Я увезу тебя, маленькая...

Я увезу тебя! Я обязательно заберу тебя отсюда, маленькая! Туда, где нет крови и грязи, где самодвижущиеся дороги мигом доставят тебя в соседний город, где не надо стоять над чадящей плитой, чтобы приготовить ужин. Я отвезу тебя туда, где таких, как дон Рэба, изучают с лупой учёные, словно доисторическое насекомое – даже уже почти не противное. Я увезу тебя туда, где все такие, как ты, Уно, барон Пампа, Будах и я… Космический простор ли за иллюминатором или благоухание лесов Земли и такая знакомая земляничная поляна… Я увезу тебя… Вас. Шепчет Румата в полузабытьи, как в тот страшный день. Когда всё было иначе… Мягкие волосы щекочут нос, их запах – такой родной. Не выхолощенная земная гигиена, а сама жизнь. Кира, конечно, горячо уверяет, что таких, как он, почти равный богу, нет и не может быть. Румата по-доброму усмехается. Ей так много предстоит узнать и перечувствовать! От предстоящих ей чудесных открытий почти больно. Земля… Отсюда её утопающие в зелени спректрогласовые города и совсем рядом тщательно не тронутая человеком природа кажутся почти сказкой, раем для благородных. А образованные, порядочные люди – сродни богам. – Я увезу тебя, маленькая… – шепчет Румата и бережно сжимает её в объятиях. Кира – воплощённое доверие. Чистая душа, которая не могла, не должна была родиться в этом месте в это время. Он хочет заботиться о ней, как о ребёнке. Он хочет купаться в её ласковой, безыскусной заботе. Он любит её как очаровательную молодую женщину… – Я увезу тебя, маленькая, даже не сомневайся! – Его шёпот горячее. Он так устал. Устал отличаться от тех, с кем приходится иметь дело – вести пустые беседы, вливать в себя литры кислого пойла, увиливать от потных объятий похотливых красавиц… Устал напоминать себе, что он разведчик, что это всё Эксперимент, не по-настоящему, понарошку… Может, для тех, кто смотрит свысока, для учёных из Института, всё так и есть, но не для него, не здесь, не сейчас. “Тебе бы базисную теорию освежить, Антон. А то будешь, как те, спринтеры с коротким дыханием…” Но здесь, сейчас – самое настоящее, вечное, незыблемое. Её глаза, ясная улыбка, чуть курносый нос, тепло её тела, когда она доверчиво прижимается к нему, ища защиты. И одновременно робко, словно до сих пор не верит, что может быть желанна ему – такому в её глазах сильному, здоровому, богатому, с гладкой кожей и белыми зубами… Который даже не бьёт её, к вящему удивлению, – Румате охота скрипнуть этими белыми зубами от воспоминания об этой её оброненной фразе. Дитя своей эпохи – давно принявшая зло, но не пустившая его в душу, не замаранная им… Он знает её уже два года. Счастливая, раз в миллион лет возможная случайность. Пьяный брат, не слушая вялых протестов отца, вытолкнул её на улицу. Потому что рыжая. Потому что не похожа на горластых пышных горожанок – тихая, безответная… Выкинул прямо с порога, не заботясь, что она влетела в прохожего, и захлопнул дверь. А Кира лишь подняла грустные глаза на благородного дона и рвано вздохнула. Но не тронулась с места, готовая к любой сальности или даже рукоприкладству за то, что посмела коснуться благородного камзола, пряжек и кружев. “Благородный дон поражён в пятку” – вот и всё, что промелькнуло тогда в голове Руматы. Это уже после он невзначай познакомился с её отцом-писарем под предлогом собственной безграмотности и лени и оставил ему щедрое вознаграждение за пустяковую бумаженцию… – Щедрый дон, славный дон… – бормотал отец Киры, непрерывно кланяясь и косясь на блестящий золотой в запачканной чернилами вялой руке. – Кира! Сбегай-ка за вином для благородного дона! А она пьянила его лучше эсторского, ируканского и соанского – пряной свежестью в этом затхлом, залитом нечистотами городе… Сотню раз он убеждал себя, что она ему не пара, напоминал о разнице в возрасте, о том, что разведчику надо хранить всё, что дорого, либо далеко, на Земле, либо внутри. Но крепость его разумных доводов всякий раз падала и выбрасывала белый флаг, когда он видел её чистую улыбку. Или, наоборот, следы слёз на покрасневших щеках. А когда он впервые увидел синяки на её запястьях, то молча обнял и прижал её лицо к своей шее, чтобы она не видела, как играют его желваки. А потом снял обруч и в простых выражениях (намёков тот мог не понять) объяснил братцу Киры, как стоит обращаться с сестрой. Расписал перспективы сочно, с приятной улыбкой и очень убедительно. Так что будущий серый только бычился по углам и ворчал, что, де, спуталась с благородным, стерва. Но это всё в прошлом, в прошлом… – Я увезу тебя, маленькая… – Его шёпот настойчивее, он бережно сжимает её плечи. – Румата, – застенчиво зовёт она, хоть он рядом и её тёплое дыхание щекочет шею. – Как ты думаешь, если я рожу ублюдка там, далеко, я смогу его растить? Как няня, кормилица, прислуга… Или ты заберёшь его? От её бесхитростных вопросов всегда неуютная колкость в груди. Румата не знает, смеяться ему или плакать. Она не жеманится, просто притерпелась к миру такому, какой он есть вокруг неё. – Ну что ты, Кира! Какой ублюдок? Ребёнок! А что, ты чувствуешь?.. – Сладко замирает сердце мгновенной надеждой. – Я не знаю… Я чувствую себя… странно. Ещё бережнее он обнимает её. Он знает, что она ошибается. Всегда при контакте с противоположным полом он принимает аспермин, которым скрупулёзно снабжает Земля своих разведчиков. Временная стерилизация, а заодно профилактика заболеваний, о которых шепчутся фрейлины за портьерами. Незачем делать местному населению прививку генами другого человечества. Но Кира… – Я увезу тебя, маленькая! И там у нас будет ребёнок, я обещаю тебе! Я буду любить тебя и его, и у нас получится настоящая семья! – Правда? – Рассвет ещё не наступил, но её искренняя радость – лучше рассвета. – Совершенная правда! Я хочу такую же девочку, как ты! – Ой, надеюсь, она не будет рыжей! – Кира делает губами движение, будто омахивает нечистого. – А я мечтаю о мальчике, сильном, смелом, красивом, как ты! Благородном не только по званию… – Её пальцы взлетают к губам, словно с них слетело немыслимое кощунство. – Ну уж ты скажешь… Там, куда мы уедем, все такие, как я… – Не все! – с редкой твёрдостью восклицает Кира, сияя глазами во тьме. – Они не спустились к нам с небес на землю, чтобы спасти грешников. Она снова прижимается к нему всем телом, неловко поглаживая напряжённую спину. Благородные доны, придворные дамы постигли все аспекты плотской любви. Но только ласки Киры по-настоящему дают ощущение дома. А она касается его, как святыни, и не позволяет возвращать удовольствие. “Грешно это, – только и может выговорить, отворачиваясь к стене. – Падшая женщина вроде меня должна отдавать и молиться”. Но любит она, как любят сейчас на Земле – спокойно и без оглядки. Разумом дитя Арканара, душой – уже коммунар. “Грешно это…” Но только не сегодня! Когда она произнесла самые важные на свете слова – “Я хочу от тебя ребёнка”. – Если ты говоришь, что я бог, который спустился с небес, значит, ты точно не падшая, а очень даже наоборот — вознёсшаяся! – коварно замечает Румата. Иногда совсем не грех использовать свои навыки философских диспутов. Кажется, Киру эта мысль поражает до глубины души – с губ срывается вздох. И аспермин остаётся в ящике стола вместе с обручем, в который встроена камера и динамики для историков с Земли. Это – не для Земли. Это для себя, впервые за пять долгих, грязных, кровавых лет… Он ещё думает о том, что теперь ему обязаны дать отпуск – может, год, может, полтора… Он успеет подготовить Киру к жизни на Земле. А потом справит дела здесь и переведётся на более спокойную работу… Румата решительно тянется к завязкам простого домашнего платья у неё на груди. Она помогает ему – дыхание чаще, глаза бездонные. Сегодня он покажет ей, как любят земляне, а не эгоцентричные благородные доны или звероподобное мужичьё. Кира борется со сложными шнуровками его вычурной одежды. Но для него это – один рывок. Треск роскошно выцветшего золочёного плетения кажется оглушительным. На улице – странное затишье, словно город притаился, равно ожидая молний в руках богов, кинжалов ночной армии или арбалетных стрел солдат и монахов. Румата не хочет спешить, но… Кира сама стягивает через голову платье и прижимается грудью к его торсу. Белья на ней нет, в Арканаре не носят бельё. Торопливо сброшенные штаны летят на пол, жалобно звякнув пряжками. И следом – предмет сплетен арканарской прислуги – нейлоновые трусы. Кира на мгновение отстраняется от него, будто желая запомнить… Но мало света проникает с оцепеневших улиц, Румата сам видит только изгибы её тела. И всё же она смущается под этим взглядом, снова и снова считая себя некрасивой, недостойной… Она ничком ложится на спину, стремясь принять положенную ей от пола позу смирения и терпения. Кира никогда не давала себя целовать по-настоящему, отворачиваясь, утыкаясь в шею, сама покрывая быстрыми невинными поцелуями лоб, щёки, виски Руматы. Но теперь он мягко привлекает её к себе для истинного поцелуя. – Доверься мне… – Я тебе доверяю! Она решительно закрывает глаза, приоткрыв губы. И Румата нежно приникает к ним, проводит кончиком языка по нижней, кладёт ладонь на затылок. Кажется, она забыла вдохнуть – Румата целует её глубже, язык скользит меж её губ и встречается с её. И с прерывистым вдохом она наконец отвечает – сначала робко, несмело её язык повторяет волнующие движения. А потом всё более ловко и решительно со всей кипучей искренностью любящей души. Она сама находит его руки и, судорожно вздохнув, прижимает к своей груди. Соски – маленькие и твёрдые, и Румата нежно сжимает и оглаживает их пальцами. Отрывается от её губ и по очереди обводит языком набухшие, жаждущие ласк соски, вырвав сладостный стон. Ведёт горячей рукой по лунно-белому бедру туда, где уже пылает предвкушением её лоно – она раскрывается навстречу умелым пальцам. И когда они погружаются в заветную глубь, ещё один стон, громкий и хриплый, слетает с губ Киры. Румата ласкает её с неистовой нежностью – за все радости жизни, которых она была лишена, за все унижения и обиды, за все мерзкие шуточки и грязные намёки. А она скользит в его руках, и пальцам вязко и горячо, и шорох частого двойного дыхания заполняет спальню, город, планету… И наконец из самых недр её исходит лучший в мире крик – радости освобождения. И словно волна проходит через всё её тело, бросая в объятия Руматы – измождённую, но счастливую. Да, не зря на его пути порой встречались такие, как дона Окана – не к добру будь помянута, усопшая… Несколько минут Кира лежит неподвижно, только томная пульсация ещё медленно затихает в теле. Румата смотрит на неё и испытывает такое удовлетворение, точно он самолично изобрёл деритринитацию или, по меньшей мере, сформулировал базисную теорию феодализма. И вдруг она резко сжимается, словно опомнившись. – Прости… Я чуть не забыла о своём долге! Румата только качает головой, снова и снова поражаясь, как же покалечило её это общество. – Нет никакого долга. Есть только твоё и моё желание, – тихо и терпеливо объясняет он. – Ты мне ничего не должна. Вопрос – хочешь ли ты? Кира будто впервые прислушивается к своим истинным желаниям. Румата ждёт. И наконец она твёрдо и ясно говорит: – Да! Я хочу… тебя! Он улыбается, заправляя ей за ухо душистую прядь. – В таком случае мой гвардеец давно готов войти в капитулировавшую крепость! – Тьфу, лезет на язык всякая куртуазная чепуха, уместная лишь для жарких будуаров дворца. – И я хочу тебя, маленькая… Я покажу тебе звёзды! Румата ложится на спину и, осторожно придерживая её за талию, опускает поперёк бёдер. – А разве так можно? – В редеющей предрассветной тени видно, как её глаза удивлённо распахнулись. – Между двоими и по любви всё можно, родная моя… Заворожённая этой простой истиной, она медленно кивает. И, помогая себе рукой, садится на его “гвардейца”. При всей её наивности даже два года назад он не стал её первым – он никогда не спрашивал об этом, а Кира не рассказывала. Вряд ли воспоминание было приятным, судя по её скованности вначале. Конечно, он не настаивал и не принуждал. Она сама как-то ночью пришла к нему и отдалась по законам своего мира – лёжа на лопатках, бесшумно и быстро. И так же тихо ушла, лишь поклонившись благородному дону. А благородный дон остался поражённым в сердце какой-то внезапной, горькой и острой любовью с примесью непролитых слёз. Рассвет уже близко. Роскошная ветхая кровать скрипит от биения жизни, этого вечного ритма во славу любви. И в какой-то момент, издав жалобный звук, замолкает. Кира обессиленно падает на пышущее жаром тело Руматы и замирает. Хочется спать смертельно, но он тихо гладит её по волосам, по обнажённым плечам. Вот бы лежать так бесконечно в космически тёмном безвременье… И вдруг он понимает, что плечи Киры сотрясаются. – Ты плачешь? Почему, маленькая? – Мне было так хорошо, Румата, а ведь нельзя, чтобы было так хорошо! Бог накажет меня… – Ну что ты… Бог – и есть любовь, а любовь – единственный бог, которого я готов признать. Наверное, стоит считать это прогрессом: она не пытается больше омахнуть нечистого… Румата приподнимается на локте, гигантским усилием воли сбросив сонливость и расслабленную негу. Он – разведчик. И сейчас Арканар в состоянии гражданской войны. Бережно он берёт лицо Киры в ладони. – А теперь я буду говорить, а ты будешь слушать. Утром я найду лошадей, и мы уедем к Пампе. Он очень хороший, насколько может быть хорошим барон. А потом мне придётся вернуться в Арканар – нужно завершить кой-какие дела. Я обязательно увезу тебя отсюда, с твоей страшной родины, с этой планеты! Найду молодого, рьяного преемника, начну преподавать в Институте экспериментальной истории… Или распишусь в своём полном непрофессионализме – вот какой заговор я проморгал! И сменю сферу деятельности на более мирную… И мы улетим на большом летающем корабле к другим звёздам…Но сначала я должен убедиться, что сделал здесь всё, что мог, чтобы мой преемник начал не с нуля. Ты понимаешь меня, маленькая? Кира лишь зачарованно кивает. – Хорошо. – Он крепко обнимает её, зарывшись лицом в волосы, которые первый луч уже красит в кроваво-рыжий. И вдруг тяжёлые шаги по мостовой. Требовательный стук в кованую дверь… – Во имя господа, откройте! А то хуже будет! – Это за мной! – испуганно восклицает Кира. Всего лишь несколько минут суматошных, неправильных действий, бесполезных слов… Почему он надел тогда металлопластовую рубашку на себя, а не на неё?! Чёртов благородный дон! Почему позволил подойти к проёму?! Когда он отворачивается от окна, из горла Киры торчит толстая арбалетная стрела. А ещё одна – из груди. Жизнь вытекает из неё вместе с тихим всхлипом. Жизнь уходит из комнаты. Жизнь покидает Арканар и эту дикую, жестокую, погрязшую в невежестве планету. Жизнь истончается в сердце Руматы, и он теперь готов отнимать чужие жизни… А в чреве Киры постепенно замирает, угасает едва зародившаяся жизнь – сильного, смелого мальчика или доброй девочки с рыжими волосами.