исповедь сияния

Севодня 4 августа 2013 мама ушла. Я не знаю куда но я рада. Мама часто делала мне больно. Я знаю как пишется слово "больно" потому што однажды написала его сто раз на стене штобы мама перестала делать это. Например доставала чёрную змею из шкафа и змея начинала управлять маминой рукой. Жилезные клыки били силнее чем сама змея и оставляли большие синяки. Потом мама даставала пакет брала меня за волосы и высыпала из пакета кашю в угол и заставляла стаять на гречке (я спросила у папы сейчас как это называеца) так по несколько часов. Если я засыпала то мама хватала меня за волосы и таскала по всему дому. Поэтому я очинь рада что мама наконец ушла. И мне сё-равно куда она ушла. Когда мама ушла папа придложил нам с играть в игру. Он взял миня за руку и повёл в их с мамой (раньше) спальню. Потом он снял с меня платье и трусики. Он сказал што мне может быть больно но сказал не бояца. Он улыбался и мне небыло страшно. Потом он снял штаны и достал змею но она была сильно короче маминой и была светлая. Потом он вдруг перевернул меня на спину и вставил эту змею мне в ... мама говорила это плохое слово. Я помню как папа вставлял мне свечку от тимпиратуры в это же место кагда меня тошнило. Но это было ненастолько больно. Было ащущение што меня вывернули на изнанку. Мне стало очинь плохо. А потом я проста закрыла глаза от страха. А когда проснулась то уже лижала у себя в кровати. И у меня болела попа. Но не так, как от маминой змеи а в нутри. И всё остальное то же болело. Я ещё давно придумала што делать когда мне больно. Я в ключала лампочку. Я знаю, што лампочка пишица так, потому што я люблю лампочки. И фонарики. Я включила на стольную лампочку и сматрела на неё и думала што я такая же. И радовалась што я такая яркая. Севодня 4 ноября 2013. Я неуспеваю писать сюда но хочю сказать что мой папа уходит на работу в 5 утра а возращаеца в 11 вечера. Потом он играет со мной в маминой комнате а потом идёт спать. С каждым разом мне перестаёт быть настолька больно. Севодня 1 января 2014 года. Папа делал это каждый день а мне станавилась хуже. Меня начало тошнить каждый день после того как я от крывала глаза. В душе я пыталась с мыть с себя какуюто грязь каторую невидела но чуствовала. Но у меня неполучалось. Я читала книжкк и там было слово мерзко. Я его запомнила потомушто оно было скользкое и невкусное. Мерзкое. Поэтому я думаю што мне мерзко. Наверное от себя. Я сматрела на фонарики каторых у меня на бралось очень многа. Я нашла их дома. Аказываца их правда многа у нас дома. А ещо я нашла какойто новый интересный фонарик. Когда я приложила к ниму палец то он больно обжогся. Очинь больно. У меня остался красный след, до сих пор, блять, красный след, а знаете, от чего ещё у меня остался красный след? От собственной крови на том платье. На моём розовеньком платье. На моём детском платье. Я была ребёнком, а он — старым недотраханным педофилом. На следующий день после мой записи о боли я сожгла нахуй наш дом. Он вновь снял с меня платье, собираясь выебать меня, а я вырвалась, достала зажигалку (это был не «странный фонарик») и подожгла простыню. Язык пламени сразу превратил белую простынку в чёрную, оставил на руке моего отца (я не хочу его так называть) ожог. Он вскрикнул, попытался забрать зажигалку, но я была шизанутым пироманом и только полоснула огнём ему по ладони. Затем я подожгла его «змею», так как знала, насколько ему важна змея, и насколько больно жалит пламя. Я подожгла дом. Это самое яркое воспоминание за всю мою 18-летнюю жизнь — причём во всех смыслах оно яркое. Я точно помню, как отец скинул горящую простыню на пол, в то время как я подцепила другой её край огнём из зажигалки. пламя вновь всполыхнуло посередине, а от края передалось на кровать. Я спрыгнула на пол на другую сторону от полыхающей простыни. Отец явно что-то орал мне, но я не слушала. Я смотрела, как сгорает Оно — моё Прошлое, мой Личный Ад, мой отец. Я в страхе метнулась к двери, но кинула зажигалку в сторону отца. В тот момент колёсико как-то щёлкнуло, после чего его лысина тоже погрузилась в огонь. Я выхватила зажигалку назад, провела огнём по шторам, а по полу — по всему, чему успевала. Я выбежала на улицу посреди ночи в заляпанном своей же кровью тоненьком платье. Его подол был в пепле, вышитые ниточками цветочки обуглились. Я смотрела, как сгорает наша квартира. Я заглядывала в четвёртое окно пятого этажа, наше окно. И видела, как башка отца обуглилась также, как подол платья. Вокруг меня сбежались люди, а я лишь смотрела, смотрела, смотрела... Мне 18. Я работаю с психологами и психотерапевтами. У меня паническое расстройство личности и склонность к селфхарму. В 12 лет я страдала от расстройства пищевого поведения. Конечно, это повлияло в целом повлияло на мою личность: я боюсь мужчин, боюсь ремней, я боюсь крови и боли. Но пиромания всё ещё во мне. И я всё ещё знаю, как пишется фонарик, потому что это всё ещё моё любимое слово. Мой отец умер от полученных ожогов — у него реально сгорел к хуям весь скальп, руку прожгло до кости, а половой член я не собираюсь описывать. Меня отправили жить у матери. Мою историю показывали в телевизоре пару раз — мать это не пропустила. И когда я приехала, то она (наконец-то не пьяная) обняла меня и рыдала. «Долга. Очинь долга» — как я бы написала 12 лет назад. Она перестала ебашить меня ремнями и ставить на гречку. Она не проявляла насилие. Конечно, я параноик, но я считаю, что это потому что она не хотела стать следующей жертвой. Я пошла в школу, как все нормальные люди, я сдавала все экзамены на 75-100 баллов, я была хорошисткой. Мама меня даже почти любила. Дома всегда была еда, вода. У меня даже была старшая сестра, которая меня полюбила. Я жила, как нормальные дети, но мучалась от панических атак и желания поджечь всё снова. Дневник я нашла у матери дома, под своей кроватью. Без понятия, что он там делал, наверно, я его тоже захватила из огня, а потом забыла о нём. Но я хочу, чтобы в этой замызганной, обгорелой тетради была глава, которую назвали бы «хеппи энд». Поэтому я пишу тут: ХЕППИ ЭНД. большими буквами. И отдаю дневник матери. Пусть поплачет, если захочет.