина мгновенно поднимается вверх, встречая лукавые, залитые истинной тьмой глаза Юнги. Они переглядываются, и если бы не Тэхён, то смотрели бы так друг на друга небольшую вечность. — Тебе помочь застегнуть браслет? — О? — пальцы Чимина смыкаются на тонкой золотистой цепочке. — Да, прошу. Украшение обхватывает запястье, украшая бронзовую кожу узором из луны и солнца. Между ними, напоминая песок, рассыпаются бриллианты. У Чимина захватывает дух, но не от дороговизны подарка, а от самого факта, что теперь его шкатулка никогда не будет пуста. — Красиво, — улыбается Тэхён, бросая взгляд вверх, на балкон, но Юнги уже скрылся в темноте дворца. — За чудесную ночь? — Каждая ночь по-своему чудесна, — обтекаемо отвечает Чимин, смущаясь, когда речь заходит уже о его близости с альфой. — Но я надеюсь, что сегодняшняя будет воистину особенной. Чимину, как и Тэхёну, выделили отдельные покои, но ему больше нравится растекаться на шёлковых простынях в постели Юнги. Нравится чувствовать их прохладу на коже, чтобы чётче ощущать жар от поцелуев. Их ласки едва ли можно назвать целомудренными, но последнюю грань они так и не перешли. Чимин успел вознестись от проворного языка между ног, полюбить пальцы, которые умеют попадать точно в цель, но не более. Юнги говорит, что не стоит торопиться, и Чимин соглашается, полагаясь на мудрость своего альфы. — Говорят, что именно сегодня полная луна собирается осветить собой пустыню, — делится Тэхён, поднимая голову на небо. — И ни одно облако не сможет препятствовать этому свету. — Уже? — Чимин перебирает пальцами звенья подаренного браслета. — Мы тут уже месяц, Тэхён. — И никто не спохватился от пропажи двух омег из королевского замка, — кивает он. — Не это ли счастье? Чимин тепло улыбается, осматриваясь вокруг. Они живут в защищённом дворце, где каждый воспринимает их по делам, а не происхождению. Не важно, что Чимин бастард, а Тэхён — бывший слуга. К ним относятся как к равным, не отшатываясь при попытке заговорить, как от прокажённых. Время до заката пролетает бессовестно быстро. Они с Тэхёном прогуливаются до самого ужина, а потом разделяют трапезу вместе. Чимин покидает друга с лёгким сердцем, двигаясь в купальню. Смывает с себя прилипший к коже песок, заботливо промывает волосы, высушивает их и оставляет распущенными. Накидывает на плечи полупрозрачный наряд, любуясь тем, как на запястье переливается браслет с луной и солнцем. Идёт в покои Юнги. Чимин заходит в изученную вдоль и поперёк комнату, но проходит мимо постели. Приближается к распахнутому окну, любуясь, как Тэхён и говорил, полной луной. Она очаровывает своей красотой, буквально отрезая от земного мира, поэтому Чимин упускает момент, когда Юнги заходит в свои же покои. — Не замёрз? — пальцы Юнги стягивают ткань с одного плеча, давая возможность губам прикоснуться к коже. — Жду, когда ты меня согреешь, — отзывается Чимин, склоняя голову вбок и открывая больше пространства для ласк. Юнги охотно ведётся: покрывает поцелуями шею, прикусывает загривок, от чего вдоль позвоночника проскальзывает волна мурашек, вжимается носом в густые тёмные волосы. Полупрозрачный халат отлетает в сторону и не мешает Юнги провести ладонями по бокам, соскользнуть на живот и замереть на бёдрах. Хватка альфы всегда сильная — не болезненная — и настолько весомая, что Чимин моментально превращается в текучий песок, гибко извиваясь куда прикажут. В такие моменты суровый правитель для своего народа становится трепетно-нежным для своего омеги. — Ах, — Чимин прокручивается в объятьях, но не закидывает руки на сильную шею, а мягко толкает Юнги на кровать. Садится сверху. Прижимается к изогнутым в улыбке губам самым соблазнительным поцелуем из тех, что уже выучил. — На твоём фоне любые драгоценности кажутся блеклой тенью, — шепчет Юнги, покрывая поцелуями изящную шею Чимина и соскальзывая ладонями на ягодицы. — Даже если бы я нарядил тебя всего в золото, то заметил бы лишь блеск голой кожи. Чимин польщённо хихикает, теряясь с ответом. Он подчиняется умелым движениям рук, раскрываясь под пальцы: чувствует, как широкие костяшки толкаются внутрь, а подушечки нащупывают правильное место. Чимин готов провести так всю ночь, распадаясь на лепестки жасмина от прикосновений и поцелуев, поэтому с приятным удивлением охает, когда Юнги приподнимает его, чтобы приставить ко входу член. — Готов показать, почему так сильно любишь седлать меня? — Я… — Чимин дрожит, чувствуя, как головка влажно скользит внутрь. — Да… Юнги входит медленно, поддерживая за бёдра и давая время привыкнуть к новому чувству. Пальцы у́же. Даже когда их несколько вбивалось в задницу, они не наполняли до той же степени, что и сейчас. Чимин двигается навстречу члену, опускаясь сантиметр за сантиметром, чувствуя, как наполняется изнутри. Из приоткрытых губ вырываются слабые стоны, дыхание сбивается, а ресницы дрожат, удерживая слёзы, которые никак не хотят проливаться. Юнги невероятно твёрдый и горячий. Его взгляд — снизу вверх — прожигает до костей, заставляя сердце забыть, как биться. — Хорошо? — звучит тихо, сладко, как патока. Хриплый голос насквозь пропитан желанием, а феромон придавливает, помогая опуститься до основания. — Хорошо… Вместо ответа Чимин выгибается в спине, подбирая удобный угол проникновения, а потом неспешно приподнимается, пытаясь осознать, нравится ли ему скольжение. С уголков глаз непроизвольно срываются капли слёз, скатываются по щекам, и Юнги собирает их губами, шепча что-то неслышное, безумно успокаивающее. Разобрать слова не выходит, как бы сильно Чимин не пытался обратиться в слух. Всё, что его сейчас волнует, — это движение. Чимин находит ритм, который заставляет с удовольствием сжиматься вокруг члена. Бёдра ходят вверх-вниз, и каждый раз, когда он опускается, из груди вырывается короткий, рваный выдох, переходящий в сладкий стон. Юнги придерживает его за талию — не направляет, не торопит, а просто ощущает под ладонями, как ходят мышцы. — Смотри на меня, — просит Юнги, и Чимин подчиняется, встречая тёмный, прожигающий взгляд. — Ты напоминаешь мне саму пустыню на закате. Кожа, блестящая золотом, глаза, плывущие подобно жаркому мареву, приоткрытые губы, нуждающиеся в воде… Юнги говорит, и Чимину хочется хныкать. Он объезжает член, растворяясь в сладких речах, и чувствует себя действительно той пустыней, о которой рассказывает альфа — недостижимой, бесконечно прекрасной, рассыпающейся меж пальцами. Он ощущает на себе жадный взгляд и млеет от осторожных касаний ладоней: пальцы Юнги оглаживают бока, сминают талию, поднимаются выше — к груди — и сжимают торчащие соски. Чимин ускоряется, гонимый возбуждением, но сбивается с наращенного темпа, когда вокруг его истекающегося омежьей смазкой члена смыкается кулак. — Распустись для меня, цветок… Чимин и не закрывается, но послушно раздвигает ноги в стороны, откидывает голову назад и крепко цепляется за плечо Юнги, впиваясь ногтями до отметин в форме полумесяца. Его накрывает восторгом от осознания, насколько же сильно альфа очарован им. Прямо сейчас, когда за спиной Чимина простирается пустыня, взгляд Юнги прикован только к покачивающемуся на члене омеге. — Я… мне… — выдыхает Чимин, теряясь в том, о чём действительно хочет сказать. Он плавится — от взгляда, рук и поцелуев, и начинает слабо дрожать, забывая, что надо двигаться. — Да, моя драгоценность, — Юнги тоже выдыхает — заполошно, сорвано — и вскидывает бёдра вверх. Теперь они движутся вместе, навстречу друг другу, наполняя комнату влажными, сочными звуками, от которых у Чимина краснеют кончики ушей. — Мой чарующий жасмин. Чимин протяжно стонет, шлёпаясь задницей на член и вгоняя его до основания, но не находит в себе сил подняться обратно. Ему нравится скольжение — переполняющее, насыщающее, — но забрать полагающееся себе, как ночь забирает жар, больше не в силах. Стыд опаляет щёки, стекая на грудь, и Чимин уже готов проскулить просьбу сделать альфу всё как надо, как его переворачивают. Юнги опрокидывает Чимина на постель, вынужденно разъединяя их тела на долю секунды. Живот ошпаривает холодный шёлк, руки скользят по гладкой поверхности постели, колени раздвигаются в стороны, чтобы было удобнее, а альфа нависает сзади — огромный, горячий, — и его член вбивается обратно. — Отдохни, — шепчет Юнги, наклоняясь, чтобы поцеловать позвонок за позвонком. Его руки нежно отводят рассыпающиеся волосы в сторону, и те теперь стекают подобно водопаду. — Теперь я сам. Губы Юнги блуждают по спине Чимина медленно, неторопливо, оставляя мокрые отметины. Он целует лопатки, прикусывает их края и тут же зализывает; вжимается носом во впадинку между ними, шумно втягивая цветочный аромат. Чимин протяжно стонет в шёлк, подставляясь под ласку. Он с облегчением отдаётся сильным ладоням, которые скользят по бёдрам, сминают талию и мнут ягодицы, раздвигают, чтобы войти глубже. — Ты невероятен, — голос Юнги становится ниже, приобретая рычащие нотки, — твоя спина — извилистая полоска барханов, твоя кожа — песок, который хочется целовать, а весь ты… Юнги наваливается сверху, вбиваясь в разы быстрее и глубже, чем получалось у Чимина, пока он седлал бёдра. Альфа собственнически прикусывает плечо, оглаживает ладонями плоский живот и массирует талию. Его пальцы то и дело задевают сочащуюся головку члена, облегчая зуд возбуждения, а потом размазывают по коже вязкие капли смазки. Чимина ведёт от того, как жадно альфа им наслаждается. Он хочет сказать что-то в ответ, хочет признаться, что без ума от Юнги, и сказать, что готов стать его пустыней, но все слова застревают в глотке, вылетая наружу протяжными стонами. Шумные шлепки кожи о кожу лишь дополняют симфонию мелодии их тел. — Ты единственный, кто смог спутать мои мысли, Чимин. Нет и не будет никого желаннее тебя. Ты… Слова обрываются вместе с резким движением члена. Юнги играючи меняет темп: двигается сначала медленно, плавно, наслаждаясь каждым ответным импульсом, а потом безжалостно вбивается, срывая с алых уст Чимина громкие вскрики. Его губы не отлипают от кожи, покрывая сладкими поцелуями изгибы плеч, иногда впиваясь в них зубами, чтобы оставить собственническую метку. Юнги продолжает осыпать его комплиментами, вознося над богами, но Чимин не слышит и половины — перед глазами плывёт, а в ушах шумит. Он подмахивает как может, пытается соответствовать ритму альфы, но проигрывает бой, принимая, что в этом положении можно лишь отдаваться. Чимин царапает простыни, комкает их, кусает подушку, но тут же откидывает её в сторону, не желая заглушать собственное звучание. — Да, моя прелесть, не сдерживайся, — поощряет Юнги, ускоряясь. Толчки становятся жёстче, глубже, и Чимин слышит, как он кричит, но что важнее — эти крики смешиваются с хриплым дыханием альфы. Когда волна жара ошпаривает грудь и стремительно льнёт вниз, — Юнги притягивает Чимина за талию к себе, заставляя спиной прижаться к груди. Одна его рука смыкается на животе, придерживая и не давая упасть. Вторая же ложится на подбородок, поворачивает голову, чтобы можно было сойтись в жадном, мокром поцелуе. Чимин отвечает не глядя, безропотно распахивая рот и пропуская внутрь проворный язык. Юнги не замедляется, вскидывает бёдра вверх, вынуждая подскакивать от мощных толчков. Его рука, обнимающая талию, сдавливает, помогая не рассыпаться от быстрых и резких движений. Омежий член покачивается, готовый взорваться от оргазма, но сначала хочется почувствовать, как кончит Юнги. Чимина ведёт от жара, вспыхивающего огненными искрами из-за того, как их тела трутся друг о друга. Мутная волна удовольствия пронизывает кожу, насыщает каждую клеточку тела, заставляет выгнуться дугой и громко вскрикнуть. Оргазм накрывает до беспощадного звона в ушах, лишая возможности услышать тихий, хриплый стон альфы. — Ах! Зато Чимин слышит рычание Юнги, когда он впивается укусом в шею и изливается внутрь. Обжигающая волна семени растекается внутри, смешиваясь с вязкой смазкой — их феромоны гармонично соединяются, создавая в покоях пустынного повелителя настоящий оазис. Перед глазами всё расплывается, и Чимин устало падает назад, готовый столкнуться хоть с песком, хоть с пропастью, но Юнги его ловит. Ловит и продолжает целовать. Чимин уже мало что соображает, потому что мир превращается в ослепляющую солнечную вспышку. Его член дёргается последний раз, окропляя постель и живот белёсыми капельками. Ладони Юнги по-хозяйски размазывают омежью смазку, а лицо вжимается в шею — альфа тяжело, сбивчиво дышит. — Я… — Чимин не знает, что сказать. Он хочет, но просто не может. Все ласки, что были у них до этого, не сравнятся со случившимся. — Я… Они падают на постель — переплетённые, мокрые, обессиленные. Чимин чувствует грузное сердцебиение Юнги и слышит, как его дыхание выравнивается. Он сам тоже постепенно успокаивается, пытаясь осознать себя в надёжных руках альфы. — Знаю, — шепчет Юнги, целуя в плечо. — Я тоже. За окном тихо шуршит песок. Луна — безмолвный свидетель их похоти — заливает комнату серебряным светом. Чимин думает, что никогда в жизни не был так счастлив и хочет, чтобы это счастье осталось с ним навсегда. Вяло, нехотя, он разворачивается в руках Юнги из алчного желания увидеть ставшее любимым лицо, сорвать поцелуй. — Хочу быть твоей пустыней, — шёпотом, не надеясь, что Юнги услышит, признаётся Чимин. Альфа постоянно осыпает его комплиментами, сравнивая с беспощадной стихией, но значат ли эти слова хоть что-то? — Ты уже, — просто отвечает Юнги, прижимаясь к губам. — Ты мой прекрасный цветок пустыни, ты мой жасмин, ты моя пустыня. Ты всё сразу, Чимин. Ты тот, кто украл моё сердце и стал моей повелительницей. Чимин растекается в сладкой улыбке, боясь разрушить момент. Он хочет сказать сразу много и ничего, поэтому продолжает шептать, становясь ветром, что едва трогает верхушки барханов: — Тогда ты мой оазис. Тот, кто наполняет пустыню жизнью и дарует ей смысл существования. Губы Чимина, поцелованные не меньше тысячи раз, целуют в тысяча первый. Юнги напирает, не пытаясь продавить, стремясь лишь даровать наслаждение. Его ладонь оглаживает мягкий изгиб талии, спускаясь к бедру, да там и застывает. Слов не остаётся, но они всегда готовы продолжить диалог на языке тел.