Silent Moons

Свадьба принца Мейкара Таргариена и Вас, леди Старк, не была праздником. Это была суровая государственная необходимость – церемония, проведенная с той же радостью, что и похороны. Она состоялась в Великой Септе Бейлора – месте, где ввысь устремлялись мраморные своды и преломлялся свет; для женщины же, молившейся старым, безмолвным богам Севера, это место казалось клеткой. Ты помнила запах ладана, першивший в горле – казалось, ты вот-вот задохнешься самим воздухом Королевской Гавани. Ты стояла там – недвижная колонна из серого шелка и белого меха, словно осколок льда, брошенный в ворох тлеющих углей. Рядом с тобой Мейкар застыл, словно изваяние из обсидиана и алого камня. Он не улыбался. Он не смотрел на вас. Он смотрел прямо перед собой – на статую Отца; челюсти его были сжаты так крепко, что на шее напряглись и выступили жилы. Он был Наковальней – четвертым сыном, принцем, который всегда оставался солдатом и никогда – героем песен. А ты была той ценой, что пришлось заплатить, дабы Север не выскользнул окончательно из железной хватки дракона. Последовавший за тем пир стал настоящим испытанием на выносливость. Ты сидела за высоким столом, слушая тихий смех его брата Бейлора, в то время как Мейкар сидел рядом с вами в столь глубоком молчании, что оно ощущалось как физическая стена. Он ел мало, а пил еще меньше. Когда лорды потребовали начать обряд укладывания в постель, ты увидела, как его рука сжала ножку кубка – так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Нет! — рявкнул он; это единственное слово рассекло пьяные возгласы, словно удар двуручного меча. Зал умолк. Он не стал придумывать любезных отговорок или остроумных отповедей. Он просто поднялся, железной хваткой стиснул твою руку и вывел тебя из зала. Путь к королевским покоям прошел в полном молчании – лишь ритмично стучали по камню его сапоги. Когда двери за вами закрылись, ты внутренне сжалась. Ты знала истории о крови Таргариенов. Ты ожидала, что он будет груб, что он возьмет то, что септон только что отдал ему во владение, с той же бесцеремонной силой, с какой он действовал на поле боя. Но Мейкар лишь стоял у очага, вглядываясь в пламя. — Я не просил об этом, — произнес он, стоя к тебе спиной. — Полагаю, Вы – тоже. — Я – Старк, — ответила ты; голос твой дрожал лишь самую малость. — Я делаю то, что от меня требуется. — Долг, — он выплюнул это слово, словно горсть пепла. — Жалкое основание для жизни. Когда он наконец подошел к постели, в его движениях не осталось ничего, кроме холодной, почти клинической отстраненности. Он разделся, не поворачиваясь к тебе лицом, и когда скользнул под тяжелые меха, жар, исходивший от его тела, показался тебе просто невыносимым. Но стоило ему прикоснуться к тебе, как тревога этой ночи приняла резкий, совершенно неожиданный оборот. Он был человеком, который, казалось, до смерти боялся собственной силы. Он касался изгиба твоего плеча так, словно ты была изваяна из выдувного стекла. Его поцелуй был робким, почти вопросительным. В нем не было страсти – лишь глубокое, гнетущее чувство долга, от которого сердце сжималось в груди так болезненно, как ты и представить себе не могла. Он был нежен – да, но это была нежность, порожденная отчуждением. Он исполнял свой супружеский долг с мрачной, сосредоточенной решимостью, а когда всё было кончено, отвернулся к стене и лежал так, глядя в потолок, пока не взошло солнце. С той ночи всё пошло по заведенному порядку. Тебя перевезли в Летний Замок – его родовое гнездо; место, которое казалось тебе чересчур жарким и чересчур прекрасным. Мейкар стал в твоей жизни призраком. Он был человеком распорядка и стали. Он поднимался с постели еще до рассвета, чтобы тренироваться до тех пор, пока мышцы не начинали гореть от усталости. Дни напролет он проводил, зарывшись в счета и отчеты, пытаясь доказать отцу – который его почти не замечал, – что именно он является самым компетентным управителем во всех Семи Королевствах. Ты же, в свою очередь, стала безупречной Леди Летнего Замка. Ты управляла слугами с холодной, истинно северной эффективностью, от которой их бросало в дрожь. Ты следила за тем, чтобы кладовые были полны, а книги доходов и расходов – сведены с точностью до последнего медяка. Ты носила цвета Таргариенов, но волосы по-прежнему укладывала в тугие, замысловатые косы – так, как принято у девушек в Винтерфелле. Вы были двумя чужими людьми, делящими одну крепость. Ты видела его лишь за ужином – там, где все разговоры сводились к ценам на зерно или новостям со Ступеней. Он был саркастичен; его остроумие напоминало зазубренный нож, которым он отсекал любые попытки сблизиться. — Сегодня приятная погода, мой принц, — могла бы ты сказать, пытаясь перекинуть мост через разделяющую вас пропасть. — Погода – это лишь отвлечение для тех, кому больше нечем заняться, кроме как пялиться в небо, — отвечал он, не отрывая глаз от своей тарелки. И всё же, несмотря на холод, царивший между вами, в почве твоего одиночества начало пускать корни одно коварное чувство. Ты ловила себя на том, что наблюдаешь за ним с галереи, выходящей во двор: следишь за его движениями, за суровой грацией его боя, за тем, как он вытирал пот со лба предплечьем – толстым, словно ствол дерева. Вам полюбилась его честность. При дворе, полном лжецов, Мейкар был незыблемой скалой истины. Да, он был ворчлив. Он был колюч и подвержен мрачным перепадам настроения, что длились по нескольку дней, но он был надежен. И ты осознала – с острым уколом северной гордости, что больше не желаешь спокойного, нежного брака. Ты жаждала того огня, который он столь явно пытался от тебя скрыть.

***

Четвертая луна стояла в зените, и зной в Летнем Зале сменился удушливой, тяжелой духотой, от которой твоя северная кровь казалась густой и вязкой в ​​жилах. Этим утром Принц был... иным. Всё началось в малой гостиной. Обычно Мейкар завтракал в тишине, столь плотной, что её можно было резать кинжалом, не отрывая глаз от отчетов. Но сегодня тяжелый стук его сапог по каменному полу выдавал явное беспокойство. Он садился, вставал, шагал к окну – и снова садился. — Каша комками! — рявкнул он, тыкая серебряной ложкой в ​​свою миску, словно в противника. Ты не подняла глаз от собственной тарелки; выражение твоего лица было холодным, словно иней. — Повар следовал тому же рецепту, что использует уже много лет, Мейкар. Быть может, это у вашего языка сегодня скверное настроение. — С моим языком всё в порядке, — огрызнулся он, но тут же умолк, желваки на его скулах заходили ходуном. Он задержал на тебе взгляд – на секунду дольше, чем следовало. — Вы снова надели это северное кружево. То, что серое. Оно выглядит... холодным. Ты замерла, не успев донести кусок хлеба до рта. Мейкар Таргариен не замечал кружев. Он замечал сталь, лошадей и прочность крепостных стен. — Оно дарит прохладу, милорд. Что здесь, в этой печи, которую вы именуете домом – сущая необходимость. — Хм. — Он углубился в свою кружку эля, но к картам так и не притронулся. — Я иду на тренировочный двор. Полагаю, к полудню солнце станет невыносимым. Вам же стоит... оставаться в тени. В садах. Или в библиотеке. — Мне нужно свести счета за прачечную, Мейкар, — ответила ты, прищурив глаза. — Я вполне способна сама справиться с солнцем. — Я и не говорил, что не способна, — проворчал он, с грохотом отодвигая стул – скрежет этот заставил твои зубы скрипнуть от раздражения. Он решительно направился к двери, но у самого порога остановился, положив руку на засов. Он оглянулся через плечо; глаза его были темны и непроницаемы. — В нижних хранилищах — новая партия мехов из Белой Гавани. Я велел перенести их в прохладную кладовую, чтобы они не испортились. Если хотите... взгляните на них. Или что вы там обычно делаете с мехами. Дверь захлопнулась прежде, чем ты успела ответить. Ты сидела в звенящей тишине, пребывая в полном недоумении. Мейкар специально решил упомянуть о мехах? Тот самый человек, который считал всё, что мягче варёной кожи, декадентской и бессмысленной тратой денег? На этом странности не закончились. В тот же день, во второй половине дня, ты находилась в библиотеке, ища утешения среди старых пергаментов и толстых каменных стен. Ты с головой ушла в изучение гроссбуха, когда тяжелый запах пота и раскаленного металла возвестил о его приходе. Он даже не помылся после тренировки. Он ничего не сказал. Он просто начал просматривать полки позади тебя, вытаскивая тяжелые фолианты и с ненужной силой запихивая их обратно. — Вы ищете какую-то конкретную историческую хронику, мой принц? — спросила ты, не оборачиваясь. — Или просто пытаетесь запугать книги, чтобы те покорились вашей воле? — Я ищу карту Севера, — ответил он; голос его прозвучал ближе, чем ты ожидала. Ты ощутила жар, исходивший от него – жар «крови дракона», которая, казалось, всегда была на десять градусов горячее твоей собственной. — Я вдруг понял, что не знаю расстояния между Винтерфеллом и Последним Очагом. — И с какой же стати вам это знать? — На случай... организации путей снабжения, — пробормотал он. Это была откровенная ложь. Мейкар Таргариен знал каждый путь снабжения во всех Семи Королевствах. Он подошел ближе, и его тень упала на твой гроссбух. Он потянулся через тебя, чтобы взять свиток, и его мощное предплечье скользнуло по твоему плечу, облаченному в шелк. Он не отстранился сразу. Он задержался на мгновение – на эту тяжелую, наэлектризованную секунду, когда ты могла слышать лишь хриплое дыхание. — Вы сидите здесь уже несколько часов, — произнес он; голос его опустился на октаву ниже, утратив свою привычную резкость. — Мейстер говорит, вы ничего не ели с самого утра. — Я не была голодна. — Вам следовало бы поесть, — сказал он, и на мгновение его сарказм улетучился, сменившись неприкрытым, неуклюжим раздражением. Он говорил словно человек, пытающийся изъясняться на языке, слов которого он не знал. — Вы и так уже слишком худая. Сильный порыв ветра унес бы вас обратно к Стене. — Это забота о моем здоровье, Мейкар? Или просто критика моей комплекции? — ты повернулась в кресле, глядя на него снизу вверх. Он смотрел на тебя сверху вниз; его брови были сведены в привычную угрюмую гримасу, но глаза с отчаянной, безмолвной пристальностью изучали твое лицо. Казалось, он хотел что-то сказать – зарычать, выкрикнуть или, быть может, просто подхватить тебя на руки и унести в королевское крыло. — Это критика, — резко бросил он; маска сварливого принца с грохотом встала на место, стоило ему заметить, что ты его разглядываешь. — Вы – Старк. Вы должны быть сделаны из более крепкого материала. Он резко развернулся на каблуках и вышел прочь, оставив после себя лишь аромат дыма от костра и согретой солнцем кожи. Ты прикоснулась к плечу – туда, где мгновением ранее тебя задела его рука. Сердце бешено колотилось о ребра, выбивая лихорадочный ритм. Он вел себя совершенно невыносимо. Он был саркастичен, груб и до странности чудаковат. И впервые за четыре луны тебя вдруг осенило. Он пытается. Своим собственным, надломленным, угловатым, закованным в броню способом – «Наковальня» пытался найти путь к твоему сердцу.

***

Солнце уже давно закатилось за горизонт, оставив Летний Замок во власти неугомонного стрекота цикад и гнетущего, тяжелого зноя. Внутри королевской опочивальни воздух был ничуть не легче. Мейкар лежал в постели уже добрых двадцать минут. Он пребывал в мрачном раздумье, полусидя и опираясь спиной о изголовье; его могучие руки были скрещены на обнаженной груди, и всем своим видом он напоминал горгулью, высеченную из вулканического камня. Ты сидела у туалетного столика; в отполированной серебряной спинке щетки, которой ты неспешно проводила по волосам, дрожало пламя свечи. Поглаживание. Еще. И еще. Ты действовала размеренно и сосредоточенно. Ты была Старком, и если в чем твои сородичи и знали толк, так это в ритуале сборов. С постели донесся тяжелый, раздраженный вздох. — Во имя Семерых! — прохрипел Мейкар; голос его звучал так, словно по дну пересохшего ручья волокли телегу. — Ты так и собираешься вычесывать каждый волосок по отдельности, пока не взойдет солнце, или же ты пытаешься отполировать собственный череп? Ты не обернулась. Ты даже не прервала своего занятия. — У меня густые волосы, Мейкар. В этой богом забытой сырости они постоянно путаются. Если я не приведу их в порядок, то проснусь похожей на одичалую. — Ты похожа на женщину, которая пытается уклониться от исполнения супружеского долга, — проворчал он. Он переменил позу, и тяжелый каркас кровати жалобно застонал под его огромным весом. — Прошло уже полчаса. Моя бабка за то время, что ты пялишься в это зеркало, успела бы родить трех драконов. — Значит, твоя бабка была весьма расторопной женщиной, а ты – весьма нетерпеливым мужчиной, — холодно ответила ты, наконец откладывая щетку, чтобы взять в руки гребень. — Если вид того, как я привожу себя в порядок, столь оскорбителен для твоей княжеской утонченности – закрой глаза и спи. — Лечь спать? — Мейкар издал резкий, саркастический смешок. — Как я, скажи на милость, должен спать под непрерывное “шурх-шурх-шурх” этой проклятой расчески? Словно заперли в одной комнате с гигантской мышью. Наконец ты обернулась; темные волосы ниспадали на одно плечо, словно шелковая завеса. Ты одарила его взглядом – тем самым, от которого на Севере олени замирали как вкопанные. — Прошу прощения, что мое существование доставляет вам столько шума, мой принц. Пожалуй, завтра я перенесу свои вещи в гостевое крыло. Слышала, тамошние мыши ведут себя куда тише. Челюсти Мейкара сжались – по его щеке пробежала та самая знакомая, ритмичная судорога мышцы. Он отбросил легкую льняную простыню и сел на край постели. В полумраке он казался пугающе огромным. — Не дури, — резко бросил он, хотя взгляд его задержался на изгибе твоей шеи. — Ни в какое гостевое крыло ты не переедешь. — Тогда перестань рычать, — парировала ты, снова поворачиваясь к зеркалу. — Я уже почти закончила. — Ты говорила это еще десять минут назад. — Он поднялся на ноги; его шаги были тяжелыми и решительными, когда он пересекал комнату. Он не остановился, пока не оказался прямо у тебя за спиной; жар его тела ощущался даже сквозь тонкую ткань твоей ночной рубашки. — Семь преисподних, женщина! Дай-ка это сюда. Прежде чем ты успела возразить, его крупная, мозолистая ладонь протянулась вперед и выхватила расческу из твоих пальцев. — Мейкар… — Сиди смирно, — прорычал он. Поначалу он действовал отнюдь не нежно. Он был человеком булавы, и движения его отличались грубоватой прямотой. Он сгреб в горсть твои волосы, словно конскую гриву, а лоб его избороздила свирепая, сосредоточенная гримаса. Он принялся расчесывать их – короткими, отрывистыми движениями. — Ты же меня скальпируешь! — прошипела ты, морщась, когда расческа застряла в узле. — Я просто пытаюсь ускорить процесс, — пробормотал он; голос его опустился в тот низкий, вибрирующий регистр, от которого у тебя всякий раз странно замирало сердце. — Ты самое упрямое создание из всех, что мне доводилось встречать. Хуже, чем железнорожденный мул. — А ты – сварливый сереброволосый идиот, — прошептала ты. — Я тот самый идиот, за которого ты вышла замуж, — парировал он, замедляя движения руки. Сарказм никуда не делся, но агрессия в его прикосновениях начала таять. Его пальцы скользнули по твоей голове. С внезапным, неожиданным терпением он распутал узелок у тебя на затылке. Ты наблюдала за ним в зеркале: лицо его по-прежнему искажала хмурая гримаса, но взгляд был прикован к твоим волосам с отчаянной, тихой сосредоточенностью. Вся горечь последних четырех лун – молчание, чувство долга, ощущение, будто вы два камня, трущихся друг о друга, но так и не высекающих искры, – казалось, сгустилась в тесном пространстве между вами. — Ты всё ещё мрачный, — тихо произнесла ты; ваши взгляды встретились в зеркальном отражении. — Я всегда мрачный, — буркнул он. Он с решительным стуком положил гребень на туалетный столик. — Вот. Готово. А теперь – ради Старых и Новых Богов! – мы можем отправиться спать? Он не стал дожидаться ответа. Наклонившись, он просунул руки тебе под мышки и поднял с кресла – словно ты весила не больше охапки хвороста. — Мейкар! — выдохнула ты, вскидывая руки и упираясь ладонями в его твердые плечи. — Замолчи, — пробормотал он, на мгновение – короткое, жадное мгновение – зарываясь лицом в изгиб твоей шеи. — Ты заставила меня ждать сорок минут. С меня хватит разговоров. Он понес тебя к постели; раздражение наконец уступило место пламени, которое он тщетно пытался погасить еще с вашей брачной ночи. Он опустил тебя на кровать. Не с отточенной грацией придворного любовника, а с грубой окончательностью солдата, сбрасывающего с плеч поклажу после изнурительного марш-броска. Веревочное основание кровати скрипнуло под тяжестью ваших тел, когда он забрался рядом с тобой, и матрас резко просел в его сторону. Наступившая тишина была оглушительной. Тишина сгустилась, нарушаемая лишь далеким, ритмичным стрекотанием сверчков. Мейкар лежал, застыв, словно покойник на погребальном костре: от его тела исходил жар, словно от раскаленной печи, но душой он оставался за стеной из острых, щербатых камней. Ты пошевелилась; шелк ночной сорочки тихо зашуршал о простыни. — Почему сегодня ты вел себя как одержимый, Мейкар? Он не двинулся с места. — Понятия не имею, о чем ты там бормочешь. Я вел себя как обычно. Быть может, от жары у тебя, северянки, наконец, мозги спеклись? — Ты говорил со мной о мехах, — возразила ты, поворачивая голову, чтобы рассмотреть резкий профиль его лица. — Ты проследовал за мной в библиотеку, чтобы расспросить о путях снабжения – о тех самых, которые знаешь наизусть с десяти лет. Ты... ты просто ходил за мной по пятам. Мейкар резко фыркнул. — Я проводил инвентаризацию. Если хозяйка дома слишком занята тем, что наводит лоск на свои волосы, и не замечает, в каком состоянии находятся кладовые, значит это должен сделать кто-то другой. А карты мне понадобились потому, что мейстер – дряхлый дурак, который перепутал все северные схемы. Это был вопрос логистики, и ничего более. — Логистики, — повторила ты сухим голосом. — А как насчет кружев? За завтраком у тебя было весьма твердое мнение о моих кружевах. — Это было уродство, — резко бросил он, наконец поворачивая голову, чтобы сквозь полумрак метнуть в тебя гневный взгляд. — Выглядело хлипко. Словно наряд, который какая-нибудь Тирелл надела бы на садовую вечеринку. Если уж ты представляешь этот Дом, то должна выглядеть так, словно тебя не сдует первым же легким ветерком. Это была критика твоего гардероба, а вовсе не признание в какой-то великой внутренней борьбе. — Ты ужасный лжец, Мейкар. — А ты – невыносимая заноза! — отпарировал он; его челюсти сжались так сильно, что ты услышала, как хрустнули кости. — И это мне теперь предстоит каждую ночь? Допрос с пристрастием по поводу каждого моего шага? Знал бы я, что Старки такие болтливые, попросил бы отца женить меня на Безмолвной Сестре. — Ты просто искал повод быть рядом со мной, — сказала ты, пропуская мимо ушей его колкость. Это была правда – ты чувствовала это по тому, как под твоей ладонью учащенно забился его пульс. — Весь день. Ты был угрюм, язвителен и совершенно невыносим, ​​но из комнаты так и не вышел. Ни разу. Мейкар снова умолк. На этот раз это было молчание не от скуки. Это было молчание человека, загнанного в угол, который решал: броситься в атаку или обратиться в бегство. — Во дворе было пыльно, — наконец пробормотал он, и голос его перешел в низкое, оборонительное рычание. — А в зале Совета пахло старым пергаментом Эйриса. В малой гостиной же было... прохладнее. Вот и всё. — В малой гостиной стояла невыносимая духота, Мейкар. — Значит, у меня жар! — рявкнул он, резко переворачиваясь на бок – спиной к тебе, и с силой натягивая на себя простыни. — Спи уже, женщина. А не то я решу, что гостевое крыло – это, пожалуй, и впрямь райское место, полное тишины и покоя. Стена его спины казалась огромной – сплошной рельеф из твердых мышц. Но на этот раз ты не позволила ему снова укрыться в своем угрюмом молчании. Ты протянула руку, прижав плоскую ладонь к горячей лопатке, и почувствовала, как он вздрогнул – резкий, словно электрический разряд, толчок неожиданности, который он тут же попытался скрыть низким рычанием. — Клянусь молотом Кузнеца: если ты сейчас же меня не отпустишь… — Или что? — бросила ты вызов, понизив голос, но сохранив в нём твердость. Ты крепко схватила его за плечо, впиваясь пальцами в напряженные трапециевидные мышцы, и потянула на себя. Это было всё равно что пытаться сдвинуть с места гору, но в конце концов гора уступила. Он перекатился на бок, поворачиваясь к тебе лицом; выражение его лица было маской чистейшей, неприкрытой ворчливости. Даже в полумраке ты видела, как яростно сдвинулись у него брови. — Ты самое невыносимое создание во всех Семи Королевствах, — прохрипел он; голос его был густым от смеси усталости и сдерживаемого жара. — Вы, северяне, что – вообще не понимаете, что такое отдых? Или тебе просто нравится слушать собственный голос больше, чем перспектива спокойно провести ночь? — Мне нравится правда, Мейкар, — ответила ты, перемещая руку с его плеча на шею – туда, где пульс отбивал ритм, словно боевой барабан. — А правда в том, что ты весь день ходил вокруг меня кругами, словно зверь в клетке, потому что просто не знал, как попросить об этом. — Чего попросить? Головной боли? Потому что это всё, что ты мне сейчас обеспечиваешь, — резко бросил он, хотя и не отстранился от твоего прикосновения. Его глаза сузились; взгляд метнулся к твоим губам, а затем вернулся к глазам – с напряженной, полной досады силой. — Я принц крови. Я не хожу кругами. Я просто... Ты не дала ему закончить эту ложь. Ты подалась вперед, преодолевая разделявшее вас небольшое расстояние, и крепко прижалась губами к его губам. Эффект был мгновенным. Саркастическая реплика, которую он уже готовил, замерла у него в горле, сменившись резким, прерывистым вздохом. «Наковальня» умолк. На одно биение сердца он замер совершенно неподвижно – словно был потрясен тем, что у тебя хватило дерзости столь эффективно его заткнуть. Затем напряжение изменилось. Оно не исчезло совсем, но сменило характер: от солдатской скованности перешло в отчаянную, тяжелую жажду человека, долгое время изнывавшего от голода во тьме. Его рука – до того сжатая в кулак и упертая в матрас – поднялась и легла тебе на затылок. Его пальцы запутались в волосах, которые ты так долго расчесывала; хватка была собственнической и непреклонной. Этот поцелуй был подобен зиме Старков – яростный, требовательный и честный. Когда ты наконец отстранилась, лишь на пару сантиметров, его глаза всё ещё были закрыты, а лоб покоился на твоем. Сарказм исчез. Вся ворчливость сгорела в огне этого мгновения. Он просто дышал – его горячее дыхание обжигало твою кожу. — Тише, Мейкар, — прошептала ты, касаясь губами его губ. — Я ничего... и не говорил, — пробормотал он в ответ; голос его был надломлен и лишен привычной колкости. Он прижал тебя к себе всем телом; его мощные руки наконец сомкнулись вокруг тебя – с силой, которая ощущалась не как клетка, а скорее как крепость. Он по-прежнему оставался самым сложным человеком из всех, кого ты когда-либо встречала, но сейчас, когда он уткнулся лицом тебе в изгиб шеи, тишина между Волком и Драконом наконец показалась тебе миром. Когда его губы во второй раз нашли твои, последние остатки его притворства рассыпались в прах. Это не было ни робким, отстраненным касанием вашей брачной ночи, ни резким, защитным укусом человека, пытающегося выиграть спор. Это был обвал. Мейкар глухо застонал – низкий, гортанный звук, который, исходя из его груди, отдавался вибрацией в твоей; и внезапно вся тяжесть его тела навалилась на тебя. Он двигался с отчаянной, тяжелой настойчивостью; его крупные ладони обрамляли твое лицо, сжимая его почти до синяков – словно он пытался ухватиться за единственную вещь в этом мире, которая казалась ему настоящей. Он целовал тебя, как человек, который долго блуждал по пустыне и наконец наткнулся на живительный источник. Он хрипло шептал твое имя, касаясь губами твоих губ – имя, звучавшее одновременно и как молитва, и как проклятие. Больше он не сказал ни слова. Он просто не мог. Весь этот сарказм, все разговоры о логистике, все ворчание по поводу кружев – всё это было лишь плотиной, сдерживавшей этот напор чувств. Его руки скользнули вниз от твоего лица; огрубевшие ладони заскользили по тонкому льну твоей ночной сорочки. Он нашел твою талию, пальцами впиваясь в кожу сквозь ткань и притягивая тебя к себе – словно хотел, чтобы ваши кости срослись воедино. Ты чувствовала лихорадочный стук его сердца, прижатого к твоему собственному – дикий, сбивчивый ритм, вторящий твоему учащенному дыханию. Всякий раз, когда ты пыталась перевести дух, он тут же крал его обратно. На вкус он был как темное вино и соль, а пах кедром – тем самым деревом, которым он чистил свои доспехи. Он покусывал твою нижнюю губу, а затем ласково успокаивал её языком; движения его были неуклюжими, но исполненными такой ошеломляющей страсти, что ты невольно поджимала пальцы ног, утопая в тяжелых мехах под собой. — Ты... ты слишком много болтаешь, — пробормотал он хриплым, надломленным голосом, осыпая поцелуями твою челюсть и спускаясь к нежной коже за ухом. Его щетина жгла твое тело – грубое напоминание о том, какой он мужчина, но ты лишь запрокинула голову назад, открывая ему больший простор. — А ты, — выдохнула ты, запуская пальцы в его серебристо-белые волосы на затылке и притягивая его еще ближе, — говоришь слишком мало. Он издал резкий, отрывистый звук – смешок, который тут же утонул в изгибе твоей шеи, и в следующее мгновение его губы снова накрыли твои, жадные и ненасытные, как никогда прежде. Он был человеком, который всю свою жизнь оставался «запасным» – четвёртым сыном, тем, кто трудился в тени, пока его братья купались в лучах славы. Но здесь, во мраке вашей общей постели, он был единственным солнцем на твоём небосклоне. Он прижался к тебе с тяжёлой, беспокойной энергией; его колено скользнуло между твоими, а тело стало плотной, обжигающей тяжестью, что дарила тебе чувство устойчивости. — Не смотри на меня так завтра, — прошептал он; наконец открыв глаза, он впился взглядом в твой – взгляд тёмный, затуманенный яростным, собственническим жаром. — Как именно? — Сама знаешь как, — проворчал он, проводя большим пальцем по твоей припухшей нижней губе. Он попытался вновь натянуть на себя маску угрюмого принца, но рука его дрожала. — Словно ты меня разрушила. — Я тебя не разрушила, Мейкар, — ответила ты, притягивая его голову обратно к себе. — Я тебя просто нашла. Он не стал спорить. У него больше не осталось сарказма. Он просто вновь преодолел разделявшее вас расстояние, утопив твои слова в поцелуе. Тишину Летнего Замка разорвал грохот бури, разыгравшейся за пологом кровати. Мейкар больше не был ни принцем, ни воином – и уж точно не был безжизненной статуей. Он был мужчиной, одержимым голодом, который копился в нем долгих четыре луны одиночества. Когда он наконец сдернул с твоих плеч льняную ночную рубашку, его дыхание прервалось – резкий, рваный звук, пронзивший тишину. Его глаза, пылавшие с пугающей силой, жадно скользили по твоему телу, словно он впервые в жизни – после целой вечности, проведенной в темнице – увидел солнце. — Боги, — прорычал он сквозь зубы; этот низкий, хриплый звук был чистым выражением бессильной ярости. — Будь проклят и Север, и Корона, и каждый глупец, что удерживал меня вдали от тебя. Он обрушился на тебя всей своей тяжестью – словно падающая гора. Его руки были повсюду; они дрожали от усилия – от страха причинить тебе боль, нечаянно сломать тебя. Нежность вашей брачной ночи была лишь маской долга. Сейчас же перед тобой предстало истинное его естество – грубое, неотесанное железо его мужской сути. Он двигался в тебе с диким, отчаянным ритмом; его кожа горела, прижимаясь к твоей. Каждый раз, когда ты выгибалась ему навстречу, каждый раз, когда твои ногти впивались в тугие мышцы его спины, с его губ срывалась новая череда проклятий. Он проклинал твое упрямство, проклинал этот жар и проклинал то, как твои темные волосы, рассыпавшись по его подушкам, казались шелковой ловушкой. — Ты ведьма, — прорычал он тебе в ямочку на шее; его зубы скользнули по твоей коже – так близко, что казалось, он вот-вот укусит. — Холодная северная ведьма, подосланная, чтобы свести меня с ума. — Так позволь же себе сойти с ума, Мейкар. — выдохнула ты; твой голос сорвался, когда ты обвила ногами его талию, притягивая его еще глубже, усиливая это неистовое трение. Из его груди вырвался гортанный звук – рык, который он тут же заглушил, уткнувшись лицом тебе в шею. Он был совершенно обессилен. Человек, который гордился своей дисциплиной, который всю жизнь подчинялся суровому воинскому кодексу, теперь буквально разваливался на части. Он был неистов; его движения стали тяжелыми и неуклюжими – он стремился стать еще ближе к тебе, поглотить тебя целиком, похоронить в себе принца, уступив место лишь мужу. Он изголодался по звуку твоих стонов, по тому, как ты шептала его имя – не как титул, а как мольбу. Когда же он наконец вошел в тебя с последним, сокрушительным толчком, он зарылся лицом в твои волосы и произнес последнюю, задыхающуюся клятву – клятву, не имевшую ничего общего с вассальной верностью, но всецело посвященную женщине в его объятиях. — Моя, — прохрипел он; это слово отозвалось вибрацией в самых твоих костях. — Семь преисподних… ты – моя. Он рухнул на тебя всем телом; его сердце, словно пойманная в ловушку птица, бешено билось о твои ребра, а пот остывал в комнате, которую вдруг окутала прохлада. Он лежал на тебе – тяжелый, надежный; его лицо по-прежнему было скрыто в изгибе твоей шеи, а дыхание в темноте звучало прерывисто и громко.