Генератор во плоти

О, ну конечно, значит, теперь служитель Храма должен ещё и убирать труп космодесантника? Вот уж спасибо. Святейший Пьер Кошон, недовольно сведя брови, скептически разглядывает распростёртое перед ним тело, закованное в усиленный бронёй тяжёлый скафандр. И, между прочим, не французского образца. Разумеется, Храм — нейтральная территория, по крайней мере, для представителей христианских миров. И всё же… Мёртвый англичанин, и, судя по знакам различия, не из последних. Проблем не оберёшься. И ему показалось или грудная клетка только что шевельнулась? О, во имя Троицы Святой, с этой бронёй ничего не понять! Брезгливо поморщившись, он поддёргивает край сутаны и опускается на колени. Да, в самом деле. О, час от часу не легче! Пьер смотрит на полыхающее в полнеба зарево. Никто из служек в здравом уме и не подумает сунуться сюда, даже в присутствии епископа, а одному ему эту махину не поднять. Проклятый англичанин. Знать бы, как снимаются их скафандры. Святейший Пьер Кошон осторожно ведёт затянутыми в перчатку пальцами по краю зеркального визора. Тонкая сенсорная панель отделена от остальной поверхности щелью тоньше волоса, а на вид неотличима вовсе. Поколебавшись, Кошон всё же снимает перчатку. Как бы чувствительна она ни была, но наверняка аварийная панель настроена реагировать на папиллярный узор, присущий исключительно гуманоидам. Он осторожно прижимает палец к верхнему краю панели, вдавливая в углубление, и стекло визора с едва слышным звуком уезжает в нижнюю часть шлема, открывая залитое кровью лицо. Англичанин смотрит на Пьера Кошона со счастливой улыбкой. Зрачки расширены так сильно, что почти закрывают радужку. — Ангел мой… — хрипит англичанин. На его губах пузырится кровь. — Нет, — сухо отвечает Пьер Кошон и нажимает на панель снова, но шлем, треснувший по задней поверхности, барахлит, и стекло становится на место мучительно медленно, и всё это время восторженный немигающий взгляд направлен Кошону в лицо. Когда визор наконец закрывает его, святейший Пьер Кошон выдыхает. Первым делом… что ж, первым делом нужно убрать англичанина отсюда и убраться самому. Защитное поле, окружающее Храм, сдерживает тварей, а сам епископ — мощнейший его генератор во плоти. Но поле не спасёт от случайно прилетевшего осколка. Или от свалившегося на голову космодесантника. Он трёт виски. Снимать искорёженный скафандр придётся внутри. Судя по безумному взгляду англичанина, система обезболивания дала сбой, спровоцировав слишком сильный выброс вещества в кровь. Воистину, повезло, что скафандр обездвижил его, не давая вскочить и броситься обратно в бой! Очевидно, суровая гримаса епископа пугает служек больше, чем адские чудовища. Пьер Кошон позволяет себе испытать мимолётное умиротворение, глядя, как они неуклюже протаскивают космодесантника в открытые двери Храма. За спиной, у самого края поля, ревёт разбушевавшееся пламя. Кошон оборачивается на мгновение, прежде чем тяжёлая дверь задвинется за ним, и смотрит прямо в глаза чужеродной твари — если только он верно сумел угадать, где у неё глаза.

***

Англичанин приходит в себя долгие часы спустя: после того, как система очищения избавляет его кровь от переизбытка впрыснутой скафандром смеси, доводящей до экстаза, а следом от введённого уже в Храме снотворного. Он приподнимается на локтях, но тут же оседает обратно и только вертит головой в тяжёлом шлеме. — Мы сняли с вас скафандр, — негромко, но чётко говорит Пьер Кошон, склонившись над ним так, чтобы его было видно через стекло визора. — Кроме… Договорить он не успевает: англичанин, очевидно, отдаёт мысленную команду, и шлем со множеством коротких щелчков складывается, обретая в итоге форму тонкого кольца вокруг шеи. Англичанин ухмыляется, и подсохшая кровавая корка трескается в уголках его губ. Пьер Кошон утомлённо вздыхает и массирует виски. — Прекрасно, мессир, — постным голосом говорит он, стараясь не выдать раздражения — выходит плохо. — Однако в следующий раз потрудитесь дослушать. Мы не стали снимать с вас шлем не потому, что не изыскали способа, а потому как не были уверены, что его осколки, застрявшие в ране, не отрежут вам половину головы. Впрочем, как я вижу, потеря была бы не велика. Пока подоспевший медик с помощью микропинцета удаляет мельчайшие осколки из неглубокой раны на затылке, Пьер Кошон подаёт англичанину мокрое полотенце. Тот обтирает лицо и внимательно смотрит на епископа. — Не так уж я и ошибся, — говорит он. И снова ухмыляется. — Вы в самом деле подобны ангелу. Святейший епископ досадливо хмурится. — Пьер Кошон, Божьей милостью епископ Храма, — сухо представляется он и подаёт руку с перстнем для поцелуя. По случайной ли неловкости, вызванной ранением, специально ли, но англичанин мажет мимо перстня. Прикосновение его губ сухое и горячее даже сквозь перчатку. — Джон Тэлбот, маршал, — отвечает он, опуская всевозможные звания и титулы. И так они знакомятся.

***

Пытаться покинуть Храм сейчас, во время наступления, — сущее безумие. Джон Тэлбот, пожав плечами, передаёт свои координаты, получает приказ дожидаться резервов на месте и остаётся. Вестимо, чтобы испытывать терпение святейшего Кошона. Устав от бесчисленных комментариев о том, насколько безбожно устарели все коммуникации Храма, как дурно Франция заботится о своих святынях, и прочая, и прочая, и прочая, Кошон раздражённо предлагает Тэлботу заняться починкой самостоятельно. К его удивлению, англичанин действительно берётся за дело. Впрочем, замолчать это его не вынуждает. Отнюдь. В свободное время он чинит свой скафандр, и святейший Пьер Кошон, конечно, уделил бы английским новшествам больше времени — будь оно у него. Когда несколько оборотов спустя Джон Тэлбот неслышным, кошачьим шагом проскальзывает в его покои, Кошон поднимается из-за стола. Уже очень поздно, а у него так и не нашлось решения вопроса, что делать с подходящими к концу запасами искусственного белка, одной из важнейших основ любой питательной смеси. Невозможно сказать, когда будут восстановлены пути поставок, а прошлый грузовой крейсер задержался, и вот… — Вы пришли попрощаться? — спрашивает Пьер Кошон, потирая зудящие глаза. Джон Тэлбот осторожно огибает стол, становится у него за спиной и кладёт подбородок на плечо. — Нет, Ваше Преосвященство, — вкрадчиво мурлычет он. — Я пришёл вовсе не за этим. Кошон цепенеет, когда ловкие пальцы сноровисто распускают пояс его одеяний — будто маршал всю жизнь имел дело с обычными узлами, а не с надёжными магнитными тросами. В голове у него пробегает тысяча мыслей, но фокусируется он только на одной. — И что же вы будете делать, если падёт защитное поле? — наигранно сварливо спрашивает Кошон. Руки на мгновение замирают. Тэлбот обнимает его за талию и постукивает пальцами одной руки по тонкой металлической полоске на запястье другой — компактно упрятанному скафандру. — Полагаю, вынесу вас из горящего Храма на руках, Ваше Преосвященство. Может быть, Пьер Кошон — слабовольный дурак. Может быть, он так страшно, невыносимо устал. А может быть, просто никто и никогда даже в шутку не говорил ему таких слов. В любом случае — он сдаётся. И в момент, когда они оба замирают в тишине, стараясь унять колотящиеся сердца, но не слышат ни треска опадающего поля, ни торжествующего рёва адских чудищ, Джон Тэлбот трётся носом о шею Пьера Кошона и доверительно шепчет: — Я же говорил, что вы — ангел.

***

— Как, ещё раз, это произошло? — медленно переспрашивает Кошон. Джон Тэлбот отвлекается от изучения инопланетного орудия, то ли оплавленного до состояния дымящегося бесформенного комка, то ли изначально имеющего такой вид, и подаёт святейшему епископу руку, помогая перешагнуть исходящую паром вонючую лужицу кислотной крови. — Через два такта после начала нового оборота, — послушно повторяет диакон, — защитное поле внезапно расширилось на новые территории. Враг понёс крупные потери, пока не подсчитанные нами в связи с трудностями восприятия… анатомии, и спешно отступил. Неясно, думает Пьер Кошон, что будет хуже. Если он покраснеет или если Джон Тэлбот начнёт смеяться. — Как вы спали, Ваше Преосвященство? — заботливо спрашивает у него Тэлбот, и это едва ли лучше хохота. — Вы же всё равно что батарейка для поля, разве нет? Может быть, стоит чаще проводить ночи так, как сегодня? В глазах у маршала пляшут твари похуже тех, что кусками раскиданы вокруг. Оживившийся диакон согласно кивает, явно всерьёз рассматривая версию связи размеров поля и крепкого сна святейшего епископа. Как же он ошибается.