Менестрель

      Поздняя осень медленно опускалась на Бургундию, укрывая холмы сизой дымкой и наполняя дороги запахом влажной листвы, перегнившей соломы и далёкого дыма, который лениво поднимался из труб крестьянских домов. В те годы, когда герцогство жило под властной и вместе с тем щедрой рукой Филиппа Доброго, дороги не пустовали ни зимой, ни летом: по ним тянулись купцы с тюками фламандских сукон, монахи с опущенными капюшонами, солдаты удачи, ищущие службу, и те особые люди, которых знали во всех трактирах и на всех ярмарках — певцы, жонглёры, огнееды, сказители, что носили с собой не товары, но различные развлечения и истории.       Одним из таких странников и был Жиль.Он шагал по дороге легко, хотя годы уже давно начали оседать на его плечах, точно невидимый дорожный мешок. Лицо его, обветренное и смуглое, хранило морщины, в которых угадывались и смех, и усталость, и те тихие сожаления, что неизбежно накапливаются у человека, прожившего жизнь среди чужих городов и чужих очагов. Однако глаза его оставались ясными и насмешливыми, словно он по-прежнему видел мир как старую пьесу, в которой судьба меняет декорации, но никогда не может удивить настоящего менестреля.        Через плечо у него висела лютня, потемневшая от времени и прикосновений, а к поясу была привязана кожаная сумка, в которой звякали медные монеты, собранные за последние выступления в деревнях между Шалоном и Дижоном. Монет было немного, но Жиль и не рассчитывал на богатство; куда важнее было то, что впереди его ждало место, где кошельки раскрываются сами собой, если голос певца способен коснуться души.        Через два дня в соседнем городе начинался праздник святого Мартина — один из тех шумных осенних праздников, когда винные погреба распахивают свои двери, на площадях ставят длинные столы, а богатые горожане и дворяне соревнуются в щедрости, приглашая музыкантов, танцоров и акробатов, чтобы их дома наполнились песнями. Жиль направлялся именно туда, уверенный, что старые баллады о рыцарях и дамах, а также несколько весёлых песен о супружеских хитростях и монашеских слабостях смогут обеспечить ему достойный ужин и, быть может, пару серебряных денье.        Сумерки уже начинали расползаться по дороге, когда за поворотом показалась корчма, стоявшая у перекрёстка старых торговых путей. Дом этот был приземист, сложен из тёмного камня и покрыт крышей, на которой мох рос так густо, что можно было представить, будто это зеленый луг. Над дверью покачивалась выцветшая вывеска с изображением кабаньей головы, а изнутри доносился тот приятный гул, который для путника звучит лучше любых церковных колоколов: звон кружек, глухой смех, запах жареного мяса и вина.        Жиль толкнул дверь и вошёл в зал, где огонь в широком очаге освещал лица нескольких торговцев, двух солдат, играющих в кости, и толстого хозяина, который, увидев лютню за плечом гостя, сразу же улыбнулся той деловой улыбкой, какую трактирщики берегут для людей, умеющих развлекать публику.        Менестрель стряхнул с плаща дорожную пыль, уселся у стены и заказал себе миску похлёбки, кусок хлеба и кувшин дешёвого вина, уже представляя, как после ужина сыграет пару песен, чтобы расплатиться, не раскрывая кошель.        Однако судьба, которая так любит вмешиваться в скромные планы странствующих певцов, в этот вечер приготовила для Жиля встречу куда более неожиданную, чем простая ночёвка в придорожной корчме. Потому что, едва хозяин успел поставить перед ним кружку вина, как снаружи донёсся топот конских копыт, скрип колёс и тихие возгласы слуг, а затем дверь распахнулась, впуская холодный вечерний воздух и зрелище, которое заставило даже самых усталых путников поднять головы.        К корчме подъехал паланкин — тяжёлый, богато украшенный, окружённый всадниками в дорогих плащах, а из него, медленно и с той спокойной уверенностью, что присуща людям высокого положения, собиралась выйти дама, чьё появление никак не вязалось с простотой этого дорожного пристанища. Люди, ещё мгновение назад шумевшие над костями и кружками, теперь смотрели на дверь так, словно в неё вошёл не просто очередной гость, а королева личной персоной.       Слуги поспешили внутрь первыми, отряхивая плащи и внимательно осматривая помещение. За ними, чуть отстав, вошёл высокий рыцарь в дорогом дорожном плаще с гербом, едва заметным под складками ткани; он кивнул хозяину корчмы так, как кивают люди, привыкшие отдавать распоряжения, не повышая голоса. И лишь затем появилась она.       Дама была не молода, но красива той зрелой красотой, что не нуждается ни в красках, ни в жемчугах, чтобы казаться благородной. Её дорожное платье, прикрытое плащом, было сшито из тяжёлого фламандского сукна глубокого тёмно-зелёного цвета, а на голове лежала лёгкая вуаль, удерживаемая тонким обручем. В её движениях не было ни капли поспешности, и казалось, что сама корчма, со всеми её закопчёнными балками и грубыми лавками, на мгновение сделалась тесной для той уверенности и достоинства, которые она принесла с собой.       Хозяин, поняв, что перед ним гостья непростая, поспешил вытереть руки о передник и поклонился гораздо ниже, чем кланялся кому-либо за этот вечер (а он этим вечером вообще никому не кланялся). Дама коротко распорядилась о комнате для себя и своей свиты, после чего позволила себе снять с плеч дорожный плащ и уселась за длинный стол неподалёку от очага. Слуги принялись хлопотать вокруг неё с тем усердием, которое обычно сопровождает путешествия знатных особ.       Жиль наблюдал эту сцену без особого удивления. За долгие годы дорог он видел и принцев, ночующих в амбарах, и нищих, которые оказывались потомками древних родов, поэтому его скорее забавляло то напряжённое внимание, с каким остальные путники следили за новой гостьей.       Тем не менее кое-что в её появлении заставило его слегка прищуриться. Когда один из слуг осторожно поставил у стены длинный продолговатый футляр, обитый кожей и украшенный бронзовыми застёжками, Жиль узнал этот предмет с той же лёгкостью, с какой кузнец узнаёт молот, а моряк — канат. Это был футляр для виолы…        Менестрель слегка улыбнулся в усы и медленно сделал глоток вина, потому что в дороге человек учится ценить редкие совпадения, которые судьба бросает ему на пути словно кости на столе игрока.       Между тем ужин даме был подан быстро — жареное со специями мясо каплуна с капустой, белый хлеб, кувшин хорошего вина, привезённого, судя по запаху, из Бона. Вскоре разговоры в зале снова возобновились, хотя теперь они звучали тише, все присутствующие ощущали рядом с собой невидимую границу и приличия, и ранга.       Жиль уже почти закончил со своей похлёбкой, когда хозяин корчмы, желая развлечь богатую гостью и заодно порадовать остальных постояльцев, обратился к ней с почтительным поклоном. Он сказал, что в его заведении как раз остановился странствующий менестрель, человек опытный и известный на дорогах Бургундии, и что если госпожа пожелает, тот мог бы сыграть пару песен у очага, чтобы скрасить вечер.       Жиль неторопливо поднял глаза от кружки, понимая, что речь идёт о нём, и слегка кивнул, принимая приглашение ещё до того, как дама успела ответить. Но произошло нечто неожиданное. Дама посмотрела на хозяина с лёгкой улыбкой, в которой сквозила не насмешка, а скорее тихая уверенность человека, привыкшего к подобным предложениям, и ответила голосом мягким, но звучным:       — Менестрель? Как любопытно. В таком случае, добрый хозяин, скажите ему, что он не единственный в этой комнате, кто зарабатывает себе в дороге песнями.        После этих слов она слегка повернула голову и бросила взгляд на стоявший футляр у стены.       В этот момент Жиль уже откровенно рассмеялся, довольно тихо, но с той искренней весёлостью, которую может позволить себе только человек, для которого жизнь давно стала длинной дорогой неожиданностей. Он поднялся со скамьи, подхватил свою лютню и медленно подошёл к столу дамы. Поклонившись с уважением, но без раболепия, свойственного придворным музыкантам, он сказал:       — Сударыня, если вы и впрямь моя сестра по ремеслу, то, выходит, эта корчма сегодня стала местом редкой встречи. Обычно судьба сталкивает менестрелей на площадях и ярмарках, но редко за одним ужином.        В глазах дамы вспыхнул живой интерес.       — Значит, вы странствующий певец?       — С тех пор, как научился держать лютню, — ответил Жиль.        Дама слегка кивнула и, помолчав мгновение, произнесла:       — Тогда, быть может, вы знаете старую бургундскую балладу о Белой Розе и рыцаре, который погиб у стен Турне?        Жиль приподнял бровь, потому что эту песню знали почти все певцы, что жили в их нескойный век.       — Кто же её не знает, сударыня. Только каждый поёт её по-своему.       И тогда дама сказала тихо:       — Для меня это самая печальная песня о любви, какую только сложили люди.        Жиль медленно покачал головой.       — А для меня, сударыня, это одна из самых поучительных и, осмелюсь сказать, даже немного смешных историй.        Последние слова Жиля вызвали в зале лёгкий ропот, который всегда сопровождает дерзость высшестоящему. Несколько постояльцев даже повернулись на скамьях, чтобы лучше видеть собеседников, потому что спор менестрелей обещал оказаться занятнее любой игры в кости.        Дама не рассердилась. Напротив, её губы тронула улыбка, в которой угадывалось больше любопытства, чем обиды. Она внимательно посмотрела на Жиля, словно стараясь определить, говорит ли он из желания блеснуть остроумием или же за его словами действительно скрывается иной взгляд на старую историю.       — Смешной? — произнесла она медленно, слегка наклонив голову. — Вы называете смешной песню, в которой юный рыцарь гибнет под стенами города, а девушка, ожидавшая его возвращения, проводит остаток жизни в монастыре?        Жиль спокойно уселся на край лавки напротив неё и положил лютню на колени.       — Я называю смешной не смерть рыцаря, сударыня, — ответил он мягко. — Смерть редко бывает поводом для смеха. Но то, как люди понимают любовь, иногда выглядит столь серьёзно, что становится почти комичным.        Она чуть прищурилась.       — В песне нет ничего комичного.        Жиль поднял палец, как учитель, собирающийся поправить ученика.       — Позвольте мне рассказать, как я слышу эту балладу. Рыцарь уезжает на войну, клянётся даме в вечной любви, обещает вернуться с победой и славой, а затем погибает, так и не увидев ни победы, ни славы, ни самой дамы. Девушка, вместо того чтобы жить дальше, уходит в монастырь и скорбит до конца своих дней. Всё это, безусловно, трогательно, но посмотрите на историю глазами старого меня. — Он слегка развёл руками. — Двое молодых людей сделали из своей любви такую торжественную церемонию, что в ней не осталось места ни для жизни, ни для смеха, ни для простых человеческих радостей. Они возвели чувство на пьедестал столь высокий, что сами же и не смогли на нём удержаться.       — Вы рассуждаете так, словно любовь должна быть чем-то обыденным, — сказала она. — Но именно трагедия придаёт ей величие. Без жертвы и верности до конца это была бы всего лишь деревенская история о женихе и невесте.        Жиль хитро улыбнулся.       — А разве деревенские истории хуже? — спросил он спокойно. — Я видел немало супругов, которые прожили вместе уж очень много лет, ругались, мирились, делили хлеб и беды, и в этой жизни было больше настоящей любви, чем во всех рыцарских клятвах, которые забываются, стоит оказаться там, где любимой нет, но есть другие прелестницы.        На мгновение между ними повисла тишина, наполненная не враждой, но напряжённой мыслью.       Дама медленно поднялась со своего места и подошла к футляру у стены. Откинув застёжки, она вынула виолу — инструмент тонкий, изящный, отполированный руками музыканта так, что дерево мягко отражало свет очага. Она провела смычком по струнам, извлекая тихую, протяжную ноту, и сказала, не поднимая глаз:       — Значит, вы считаете эту песню наставлением для наивных?       — Скорее для тех, кто слишком торопится умереть от любви, не попробовав сначала пожить в ней, — ответил Жиль.        Дама начала играть. Мелодия баллады медленно разлилась по залу, как вечерний туман, поднимающийся над виноградниками. В её игре не было ни спешки, ни показного мастерства; каждая нота звучала, рождаясь из памяти о чём-то далёком и дорогом.       Когда она дошла до куплета о прощании у городских ворот, несколько слушателей уже сидели неподвижно, опустив головы.        Жиль слушал внимательно, но в его глазах не появилось той печали, которую ожидала увидеть дама. Когда мелодия стихла, он взял лютню и, не спрашивая разрешения, мягко подхватил тот же мотив, слегка изменив его ритм. Теперь песня звучала иначе. Он спел тот же сюжет, но голос его добавлял в историю едва уловимую улыбку судьбы: рыцарь получался горячим и немного самонадеянным юношей, а девушка, такой же гордой и упрямой, как многие красавицы, которые больше любят собственные обещания, чем самих возлюбленных.        В некоторых местах слушатели даже засмеялись, потому что слова менестреля напоминали им знакомые сцены из жизни. Когда песня закончилась, Жиль тихо перебрал струны и поднял глаза на даму.       — Видите, сударыня, — сказал он спокойно. — В этой истории есть не только слёзы. Там спрятана маленькая насмешка самой жизни.        Дама долго молчала, рассматривая его внимательно. И, наконец, на её губах появилась улыбка не печальная и не насмешливая, а неожиданно тёплая.       — Возможно, — произнесла она тихо, — вы правы в одном. Эту песню действительно можно прожить по-разному.        После этого в корчме уже не осталось того напряжения спора. Слова, которыми они обменялись, будто бы раздвинули невидимую преграду, и теперь разговор продолжался легко, как продолжается дорога, когда путник наконец находит попутчика, умеющего идти в том же темпе.        Слуги дамы, сперва стоявшие позади неё с той суровой неподвижностью, которую придают людям долг и привычка к службе, постепенно позволили себе расслабиться. Сопровождающий даму рыцарь уже давно сидел у стены с кружкой вина, слушая, как Жиль рассказывает старую историю о певце из Арраса, который умудрился прославиться тем, что на одном и том же празднике спел три разных песни о трёх разных дамах, забыв, что все они сидят за одним столом.       Дама слушала, слегка опершись локтем о стол, и её лицо, освещённое огнём очага, теперь казалось моложе, чем в тот момент, когда она вошла в корчму. Смех её был тихим, но искренним, и в нём звучала та редкая свобода, которую иногда ощущают люди, привыкшие к строгим правилам двора, когда судьба на один вечер освобождает их от всех условностей.       — Вы говорите так, словно вся жизнь — это длинная песня, — заметила она.        Жиль пожал плечами.       — Для менестреля так оно и есть. Только куплеты иногда получаются весёлые, иногда печальные, а иногда такие странные, что сам не знаешь, как их петь.        Она медленно провела пальцами по струнам виолы, извлекая короткий аккорд, который прозвучал как тихое согласие.       — И всё же, — сказала она, — в ваших песнях слишком много дороги и слишком мало верности одному месту.       — А в ваших, сударыня, — ответил Жиль с мягкой улыбкой, — слишком много верности одному чувству.        Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде уже не было ни вызова, ни стремления доказать свою правоту. Там появилось то спокойное признание, которое приходит между людьми, когда каждый понимает, что истина, возможно, лежит где-то между двумя песнями.        За окном ветер шевелил ветви голых деревьев, и ночь постепенно сгущалась над дорогами Бургундии. Путники один за другим расходились по своим комнатам или засыпали прямо на лавках, уронив головы на сложенные руки.        Жиль уже собирался вернуться к своей кружке вина и подумать о завтрашней дороге, когда дама вдруг сказала:       — Вы говорили, что направляетесь на праздник святого Мартина.       — Верно, — ответил он. — Там собирается много людей, а значит, и много кошельков.        Она улыбнулась.       — И много слушателей.        Жиль кивнул.       — Без них менестрель всего лишь человек с инструментом.        Некоторое время она молчала, будто взвешивая какую-то мысль. Затем закрыла футляр виолы и повернулась к нему с той решимостью, которая выдаёт человека, привыкшего быстро принимать решения.       — В таком случае, господин Жиль, — сказала она, — позвольте предложить вам необычное соглашение.        Он приподнял бровь.       — Соглашение?       — Завтра мой эскорт и я продолжим путь туда же, что и вы. Мой паланкин всё равно движется медленно, а на празднике всегда больше интереса вызывают два менестреля, чем один. Особенно если выступают дуэтом.        Жиль тихо рассмеялся.       — Значит, вы хотите продолжить наш спор перед всей ярмаркой?       — Я хочу услышать, как вы снова испортите мою любимую балладу своим весёлым взглядом на жизнь.        Он встал и слегка поклонился       — Тогда, сударыня, нам придётся путешествовать вместе.        Она кивнула.        В эту ночь старый менестрель Жиль уснул в маленькой комнате под самой крышей корчмы, где ветер тихо свистел между досками, и впервые за долгое время его дорога вдруг показалась ему немного менее одинокой. А на следующее утро, когда серый рассвет только начинал подниматься над виноградниками Бургундии, паланкин знатной дамы медленно выехал на дорогу. Рядом с ним шагал человек с потемневшей от времени лютней за плечом. И если бы кто-нибудь из ранних путников услышал их разговор, доносящийся между скрипом колёс и мерным стуком копыт, он, возможно, удивился бы тому, что два менестреля спорят не о том, какая песня печальнее. Они спорили о том, какая из них правдивее.        И спор этот, как всякая хорошая песня, только начинался и, возможно, кончился бы за ужином…