Пока никто не знает

Каждый раз, когда Дарин поправляла чёлку Мартина, её пальцы на долю секунды замирали. Это было предательство тела, которое она не могла контролировать. Он сидел перед зеркалом в гримёрке, расслабленный после прогона, и рассказывал, как сегодня перепутал слова в куплете, но никто не заметил, потому что он просто улыбнулся и продолжил петь. — Ты бы видела их лица в первом ряду, — смеялся он, запрокидывая голову, и Дарин пришлось перехватить пульверизатор с водой для укладки, чтобы случайно не прыснуть ему в глаза. — Они думали, что это такая фишка. — Фишка? — она провела расческой по его тёмным волосам, убирая прядь со лба. — По-моему, ты просто счастливчик. — Не счастливчик, а талант, — он подмигнул ей в зеркало. — Ты же знаешь, Дарин, я гений. Она фыркнула, пряча улыбку. В зеркале отражались их лица — его сосредоточенно-игривое, её с опущенными ресницами, чтобы он не увидел, как загораются её глаза. Это были ее незаметные, как она считала, действия: касаться его щёк спонжем, проводить кистью по скулам, задерживать пальцы у висков, поправляя несуществующие несовершенства. Ей нравилось, как он пахнет — дорогим парфюмом и чем-то неуловимо тёплым, домашним. Нравилось, как он щурится, когда она подводит ему глаза, и как благодарно улыбается в конце. «Это просто работа», — напоминала она себе каждый раз, когда сердце пропускало удар. Она здесь временно, заменяет старшую сестру, и он для неё — всего лишь объект профессиональной заботы. Айдол, клиент, артист. Не больше. Но когда он пел вживую на сцене, а она стояла за кулисами с пуховкой наготове, его голос проникал под кожу. Такой чистый, сильный, живой. Она смотрела, как он двигается в свете софитов, как улыбается фанаткам в первом ряду, и думала: «Как можно быть таким невероятным?» В перерывах между номерами он подбегал к ней, запыхавшийся, мокрый от пота, и она промокала ему лоб салфеткой, а он говорил спасибо таким искренним тоном, что хотелось плакать. — Держи марку, — шептал он, подмигивая. — Ты лучший визажист в мире. — Я не визажист, — бормотала она, запудривая ему бровь. — Я просто сестру подменяю. — Значит, у тебя талант. Она замирала. Комплименты от него были как наркотик.

***

В тот вечер был фансайн. Дарин наблюдала из-за стойки, как фанатки одна за другой подходят к нему, как он наклоняется, чтобы расслышать их шёпот, как его глаза смеются, когда они дарят ему смешные подарки или признаются в любви. Одна девушка протянула ему письмо и застенчиво коснулась его руки. Мартин не отстранился, наоборот — накрыл её ладонь своей и что-то сказал, отчего та вспыхнула и закрыла лицо руками. Дарин отвернулась. В груди заныло. «Это фансервис, — приказала она себе. — Это его работа. Ты же знаешь». Но знание не помогало. Она вдруг остро ощутила всю нелепость своей влюблённости. Кем она была для него? Просто девочкой, которая поправляет ему волосы. Одной из многих, кто проходит через его жизнь. Он флиртует со всеми, это его образ, его магия. А она — дура, которая приняла обычную вежливость за нечто большее. После мероприятия она молча собирала кисти, стараясь не смотреть в его сторону. Он сидел в кресле, устало откинув голову, и она механически сняла с него остатки грима. Молчание тянулось неловко долго. — Ты какая-то тихая сегодня, — заметил он, не открывая глаз. — Устала? — Нет, всё нормально. Он приоткрыл один глаз, изучая её. — Ты злишься? — С чего бы? — она слишком резко сдёрнула салфетку с его щеки. — Не знаю. — Он сел прямо, разворачиваясь к ней. — Но ты избегаешь моего взгляда с самого фансайна. Тебя что-то расстроило? — Нет, — упрямо повторила она, пятясь. — Я просто… я тут подумала, что ты, наверное, устаёшь от таких мероприятий. Постоянно улыбаться, быть милым со всеми… — Это моя работа, — пожал он плечами. — Я люблю свою работу. — Конечно. — Она взяла спонж и начала тереть его переносицу с такой силой, будто хотела стереть несуществующее пятно. — И у тебя отлично получается. Ты всем даришь надежду. — Дарин. — Он перехватил её запястье. — Ты делаешь мне больно. Она отдёрнула руку, как ошпаренная. — Прости. Я… я пойду. Она уже повернулась к выходу, когда он окликнул её: — Постой. Она замерла, не оборачиваясь. Слышала, как он встал со стула, как его шаги приближаются. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты ревнуешь? — тихо спросил он почти у самого уха. — Что? — она резко обернулась и оказалась с ним лицом к лицу, слишком близко. — С чего мне ревновать? Ты артист, я — персонал. У нас рабочие отношения. — А если я не хочу рабочие? — его глаза, обычно весёлые и беззаботные, сейчас смотрели серьёзно, изучающе. Дарин открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, отстраняющее, но он не дал. Он просто шагнул вперёд, сокращая расстояние до нуля, и накрыл её губы своими. Это не был требовательный, страстный поцелуй — скорее мягкий, тёплый, как летний дождь. Его рука легла ей на затылок, пальцы зарылись в волосы, и на секунду мир перестал существовать. Дарин забыла, как дышать. Когда он отстранился, в его глазах плясали чертики. — Ты слишком много болтаешь, — сказал он хрипловато. — Вот я и решил тебя заткнуть. — Я… — выдохнула она, чувствуя, как горят щёки. — Но.. — Дарин, — он провёл большим пальцем по её скуле, стирая несуществующую слезу. — То, что я делаю на сцене — это работа. А то, что я чувствую, когда ты трогаешь моё лицо и делаешь вид, что ничего не происходит — это совсем другое. — Я думала, это не так заметно, — выдохнула она. — Ты краснеешь каждый раз, когда берёшь кисточку, — усмехнулся он. — Я думал, это мило. Но сегодня ты чуть не содрала с меня кожу, и я понял — пора вмешаться. — Я думала, ты считаешь меня просто… фанаткой. — Ты не просто фанатка, — он наклонился к её уху, понижая голос до шёпота. — Ты та, кто поправляет мне чёлку, когда я злюсь. Та, кто даёт мне воду, когда я охрип. Та, кто улыбается, даже когда устала. И сегодня, глядя на тебя в толпе, я понял, что мне плевать, кто что подумает. Она уткнулась лбом в его плечо, пряча пылающее лицо. — Это безумие. — Полное, — согласился он, обнимая её. — Но мне нравится. За дверью гримёрки кто-то крикнул: «Мартин, через десять минут выход!» Он вздохнул, но не отпустил её. — Сегодня после концерта, — прошептал он. — Никуда не уходи. Хорошо? Она кивнула, не в силах говорить. Он чмокнул её в макушку и отстранился, беря со столика блеск для губ. — Кстати, — он протянул ей тюбик, — не хочешь поправить мне губы перед выходом? А то вдруг сотрётся. Дарин рассмеялась, забирая блеск. И когда она наклонялась к нему, в её глазах больше не было страха. Только свет.