Романы - неэффективная трата времени

Жаркий летний день протекал неспешно. После завтрака, проведённого в одиночестве, я отправился на утренний обход немногочисленных пациентов. Вернувшись домой, так и не сумел найти интересное занятие и проспал несколько часов, проснувшись аккурат к обеду. В гостиной было тихо, только изредка из открытого настежь окна задувал лёгкий ветерок и был слышен звон столовых приборов, которые так усердно раскладывала миссис Хадсон. Лондонский зной вынудил меня снять пиджак, а следом за ним и жилет. Домовладелица, разобравшись с посудой, покинула гостиную с той же лёгкостью, с какой появилась. Я взглянул на карманные часы и ответ на возникший вопрос пришёл в ту же секунду — Холмс впервые за день вышел из своей спальни в домашней одежде, судя по всему, не обременённый работой. На нём был подпоясанный шёлковый халат и ни намёка на ночную рубашку под ним. Я молча окинул детектива взглядом и, несмотря на всю предосудительность его внешнего вида, испытал невольную зависть. Всё же, подобные бунтарские проявления Холмса хотя бы спасали его от жары. Мой друг с удовольствием присоединился к трапезе, но больше внимания уделил бутылке холодного виски, нежели ростбифу. Я же, проголодавшийся после дневного сна, внимательно слушал его рассказы о том, что инспекторы Скотланд-Ярда справляются с работой самостоятельно. Не расстроило Холмса и известие о том, что среди утренней почты я не нашёл интересных обращений. Из этого следовал неоднозначный вывод — сегодня нас вряд ли кто-то потревожит. Что ж, бывали на Бейкер-стрит и такие дни, когда я не сетовал на чрезмерный поток клиентов, а детектив после нескольких часов, проведённых за лабораторным оборудованием, пытался увести свои мысли подальше от ящика, хранящего несессер со шприцом. Обед прошёл за непринуждённой беседой. Холмс сел в кресло, забивая послеобеденную трубку. Допивая остывший чай, я замер, прислушиваясь к тихим шагам квартирной хозяйки — она поднималась по лестнице. Взгляд мой быстро метнулся к другу, беспечно выпускающему облака табачного дыма, затем — к посуде. Я вздрогнул, поднялся изо стола и начал методично убирать тарелки и приборы на поднос. Детектив, заметивший мою суетливость, приподнял бровь и ухмыльнулся. Не обращая внимание на этот жест, я взял поднос и быстрым шагом направился к приоткрытой двери, поддел её носком туфли и вышел, едва не столкнувшись с миссис Хадсон. — Миссис Хадсон! — выпалил я несколько нервно. — Не переживайте, я как раз собирался всё унести. Возьмёте? Чудесно. Обед выше всяких похвал, благодарю. — Не стоило суетиться, доктор Уотсон, — сказала домовладелица, забирая поднос. — Видите ли, мистер Холмс там… в настоящий момент он проводит опыт, и там… пары, да. Поэтому не стоит рисковать вам… и вашей посуде, — сымпровизировал я. Женщина приняла мои отговорки, кратко кивнула и отправилась вниз. Безразличие Холмса к социальным нормам поставило меня в неловкое положение, но соврать в этой ситуации было куда лучшим вариантом, чем подпортить нашу репутацию перед хозяйкой. Даже в такой бытовой ситуации мне приходилось принимать весь удар на себя. Впрочем, в скором времени я не премину воспользоваться возможностью сделать другу замечание насчёт его неподобающих манер. В этом не будет моего личного укора, лишь попытка защитить миссис Хадсон от смущения, а Холмса — от её негодования. С чувством выполненного долга по спасению репутации, я вернулся в гостиную и, встав на пороге, издал театрально-возмущённый вздох. — Боюсь, Холмс, мы рискуем остаться без ужина, если вы и дальше будете противиться более кабинетному внешнему виду, — заметил я, вырывая друга из раздумий. — Иначе как мне объяснить миссис Хадсон эти затянувшиеся «опыты»? — Ни к чему было придумывать такую ненадёжную конспирацию, — хмыкнул детектив. — Наша домовладелица знает меня довольно давно, а потому она куда охотнее приняла бы на веру версию о том, что я занят сложным делом и мне помешает визит любого постороннего человека. Кроме вас, само собой. — По вашей версии, к ужину на стол накрывать буду я, верно? — я показательно упёр руки в бока, при этом не выражая значимого протеста. Настроение подсказывало мне, что этой шутке стоит подыграть, поскольку причины для конфликта решительно не было. — Я думаю, вы отлично справитесь с этой задачей. В противном случае, как вы заметили, мы останемся без ужина, — Холмс пожал плечами и принялся за трубку, показывая, что это было его последнее слово. Я обречённо вздохнул и развёл руками, не в силах противиться стальной невозмутимости Холмса. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Детектив наверняка ждал, что я продолжу полемику, но вместо этого я развернулся и направился к себе в комнату. Желание хоть чем-то себя занять привело меня к книжному шкафу. Несколько минут я выбирал интересный роман, но в итоге, не глядя на название, взял один из экземпляров беллетристики, коих в моей домашней библиотеке набралось немало. Атмосфера, царящая в гостиной, как нельзя кстати подходила для такого незамысловатого чтения, а потому я ни на секунду не задумался о том, чтобы остаться в спальне. Вооружившись книгой, я вернулся к Холмсу и сел в кресло. Сосед не терял времени в мою краткую отлучку — на круглом столике меж наших кресел стоял второй стакан с виски. Покрытый конденсатом сосуд привлёк внимание, маня прохладой янтарной жидкости. Детектив сидел так же беззаботно и потягивал свою порцию спиртного. Он кратко глянул на меня, пока я раздумывал над немым предложением выпить, и улыбнулся, когда я так же безмолвно согласился, сделав первый освежающий глоток. Лёгкий и неожиданно прохладный воздух, развевая полы тюля, ударил в нос, подкрепляя горечь виски. В этот момент я ощутил несказанное умиротворение. Не спеша, я принялся за чтение, найдя в книге закладку. Не имея воспоминаний о ранее прочитанном тексте, я открыл первую страницу и начал степенно погружаться в сюжет. Иногда я отвлекался и тянулся к стакану с горячительным. Холмс всё это время сидел неподвижно, только спустя полчаса изменив позу на более расслабленную. Насколько мне позволяло периферийное зрение, я заметил, что поясницей он упёрся в подлокотник, закинув обе ноги на противоположный. При этом его халат, повязанный уже не так туго, плавно скользнул по плечу, ниспадая. Я оторвался от книги, но, встретившись с Холмсом взглядом, тут же уткнулся в текст, смущаясь и борясь с желанием сделать очередное замечание. — Ваши романы, Уотсон… неэффективная трата времени, — вдруг послышался его голос, томный и с долей усмешки. — У вас есть подходящая альтернатива? — я тут же закрыл книгу, забыв про закладку. — Есть, — ответил детектив. — К примеру, моя компания. — Что ж, это действительно в разы увлекательнее чтения, — окончательно согласился я, откладывая роман на столик. — Предло́жите мне какую-нибудь загадку? Сосредоточив теперь всё внимание на Холмсе, я старательно поддерживал зрительный контакт. — Не всё в нашей с вами жизни строится на загадках и тайнах, — с видом выдающегося мыслителя произнёс он. — Мы можем просто поговорить. Не о криминале, преступниках и их жертвах. Как вы на это смотрите? — Положительно, — кивнул я. Книгу в руках заменил стакан. — Тогда я задам вопрос — чем вам не нравятся мои романы? — Они несколько… легкомысленны, — абстрактно ответил Холмс. — Без глубины сюжета. — Позвольте, но ведь тем они и хороши. Помогают отвлечься и, если хотите, забыться на время, — парировал я. Супротив моей воли возникла ассоциация с семипроцентным раствором кокаина, но эту мысль я решил не озвучивать. — Я понимаю, что вы далеки от понятия ценности подобного чтива, поскольку для вас ценность в ином, мы это много раз обсуждали. Но недавно у меня возникло предположение. К примеру, читая детективные истории, вы замечаете все сюжетные нестыковки и наперёд узнаёте, кто окажется преступником, не так ли? — Здесь вы не правы, мой дорогой друг, — детектив сделал последний глоток, осушая стакан до дна. — Я узнаю преступника и его мотивы задолго до того, как прочитаю первую строчку. — Нет, Холмс! — я напрягся и подался вперёд, заглядывая в его ясное лицо, пытаясь разглядеть иронию. — Вы не можете всерьёз утверждать это. Я сполна убедился в том что в вашей работе нет мистики — только анализ и внимание к деталям. Увольте, ведь вы не прорицатель! — Не прорицатель, — согласился Холмс, вопреки ожиданиям. — Но разве мне нужно читать рассказ, чтобы разгадать тайну, если прежде я собственнолично раскрыл преступление, в этом рассказе описанное? Я рассмеялся и, расслабившись, вновь откинулся на спинку. Чувствуя себя разыгранным, я ответил: — Это была шутка! Хотите сказать, что всё же читаете мои рассказы? Улыбнувшись, детектив пожал плечами и отвёл взгляд, как бы сознаваясь в одобряемой шалости. — Подтверждаю вашу гипотезу. В последнее время вы всё реже зачитываете свои труды вслух, тем не менее — единственная подобная литература, которая не заставляет меня скучать, это ваши рассказы. Мой друг медленно переменил позу, чтобы подняться. Держа свой пустой стакан, он подошёл ко мне с молчаливой просьбой. Под его чутким взором я допил порцию виски и отдал ему стакан. Через несколько мгновений он вернулся с полными чашами, одну передал мне и со своей вернулся в кресло. Плечо его при этом также оставалось неприкрытым. — Знаете, это тоже можно принять за шутку, — продолжил я. — В первый раз вы сказали, что я излишне романтизирую и приукрашиваю историю. В последующие — делали правки по тексту и просили сократить драматизм, убрав лишние подробности об участниках событий. — И вам не стоило заострять на этом внимание. Ваши публикации стали популярны посредством таких детальных описаний, моё же мнение изменилось, когда я понял, как важно иногда взглянуть на себя со стороны. Вашими глазами. Это… интересно. Увлекательно, — ответ Холмса застал меня врасплох. До сих пор я не понимал, пытается ли он меня разыграть. Все его убеждения и высказывания относительно моего писательства были опровергнуты. Спустя сотни страниц кропотливых заметок, художественных приёмов и годы освещения в прессе я получил признание от человека, о котором писал. По уровню сладости это ощущение не сравнится даже с первой утренней сигарой или выпечкой миссис Хадсон. — И как вам Холмс моими глазами? — выпалил я, не до конца ещё осознавая, что слова друга могли и не быть комплиментом. Детектив нахмурил брови, откинулся в кресле и вытянул босые ноги. Он задумчиво вперил взгляд в потолок, а я боялся услышать его ответ. Нередко в своих рассказах я освещал не лучшие его человеческие черты: вспыльчивость, эксцентричность, нервозность и отстраннёность, пагубные привычки. Но без этого он бы не был тем Холмсом, которого знаю я. Получился бы идеальный герой — без пороков и изъянов, доблестный рыцарь в доспехах на страже порядка. Таких полно в излюбленной мной беллетристике. Однако наша с ним жизнь — не глянцевый роман. Читатель ценит настоящего детектива — со своими причудами и слабостями. — Мне кажется, — заговорил Холмс после долгого молчания, — что он умнее, чем в действительности и почти никогда не ошибается. Более человечный. Глубоко одинокий. И, возможно вы не замечали при написании, но я для себя отмечаю, что он… красив. Я думал, что ничего уже не способно ввести меня в ступор. Детектив вовремя напомнил о том, что он умеет удивлять. И делать комплименты. — Вы… правда так считаете? — спросил я, ощущая нервную сухость во рту. Стакан с виски быстро пришёл на выручку. — Считаю ли я красивым Холмса, которого вы описываете? Да. Как уже говорилось, вы предпочитаете делать акцент и на тех деталях, что не важны в расследовании. Вы отмечаете скрипку и химические опыты, но они — не главный лейтмотив. Центром этих явлений всегда становится Холмс и его руки, которые заводят смычок над струнами, его улыбка за пеленой дыма из пробирки, потому что эксперимент удался, — детектив вскинул брови и отпил виски, глядя на меня. Он говорил о себе в третьем лице, словно редактор, озвучивающий рецензию к моим заметкам. Я же не находил подходящих слов, чтобы собрать воедино всё, что тугим узлом завязалось в груди и норовило лопнуть в любую секунду. Его высказывания не походили на упрёк и всё меньше были для меня похвалой. Я не понимал, к чему должен привести этот разговор. — Что вы хотите этим сказать? — с искренним недоумением произнёс я. — Ничего, мой дорогой Уотсон. Просто занимательное наблюдение, — играючи ответил Холмс, вертя в руках стакан. Наши с детективом мнения по поводу широкой публики были схожи, а потому я не нашёл ничего лучше, кроме как повторить сказанное им ранее. — Что ж, вы верно подметили элемент, принёсший популярность рассказам. Это то, что нужно широкой публике. Редкого человека удовлетворят простые факты. Сводки по делу можно прочитать в газетах, а среднестатистический читатель ждёт красочных описаний. Подробной правды. И я просто пишу то, что вижу. Меня успокоила и мысль о том, что анализу прочитанного Холмс не дал положительного или негативного окраса, пусть сперва я подумал, что он меня поощряет. — И это самое занимательное, Уотсон. Ваш выбор повествования… неоднозначен. Вы описываете происходящие события максимально точно, но с точки зрения личного восприятия. Вы сами выбираете ракурс. И ваши ракурсы… весьма красноречивы, — уголки губ детектива дрогнули в улыбке. Я не заметил, как спиртное в наших бокалах кончилось. Горький виски пился на удивление легко, опьяняя постепенно, волнами. Нить повествования Холмса терялась и таяла на моих глазах. Привычная логика его речи пропала, он говорил расплывчато, загадками. Каждая новая фраза была метафорой, уводящей меня далеко от сути сказанного. На мой глубокий вздох Холмс только хмыкнул и снова поднялся. Он медленно прошёл мимо. Развевающиеся полы халата привлекли мой взгляд. Бледные икры под этим халатом казались куда привлекательнее. Я хотел было протянуть свой стакан Холмсу, но он не намеревался его забирать. Только дошёл до буфета, взял бутылку и снова оказался у моего кресла. Я поджимал губы, не в силах дать достойный ответ на его рассуждения касаемо выбора повествования и ракурса. Смотрел на него снизу вверх, пока он наполнял мой бокал. Детектив не произнёс и слова. Сел в кресло, судя по всему, недовольный своим положением в нём. Как и в первый раз уткнулся спиной в один подлокотник, на противоположный закинул ноги. Я смотрел на Холмса неотрывно, находя забавное сходство с котом. Эти животные также долго мнутся на одном месте, чтобы устроиться поудобнее. Своеобразный ритуал заставил меня ухмыльнутся, но друг не отреагировал на это. Когда «приготовления» закончились, он долил себе виски и как-то замысловато изогнулся, чтобы поставить пустую бутылку на пол. Из-за такого наклона стакан с виски дрогнул, суля содержимому пролиться. Благо, не на халат и не на пол. Янтарная капля стекла по хрусталю на его большой палец. Я не отводил взгляда, как заворожённый. Мне показалось забавным перспектива того, что детективу придётся встать сразу же после того, как он сел, чтобы вытереть руку. Вопреки ожиданиям он этого не сделал. Аккуратно взяв стакан в другую руку, Холмс неспешно облизал большой палец. Затем поднёс стакан к лицу и кончиком языка слизал каплю виски, довёл до самого края и сделал глоток. Я поймал себя на мысли о том, как двусмысленно выглядел этот жест. Следом за этим я подумал, что куда двусмысленнее выглядело моё пристальное наблюдение за этим. Словно чувствуя моё напряжение, детектив взглянул на меня и улыбнулся. Я стушевался, неожиданно находя узор на ковре крайне интересным для детального рассмотрения. От пересечения взглядов жар мгновенно разлился по всему телу, пальцы покалывало, а сердце ощутимо билось в груди. — Любопытно, как бы вы описали этот момент? — вдруг спросил Холмс. — Что бы предоставили вниманию читателей? Пустую бутылку, шум за окном или невыносимую жару? Я почувствовал укол провокации. Он точно знал, на чём было сосредоточено моё внимание секунды назад и решил подшутить над этим. Что ж, я тоже был горазд шутить. — Я бы точно упомянул, что вы отвлекли меня от чтения, чтобы завести этот странный диалог. В моих рассказах никогда бы не появилась столь откровенная сцена. Холмс, языком проводящий по кромке стакана, был не для читателей. Он был для меня. Для самого преданного зрителя, разморённого очередной порцией виски и его внешним видом. Моя персональная привилегия, радость от которой смешивалась с густым смущением. — Вы можете вернуться к роману, — отмахнулся детектив и сделал очередной глоток. — Но разве эта маленькая история может закончиться так предсказуемо? Я промолчал. Незримый набат ударил в виски в попытке заставить меня прислушаться к здравому смыслу. Куда охотнее я прислушивался к иным ощущениям. На улице медленно холодело и эту благую весть принёс с собой лёгкий ветер, пробравшийся в окно гостиной, но легче от этого не становилось. Внутри меня бурлил жаркий вулкан — смесь виски и собственных чувств. Конечно, вернуться к чтению было вполне приемлемым решением. Но не для меня. Не сейчас, когда Холмс, смотрящий на меня расслабленным с пьяной поволокой взглядом, открыт и лёгок. Каждой фразой и каждым жестом он заигрывал со мной. Это были маленькие кирпичики замысловатой стратегии, понятной ему одному. К собственному изумлению, я не испытывал и толики возмущения от того, что детектив втягивает меня в потенциально опасную игру. Я видел всё, чем он так упорно пытался привлечь моё внимание. И мне это нравилось. — Маленькая история… — задумчиво произнёс я, отрываясь от созерцания ковёрного узора. — Вы сказали про красноречивые ракурсы, но я не совсем понял… это правильно? Я хотел сказать, мои описания… Туман, окутавший мою хмельную голову, не дал мне закончить фразу. Алкоголь наконец-то дал о себе знать, заслоняя трезвый рассудок. Мне хотелось философствовать и смеяться, говорить о великом и вспоминать анекдоты. Продолжать наблюдать за детективом, который, прежде чем ответить, кончиком языка облизывает чувственные губы, зная, что я не упускаю это из виду, очевидно, вступая в многообещающую игру. — Не истина в последней инстанции, — Холмс наклонился, чтобы поставить стакан на пол. Тёмно-синий атлас халата заскользил от движения детектива. — Но это не плохо. Голая правда в ваших рассказах — это редкий и цепляющий фактор. Должен сказать, что мои ракурсы были бы несколько… иными. Вовремя вспомнив о своём фривольном виде, мой друг плавно поддел рукой ткань, скрывая оголённое острие плеча. Затем его рука поднялась выше, поправляя и без того идеальную укладку волос. Я не сдерживал пьяной улыбки, следя за манёврами тонких пальцев детектива. — Многие действия вашего героя — то есть меня — следствие, за которым сокрыты мотивы, вам неведомые, — продолжил Холмс, полами халата укрывая нагое колено. — Вы, как повествователь, теряете из виду то, что мои виртуозные пассажи зачастую не просто стимул мыслительного процесса, но желание успокоить ваши нервы, напряжённые после изнуряющего дня. Вы описываете мою улыбку, небезосновательно полагая, что она вызвана нужным цветом химикатов в пробирке, но я улыбаюсь вам, потому что вы пристально следите за каждым моим экспериментом. Улавливаете суть? Когда он закончил, я скептически повёл бровью и навалился на подлокотник, упираясь подбородком в ладонь. — Улавливаю, — согласился я. — Но откуда же мне было всё это знать? Когда я зачитываю черновой вариант рассказа, вы просите внести фактологические правки. А это… — Развивайте мысль, дорогой, — резко оживился детектив, выставляя указательный палец. — Почему я не прошу описывать мои подлинные эмоции? — Сантименты? — буркнул я, озвучивая самую очевидную причину. — Почему читатель никогда не видит сентиментального Холмса? — продолжал он. — Это… — я прикрыл глаза, мысленно стараясь найти словарь, в котором найдётся хоть один подходящий тезис. — Это личное. — Почему? — снова спросил детектив. Интонация его была полна задора. Я рассмеялся — легко и пьяно, чувствуя, как напряжение последних минут неохотно отпускает меня. — Потому что, — я театрально поднял палец, глядя в потолок, как бы ища причину, — не должен читатель знать полуобнажённого Холмса, который облизывает пальцы и стакан с виски на глазах у своего лучшего друга. Это, знаете ли, несколько подпортит репутацию не только гениального сыщика, но и его верного летописца. Представьте заголовок — «Шерлок Холмс: дедукция или разврат?». Детектив замер на мгновение, а затем заразительно расхохотался, запрокидывая голову и не заботясь о сползающем с плеча халате. Я тихо засмеялся в ответ, довольный удавшейся шуткой. Холмса редко можно было увидеть таким — искренним и несдержанным, до неприличия настоящим. — Уотсон, вы бесценны, — сказал он, выпрямляясь и всё ещё посмеиваясь. — Только что придумали заголовок для своего будущего романа. — Боже упаси, — я покачал головой и допил последнюю порцию виски. — Мир никогда не увидит этого романа. Миссис Хадсон сожжёт его в камине и выставит нас за дверь. — Значит, — Холмс хитро взглянул на меня, — вы никогда не опишете, как я облизываю… — Ради всего святого, — я выставил руку, останавливая друга. — Если вы продолжите в том же духе, мне станет совсем дурно. — А я продолжу, — смешливо ответил он. — Мне, видите ли, нравится, когда вы краснеете. Я открыл рот, чтобы возразить, но Холмс поднялся с кресла, заставляя меня забыть всё, что я хотел сказать. Он на секунду пошатнулся, напоминая о том, что мы безобразно пьяны. Затем собрался и медленно, с грацией, в которой можно было заподозрить театральное прошлое, обогнул столик и остановился сбоку от моего кресла. Я задрал голову, глядя на него снизу вверх, и снова почувствовал жар, своей тяжестью давящий на мою грудь и не позволяющий заговорить. — Вы не против? — с улыбкой спросил детектив, кладя ладонь на подлокотник рядом с моей рукой. Вместо ответа я качнул головой, боясь, что голос предательски дрогнет. Холмс опустился на подлокотник так же непринуждённо, как усаживался в кресло в кабинете Лестрейда, чтобы поведать ему очередную разгадку. Он сидел в опасной близости — его бедро почти касалось моего плеча, а босая ступня замерла в дюйме от моей ноги. Запах виски и хвойного одеколона Холмса ударял в нос с резкостью нашатырного спирта, но едва ли отрезвлял. — Так лучше? — осведомился друг, наклоняя голову. — Смотря для чего, — ухитрился выговорить я, передавая детективу стакан, который он без дополнительной просьбы отставил на столик. — Для разговора, — пожал плечами Холмс, но в этом жесте не было и тени небрежности. — Вы слишком далеко сидели. — И я прекрасно вас слышал, — заметил я, ощущая глупость своих слов. К такому очевидному намёку стоило отнестись более лукаво. — Устная речь — не единственный способ коммуникации, Уотсон, — Холмс подался ближе, положил руку на спинку кресла, ещё не касаясь меня. — Вы слышали что-нибудь о проксемике? — я нахмурился, и он продолжил. — Пространственные отношения между людьми. Выстраиваемая дистанция. — Ах, вот оно что, — хмыкнул я, внимая его объяснениям. — Да, друг мой. Невербальные средства общения нередко являют собой более значимый… Холмс прервал свою пламенную речь неожиданно — он откинулся на спинку кресла, но тут же спохватился, ведь у подлокотника спинки не было. Он чуть не потерял равновесие, а на лице застыла секундная неловкость. Я успел подхватить его за талию, притягивая ближе. Гораздо ближе, чем того требовало спасение от падения. Мы замерли в нелепой позе — детектив, полулёжа на моей руке, я — вцепившийся в него мёртвой хваткой. Мы смотрели друг на друга, переводя дыхание, а затем рассмеялись. Правую руку с его талии я не убрал, а левой вытер слёзы в уголках глаз, пробивающиеся от смеха. — Чёрт, — выдохнул Холмс. — Виски определённо влияет на координацию. — И на дедукцию, — всё ещё посмеивался я. Улыбка пропала с моих губ, когда я почувствовал разгорячённую кожу детектива под тонким атласом халата. Детектив сидел недвижимо, его рука была позади меня, музыкальные пальцы коснулись левого плеча. Я не видел этого, только почувствовал. Не мог оторваться от глаз Холмса, в расширенных зрачках которого тонула вся моя благопристойность. Свободная рука поднялась по моей непреклонной воле — пальцами я ухватился за край халата у шеи детектива, проводя по ткани, повёл руку вниз, раздвигая полы. Я остановился у пояса — небрежно повязанного и вставшего преградой на моём пути. Холмс шумно выдохнул, его живот дёрнулся под моими пальцами и я понял, что сам дрожу не меньше. Мой друг тоже перестал улыбаться. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескалось предвкушение, забывшее о стыде. Моя рука скользнула ниже, раздвигая тёмно-синий атлас, оголяя бледные ноги Холмса. Горячая ладонь легла на бедро. Я прикрыл глаза, наслаждаясь нежностью его кожи, вдыхая аромат одеколона, сжимая пальцы и чувствуя ответное напряжение детектива. — Мы оба пьяны, — тихо сказал я, скорее для проформы. — Безусловно, — легко согласился Холмс, накрывая своей ладонью мою, лежащую на его бедре. — Насколько это меняет дело? — Вероятно, не слишком сильно, — пальцы правой руки сжались на талии детектива, и мне захотелось взвыть от этой близости. — Иначе мы бы не зашли так далеко, — выдохнул я себе под нос. — Так далеко? — он приподнял бровь. — Мой дорогой Уотсон, мы всё ещё сидим в гостиной и ведём незамысловатую беседу. Всё, как в ваших… романах. — В моих романах, — я с трудом ворочал языком, — нет описаний того, как полуголый мужчина сидит на подлокотнике кресла, пока лучший друг оного сжимает его бедро. — Что ж, как я и сказал — неэффективная трата времени, — в глазах Холмса снова мелькнула усмешка, но тут же пропала, когда я усилил хватку. Он резко вздохнул, запрокидывая голову. Я видел, как пульсирует жилка на его шее. Халат распахнулся ещё ширее, вовсе покидая его плечи. Я отпустил его бедро, протянул руку и кончиками пальцев провёл по груди, задержался меж рёбер у сердца, чтобы вкусить учащённое биение. — Если мы продолжим… — мой голос звучал глухо и незнакомо. — Мы продолжим, — перебил он, выпрямляясь. — Но не здесь. Он поднялся с подлокотника, моя рука, недавно касающаяся его тела, упала в холодную пустоту. Холмс развернулся, и я замер, разглядывая его спину. Белоснежную, испещрённую родинками, с выступающими позвонками, ведущими вниз, к узкой талии, всё ещё сокрытой за спадающим халатом. Я опомнился и быстро подался вперёд, стараясь остановить друга, но ухватился лишь за атласный пояс. Детектив, издав тихий смешок, сделал шаг вперёд. Пояс остался в моей руке, а халат тёмно-синей лавиной наконец ниспал с его бёдер. Каждый последующий шаг в сторону спальни отдавался во мне неуёмной дрожью. Очарованный, я смотрел вслед удаляющемуся Холмсу. Он остановился у самой двери и обернулся, бросая на меня короткий, но вызывающий взгляд. Эта картина, живо сохранившаяся в воспоминаниях, была красочнее и интереснее любого романа, прочитанного и пережитого. Дверь в спальню приоткрылась и тут же скрыла детектива от меня. Я сидел, сжимая в кулаке атласный пояс. В гостиной стало невыносимо тихо и пусто. Из открытого окна доносился далёкий цокот копыт по мостовой и приглушённые голоса прохожих. Я оглянул комнату — закатное солнце красило стены в тёплый янтарь, и тени удлинялись, тянулись к двери спальни, как и каждая моя мысль. Я взглянул на пояс. Затем на приоткрытую дверь. И снова на пояс. — Чёрт с ним, — выдохнул я. Миссис Хадсон не имеет дурной привычки входить без стука. Она подаст ужин, когда я спущусь и попрошу её об этом. Но что-то подсказывало мне, что мы останемся без ужина, как я и предсказывал. С этими мыслями я встал — слишком резко. Ноги затекли то ли от количества выпитого, то ли от долгого сидения, то ли от возбуждения. Я быстро справился с этим недугом, оперевшись о столик. Несколько раз моргнул, глубоко вздохнул и выпрямился. Сделал первый шаг. Пол слегка покачивался под ногами, или я покачивался над полом — было не разобрать. Возник закономерный вопрос — как Холмсу, выпившему больше моего, удалось сохранить грацию и равновесие? Поразительный в своей природе человек, не иначе. Я перешагнул через халат, тёмной лужей оставшийся лежать подле кресла. Переливающаяся на полу ткань выглядела неправильно, но была наглядным доказательством того, что это не сон. Я сделал шаг. Ещё один. И ещё. Пояс до сих пор скользил между моих пальцев и я не мог заставить себя отпустить его. В спальне Холмса было темно — шторы задёрнуты, и только тонкая полоска света пробивалась сквозь неплотный стык. Дверь поддалась легко, впуская меня в его мрачные покои. Детектив стоял спиной ко мне. Он ждал моего прихода, но не обернулся. — Я думал, ваши сомнения продлятся дольше, — сказал он с усмешкой. — Я пьян, — глупая отговорка, не снимающая ответственности. Я переступил порог и прикрыл за собой дверь, не зная, что делать с поясом в моих руках. Холмс медленно повернулся. Его глаза блестели в полумраке и я старался не отрываться от них, поддерживать зрительный контакт, но взгляд мой рвался ниже — к шее, ключицам, торсу, тёмной дорожке волос, уходящей за кальсоны. — Удобное оправдание для нас двоих, — он сделал шаг ко мне. — Объяснение, — я покачал головой, и протянул ему пояс, не зная, зачем я вообще взял его с собой. — Завтра мы будем трезвы. — И будем делать вид, что ничего не произошло? — спросил он, принимая пояс из моих рук. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Горячие ладони детектива легли на мои плечи, вместе с мягким атласом, создавая ворох приятных и долгожданных ощущений. — Нам придётся, — ответил я, смущённый вопросом, в котором крылись последствия того, что ещё не случилось. — Перед миссис Хадсон. И перед клиентами. Перед всеми. — Вы не умеете врать, дорогой, — хмыкнул Холмс, утыкаясь в мой лоб своим. — Я умею недоговаривать. Ведь вы читали мои рассказы? — я обнял друга за талию, притягивая к себе. — Читал, — согласился детектив. Пояс выскользнул из-под его пальцев, скатываясь по моему плечу на пол. — И вы поняли, что всё время я ждал, когда мы… будем так близки? — я прикрыл глаза, предвкушая ответ. — Понял, — выдохнул он в мои губы. — И использовал в своих личных целях. — Вы великий детектив. Гений дедукции, — продолжил я. — Кто, кроме вас, станет читать между строк и откровенно соблазнять меня весь день, чтобы затем увести в свою спальню? Холмс как-то неоднозначно промычал в ответ. Возможно, он пытался остановить мой мысленной поток, но мне хотелось сказать это вслух, прежде чем наконец-то поцеловать его. Я сделал это осторожно и неуверенно, несмотря на то, что детектив был буквально у меня в руках. Просто касание губ, секундная проверка, возможность отступить. Но Холмс ответил жадно и нетерпеливо. Его руки заскользили выше — от плеч к шее, пальцы сжали волосы, сокращая всё мыслимое и немыслимое расстояние. Голой грудью он прижался к моей — всё ещё в рубашке — но я почувствовал сладкий жар, бешеный импульс, годы тоски и ожидания — такие же, как и мои. Поцелуй углубился, стал отчаянным и почти злым. Справедливое наказание за томные и полные недосказанности дни, когда я делал вид, что увлечён книгой, а он — размышлениями и игрой на скрипке. Мои руки заскользили по спине Холмса, по влажной коже и выступающим позвонкам, по ямочкам над поясницей. С дурманящим рвением он выгибался навстречу, тихо постанывая в мой рот. — Джон, — выдохнул он, на секунду отрываясь от моих губ, чтобы набрать воздуха и припасть снова. Ноги подкосились от собственного имени, сорвавшегося с его уст. Не «мой дорогой Уотсон», не «доктор Уотсон», а просто Джон. Последняя деталь пазла, вставшая точно на своё место. Он сделал шаг назад, вынуждая меня двинуться за ним. Не размыкая объятий мы подошли к краю кровати. Холмс качнулся назад, увлекая меня следом, и мы рухнули в прохладную темноту. Острота ощущений — его тело, тихий стон, пухлые губы и мои дрожащие руки, всё это было до боли настоящим. И я молился только об одном — если это сон, пусть он длится как можно дольше. Пусть он никогда не кончается. На столике в гостиной остался лежать мой недочитанный роман и пустой стакан. Рядом с креслом Холмса — бутылка из-под виски, последняя капля которого изменила всё. На полу — тёмно-синий атласный халат. Непобедимое оружие в умелых руках моего дорогого детектива. Новая глава моих рассказав о наших приключениях — здесь, в спальне. Глава, которую я никогда не напишу. И не потому, что романы — неэффективная трата времени. Просто некоторые рассказы не для широкой публики.