Под его знаменами

      В комнате тепло. Пахнет мятным чаем, который разлили по кружкам, да так и оставили остывать на столе. На полу танцует полупрозрачный купол света от единственной свечи на комоде. Тишина. Только мягкие шаги Эрвина в углу, сортирующего документы по небольшим стопкам.       Леви сидит на краю кровати. Колени ватные после горячего душа. В голове беспорядок. Мысли крутятся в черепной коробке черным дымом. Он не чувствует запах мыла. Не чувствует гарь от спички, подожжённой для свечи.       В носу стоит запах крови. Густой, плотный, тяжелый. Под языком – металлический привкус. Кровь с рук давным-давно смыта, но он видит ее до сих пор. Костяшки покраснели от холодной воды и усилия, с каким он отстирывал кровь от формы, склонившись над тазом в прачечной. Кожа потрескалась и неприятно тянет.       Леви не может вдохнуть.       Кажется, он болен. Кажется, он умирает.       Леви стискивает челюсти и через силы проталкивает воздух в легкие. Боль в руках напоминает – он жив.       Он жив. Все еще. А вот десятки молодых кадетов, которые еще вчера со страхом поглядывали на него с плаца – уже нет.       Леви знает их имена. Помнит их лица. Среди них было много способных солдат. Среди них было много хороших людей.       Леви помогал грузить в телеги их холодные тела. Оторванные конечности. Проломленные головы.       Его форма пропиталась в крови. Он въезжал в город под капюшоном, надеясь, что никому не придет в голову заглядывать в лицо. По щекам текли багровые ручейки.       Столько молодых ребят гибнет на каждой экспедиции. Детей. Совсем глупых юнцов. А он все еще здесь. Собирает их останки, срывает нашивки, вглядывается в бледные лица для опознания трупов.       Эрвин бесшумно подходит ближе, а, может, Леви просто не слышит его из-за собственных мыслей. Эрвин опускается перед ним на одно колено и берет его холодные ладони в свои. Он держит его бережно. Слишком бережно для этого вечера в траурной тишине. Слишком бережно даже для комнаты, где есть лишь они одни.       Голубые глаза блестят от слез, которые никогда не вырвутся наружу. Эрвин смотрит на него так, будто молится. Будто видит над чужой головой нимб, которого ни один из них не достоин. Леви не может не смотреть в ответ, но в нем не осталось сил, чтобы заставить слова ворваться в теплый воздух комнаты.       Эрвин подносит его ладони к губам и невесомо целует стертые костяшки. Ладони, которые все еще воняют кровью. Ладони, которые сегодня не смогли никого спасти.       Эрвин прижимает чужие ладони к щеке и прикрывает глаза. Ищет поддержки. Ищет спасения.       Леви гладит его теплую щеку, стирая дорожки невидимых слез. Стирая призрачную кровь. Возможно, прикасается лишком нежно. Возможно, слишком ласково даже для комнаты, где находятся лишь они одни.       – Ты все сделал правильно, – глотку пережимает горький комок. – Ты сделал все, что мог.       Эрвин сжимает его руку и поворачивается, целомудренно целуя внутреннюю сторону ладони. Молчит. Дышит тепло, щекотно, едва слышно.       – Ты не виноват, – шепчет ему Леви.       Шепчет и себе. Отрезает сожаления. Отрезает эту боль, надеясь, что станет легче. Не сейчас, но когда-нибудь.       – Ты не виноват, – еще раз, еще тише.       Эрвин медленно поднимает веки. Трепещут светлые длинные ресницы. Израненный. Измученный. Почти отчаявшийся.       Он смотрит на Леви с надеждой и теплотой, в которой нет ни страха, ни сомнений. Смотрит так, будто в этот момент, в эту секунду отдает все, что у него есть. Смотрит так, будто шагает на эшафот.       Леви тянет ладонь и приглаживает морщинки меж бровей.       – Не думай, – умоляет. – Не жалей. Не хорони себя вместе с ними.       Эрвин вдыхает глубоко и устало. Его плечи сгорблены от тяжести ноши, от которой Леви никогда не сможет его избавить. Заглядывает в глаза, будто ждет просьбы вырвать свое сердце.       – Я люблю тебя, – говорит Эрвин, и его голос дрожит.       Леви прикрывает глаза и задыхается, чувствуя горький ком, вставший поперек глотки.       Пожалуйста, не надо.       Не говори этого.       Не говори.       Я знаю.       Но не надо.       Не сейчас. Не с таким видом, будто прощаешься.       – Я люблю тебя, – хрипит Эрвин в его ладонь и опускается лбом на колени.       Леви открывает глаза и смотрит на светлую макушку. Когда-то, кажется, в другой жизни, он бы непременно использовал этот момент, чтобы всадить клинок в чужую спину.       Сейчас он прикасается к коротким волоскам на задней стороне шеи и гладит против линии роста, вспоминая, как подстригал их этими же ладонями неделю назад. Сейчас он склоняется ниже и прижимается губами к чужой макушке, игнорируя подступающую дрожь.       Он никогда не произносил этих слов. Эти слишком личное. Близкое к сердцу. На свете нет ни одного человека, который мог бы услышать из его уст эти слова. Ни одного, кроме того, кто сейчас обнимает его колени и склоняет голову, словно принося себя в жертву.       В этих словах нет смысла. В них слишком много того, что Леви не может обещать. И слишком мало того, на что он готов пойти ради этого человека. В этой фразе нет слова «всегда». Эти слова не могут объяснить, что Леви готов перевернуть весь мир с ног на голову, если его попросят. Эти слова не могут объяснить, что чувства, которые ломают его изнутри, находятся не только в груди. Это не эмоция.       Это дорога, по которой он идет.       Воздух, который он вдыхает. Кровь в его венах. Невидимый клинок под ребрами.       Это исповедь.       Почти молитва. Декларация о поражении. Справка о смерти, замерший пульс. Тишина в пустой грудине.       Это обещание.       Никогда не проигрывать, пока над головой вьются его знамена.       – Мы все еще живы, Эрвин, – хрипит Леви в полумрак комнаты.       Они все еще тут. Леви все еще может найти смысл в этом жестоком мире, хоть и кажется, что это абсолютное безумие. Может ладонями, красными от невидимой крови, гладить горячую скулу. Может сжимать в руке клинки и стоять на передовой, отдавая себя за общую мечту.       Может проглатывать так и не высказанное «люблю», отдающее кровью на языке, и произносить родное имя, зная, что на него есть, кому откликнуться.